Porcelain Sweetness.

Тени плавали по мертвым стенам, размытые, словно акварель, разлитая неумелой рукой. Лунный свет пробирался сквозь обвалившиеся перекрытия, дробился осколками на сыром полу, цеплялся за разорванные куски ткани, которые лениво колыхались на сквозняке. Воздух был густым, наполненным запахом гнили и промозглой сырости, но они давно не замечали этого. Они привыкли. Ангелок стоял, опершись на полуразрушенную стену, и терпеливо ждал. Ночь звенела тишиной, той особенной, от которой мурашки бегут по коже, будто кто-то невидимый дышит тебе в затылок. Он знал, что Люци придет. Он всегда приходил. Эти встречи не были случайными. Никогда. Когда тяжелые шаги раздались совсем близко, Энджи даже не вздрогнул. Лишь когда его внезапно окутало что-то темное и одновременно теплое, он позволил себе улыбнуться — краем губ, едва заметно. Гавриил обернул его своими крыльями, так легко, так привычно. — Угадай кто, — голос его прозвучал глухо, приглушенно, как если бы он говорил через толщу воды. Другой же закатил глаза. Глупо. До безумия и дрожи в пальцах. Кто еще мог так делать? Чьи крылья были бы настолько тяжелыми, плотными, впитывающими чужие грехи? Чьи руки так неестественно уверенно ложились бы ему на плечи? Эти же крылья прижались плотнее, будто обнимая его, но было в этом что-то совсем неестественное, что-то неправильное. Энджи вдохнул, и запах крови, давно засохшей, въевшейся в перья, ударил ему в нос. Глаза греховного вспыхнули в темноте, пронзая. — Как ты так? — тихо спросил Энджи, но не получил ответа. Гавриил же двинулся резко, нервно, словно его подгоняли невидимые призраки. Его руки слишком прохладные. Нет, мертвецки ледяные — схватили Ангела за запястье, и он потянул его за собой. Куда? Он не знал. Знал только, что надо двигаться, иначе — тьма. Дома, что стояли в этом забытом богом месте, были полумертвы. Их стены словно обугленные кости, крыши — разорванные души, пронзенные гнилью времени. Они находили такие места, прятались в них, как звери, прильнув друг к другу в темноте. Один из этих домов даже стал их — на какое-то время. Люцифер приносил туда вещи, собирал их, будто мог создать хоть каплю уюта в этом аду.  Они сидели на полу, между ними — ничего, и в то же время слишком многое. Энджи опустил глаза, смотрел на изорванные перья, что были испачканы багровым. Его пальцы, такие чистые, такие тонкие, медленно скользили по краю крыла, словно очищая его. Это не первый раз, когда он видит Гавриила в таком состоянии. В такие моменты он лишь тащил его на реку рядом, не боясь прохладной воды. — Сядь, — тихо сказал он. И другой послушался. Святоша потянул его ближе, к воде. Она была словно черное зеркало, которое отражало дрожащие отблески луны. Тут они сидели почти каждую ночь, и тут же Ангел смывал с него все непозволительное. Он осторожно подцепил одно из перьев, жесткое, запачканное, смочил его в воде, и та на мгновение окрасилась темным, будто размытое чернилами проклятие. Капли скользили по его пальцам, стекали по перьям, но они никогда не становились полностью чистыми. Гавриил смотрел на него, не шевелясь, и другой лишь продолжил свое дело.  — Почему ты позволяешь мне это делать? — Неожиданный вопрос. Люци не ответил. Только чуть наклонил голову, касаясь его плеча, и закрыл глаза. Тишина. Шум воды. Только холодный ветер, несущий запах сырости и тлена. Река вяло катила свои черные воды, и в них отражалось бледное небо, размытое, беззвездное. Вода была холодной, но это не имело значения. Энджи чувствовал ледяные нити, пробегающие по коже, но его это не беспокоило. Они не были людьми. Они не чувствовали холода так, как обычные смертные. Они не могли заболеть, замерзнуть, испугаться простых вещей. Но даже так — иногда мороз касался их кожи так, будто мог проникнуть глубже, в самые кости, сковать движение. Ангелок опустил взгляд на свои руки — чистые, совсем не изменившиеся, не дрожащие. В них все ещё оставалось ощущение чужих перьев — влажных, жестких, с застарелыми пятнами, которые он пытался отмыть. Их нельзя было очистить полностью. Никогда. — Пошли, — тихо сказал Гавриил, и голос его был низким, будто слова вырывались сквозь слой усталости. Они направились обратно, в то, что можно было назвать домом, если отбросить все требования к реальному дому. Это место было полумертвым — с выбитыми окнами, с обгорелыми балками, с дрожащими тенями, что крались по углам, будто собирались в комки пустоты. Здесь пахло пылью и чем-то давним, забытым. Гавриил однажды случайно притащил плед — потрепанный, ворсистый, пахнущий чем-то чужим, чем-то, что не принадлежало им. Он укутал в него святошу, даже не спрашивая, просто накрыл его, как если бы это могло защитить. — Ты украл его, — бесцветно заметил Энджи, даже не двигаясь. — Возможно, — так же спокойно ответил тот. Святой слегка сжал плед пальцами. Он был странно теплым, возможно, потому, что только что был в руках другого. В этом месте всегда чувствовались чужие взгляды, будто стены здесь были не просто деревом и камнем, а чем-то большим. Они смотрели. Они ждали. — Они здесь, да? — тихо спросил тот. Греховный мягко коснулся его подбородка, заставляя поднять взгляд. — Они всегда рядом, — он сказал это так просто, будто речь шла о естественном законе, о небе над головой, о воде в реке. — Это иногда пугает, — выдохнул святоша. — Не бойся. Но это было нелегко. Иногда страх прорастал в нем незаметно, тонкими корнями, которые он не сразу замечал. Иногда он не мог понять, что страшнее — те сущности, что ждали во тьме, или сам демон, который держал его ближе, чем кто-либо другой. Нечистый потянул его к себе, укладывая на диван. Ангел оказался сверху, закутанный в этот украденный плед, ощущая чужое тепло. Разница в их росте была абсурдной, заметной, но она не имела значения. Лжец никогда не менял свою оболочку. Ему не нужно было. — Потому что мне так нравится? — тихо спрашивал Энджи, скользя ближе к чужим когтям, которые так обожаемо накручивали его золотистые локоны. — Потому что мне так нравится. Преподобный прикрыл глаза. Он был слишком расслабленным, слишком умиротворенным. Крылья сложены, спрятаны за спиной, но они не могли полностью уместиться под пледом — слишком массивные, слишком тяжелые. — Люди идиоты, — негромко разрушил давящую тишину вестник зла. Ангелок промолчал. Энджи знал, что тот умеет быть чудовищем. Он знал, что этот самый Люцифер держал в страхе целый округ. Что от его имени вздрагивали даже те, кто никогда даже не сталкивался с подобным. Знал, что в любой момент может войти одно из тех существ — одно из созданий, которые подчинялись ему. Альтернативы приходили иногда. Просто стояли в тени, смотрели. Их формы были нечеткими, неправильно изогнутыми, будто их слепили из дыма и боли, что в каком смысле таким и являлось. Они никогда не говорили, никогда не двигались. Но такое присутствие давило, оставляло странное послевкусие в воздухе. Пресвятой не хотел думать о том, что именно Гавриил создал их. Неужели тот, кто сейчас так бережно прижимает его к себе, кто так лениво, почти по-кошачьи, впивается пальцами в его волосы — действительно тот самый ложный пастырь, о котором шепчутся в страхе? Он встряхнул головой, прогоняя эту мысль. Не стоило вспоминать. Не стоило думать о том, как однажды тот в порыве гнева схватил его за крылья, сжал слишком сильно, слишком грубо, и в глазах не было ни сожаления, ни сомнения. Не стоило думать о том, как его тело ударилось о каменную стену, как дыхание выбило из легких. Это было в прошлом. Наверное. Сквозь щели в прогнившем потолке пробивался лунный свет — блеклый, не дающий тепла, будто мертвые глаза, смотрящие с небес. Этот свет ложился на старый диван, на чужие сплетенные тела, на плед, который был больше ловушкой, чем укрытием. Воздух был неподвижен, вязкий, наполнен запахами древесной пыли, влаги и чего-то, что нельзя было назвать — чего-то невидимого, но присутствующего. Энджи дремал, лениво, почти сонно, позволяя себе забыться в чужих руках. Он не нуждался в сне. Как и Гавриил. Они не были людьми, их тела не просили отдыха, не требовали расслабления. И все же часто поддавались этому странному, смертному удовольствию — просто лежать, просто дышать, просто чувствовать. Холодные пальцы лжеца двигались по позвоночнику святоши, почти механично, но в этом движении было что-то слишком личное. Находили точку между крыльев, надавливали, медленно, методично, и от этого движения тянуло чем-то греховным. Слишком неправильно. Ангел вздрогнул, но не отстранился — напротив, льнул ближе, пусть плед мешал двигаться, чутка связывал движения, не давал полностью свернуться под этим чужим теплом. Губы касаются чужих губ — легким движением, почти играючи, едва заметно. Но Гавриил только ухмыляется. Он не отвечает на поцелуй — не сразу, не так, как должен был бы. Только уголки его губ поднимаются в той самой ухмылке, обнажая ряд клыков — острых, белоснежных, слишком хищных для чего-то нежного. Божественный предпочитает не вспоминать, как эти самые клыки оставляли следы на его коже. Как сомкнулись на его шее, на ключице, как впивались в бедро, оставляя слишком четкие метки. Как после этого он стыдливо касался покрасневшей кожи, чувствовал глухую пульсацию в тех местах, где его тело было помечено. Как каждый раз вздрагивал, когда чужие пальцы касались этих мест. Он банально не должен об этом думать. Зато чувствует, как тепло разливается по лицу, пусть это тепло почти мгновенно рассеивается в холодном воздухе. Взмах крыльев — слишком легкий, чтобы быть настоящим движением, больше похожий на нервное подергивание. — Опять краснеешь, — лениво замечает Люцифер, но не двигается, только смотрит на него, слишком спокойно, слишком внимательно. Энджи не отвечает, лишь знает, что должен идти. Он знает это, знает, что уже задержался, знает, что каждое лишнее мгновение здесь — капля лишнего яда в его крови. Но ему не хочется уходить. Не хочется вставать, не хочется снова поднимать голову, снова выходить в мир, где все кажется жестким, угловатым, не таким, как здесь. Черт побери, он должен. Каждый раз, когда приходит момент прощания, обманщик встречает его одинаково — с легким недовольством, которое почти не проявляется в словах, но слышится в его молчании. — Уже? — наконец спрашивает он. Другой кивает. И тогда Гавриил отпускает. Но не просто так. Ветер поднимается резко, неожиданно, касается кожи, проникает под одежду, пробирается между перьями. Не просто порыв ветра — это что-то большее, что-то невидимое, что-то, что касается самого сознания. Это натяг ошейника на привязь и напоминание. Энджи же чувствует глаза повсюду и везде, даже когда скрывается.