Батарея

Жене нравилось фантазировать об апокалипсисе. Но не о таком, где мир вспыхивает и стремительно сгорает, как подожженный волос, — а о конце света, медленно, но неизбежно идущем, с которым люди свыкаются, в котором продолжают жить, хоть и по-другому. Необычное становится обычным, и как-то проще, когда знаешь, что скоро все закончится — и хорошее, и плохое. Останется ничего. Все краски замешаются в последнем творческом припадке художника, и расплещется серый — вывод, сухой на вид и по-осеннему тихий. Как оно всегда и бывает, вначале — суматоха, но без ограблений и вооруженных митингов. Телевизионные новости закружатся в однотипных сводках, которые нужны будут для того, чтобы не разводить панику среди населения. Эксперты будут кивать, разделять позитивные прогнозы ведущего. Другие же эксперты — уже не по телевизору — пригрозят экономическим крахом, политическим переворотом. Комендантский час, ограждающие желтые полосы. В школу все равно нужно будет ходить, хоть по каналам и пабликам будет идти слушок, что в этом году отменят ЕГЭ и ОГЭ. Учителя попросят быть бдительными, не гулять по ночам и не плутать даже после уроков — домой кратчайшим путем. Нина перепугается, будет дергать себя за мочку уха, каждую перемену обсуждать слухи, а слухов — полным-полно. Какая-то тетка что-то увидит, передаст мужу, или, может быть, это муж ее что-то увидел на работе, разболтал за ужином, а уже тетка разболтала подругам на кондитерской фабрике. Подруги — другим подругам, семьям, бесконечная цепочка из «Да мне тут сказали» и «Знаешь что?». Все поймут, что что-то началось, и все поймут, что нужно как-то продолжать жить. Жене нравилось представлять, что апокалипсис это не про вспышку, извержение супервулкана и заражение зомби-вирусом; что мир перевернется легким, изящным толчком; все системы, придуманные людьми, в немощи распадутся, и у многовековой эволюции на дороге покажется простой и пыльный знак «Стоп». Конец же есть у всего — так почему ему не быть у мира? Женя бы хотела на это посмотреть, зарисовать это, расчувствоваться от легкости принятия решений. Тогда бы она собрала свой рюкзак и убежала от дяди насовсем. Спряталась бы между степями и горами —  между плотью и ребрами Мирового Быка. Жене нравилось фантазировать об апокалипсисе, — и это успокаивало ее больше, чем фантазии о переезде в Петербург. Кислов провожал ее до дома с туповатой улыбкой на лице, дерганьем головы и непрекращающимся потоком слов. Он что-то рассказывал — очень эмоционально, с жестикуляциями, держал на плечах два рюкзака, а Женя шла рядом и, совершенно не желая жить реальностью, думала о побеге во время конца света, и почему-то впервые он не был одиночным. Фигура Вани Кислова рисовалась мутно, пятнами, — но рисовалась, и пятна становились все мельче и мельче. — Ты… уедешь со мной? — спрашивает Женя и останавливается. Ваня также останавливается, оборачивается, смеется с хрипотцой вначале. — Я серьезно. Уедешь, если я попрошу? Вдвоем. Отсюда. — Я же сказал: уеду. Если сказал — значит, так и будет. Пошли, холодно же. — Не кури сейчас, от меня не должно вонять. — Да помню, не бузи. Зима вечером — синяя, вязкая и мертвая. Хлопается снег, сопливится шарф. Ваня придерживает для Жени подъездную дверь спиной, возвращает ей рюкзак. Домофон прекращает кричать. Впереди — черный путь из лестничного марша. — Эй, Жень. — Ваня зовет ее тихо, будто бы сам не успел понять: хочет это говорить или нет. — Можешь у меня ночевать. Мама не будет задавать вопросы, она у меня нормальная. Ты ей понравишься. И… — Поднимает руку, крутит запястьем. — Звони. Ну, если че — всегда звони, договор? Женя медлит с ответом — засматривается. Ваня красивый. Хочет помочь. Уйти с ней. — Да. Да, конечно. Договор. До завтра. Дверь подъездная закрывается. Скрип. Лестничный марш. Щелчок. Дверь в квартиру открывается. Дяди нет, и потому Женя не спеша разувается, разматывает шарф, вешает куртку и без дрожи заходит в свою комнату. Все осталось таким, каким оставалось утром: кровать заправлена, хвостик зарядки торчит из-под подушки, а на столе навалены учебники и тетради по вчерашним предметам. Женя усаживается с ногами на стул, пару раз по-ребячески покачивается в стороны и достает телефон из заднего кармана джинс. Ей очень хотелось рассказать Нине, как Ваня залез в мастерскую через окно и предложил встречаться. Как она согласилась. Нина бы оценила, несмотря на неприязнь к Кислову, — она любила такие романтические потуги, странные и клишированные, поэтому, когда они ходили вместе в книжный, выбирала глупые романы в красивых, твердых обложках, где были не нарисованы, а вклеены персонажи с матовыми лицами и неживыми глазами. Но — нет, Женя бросает телефон на кровать, пододвигает рюкзак, достает распечатанные КИМы по профильной математике и включает настольную лампу. Когда передохнет — скорее всего, завтра — расскажет все Нине лично, а пока сделает домашку и подготовится к следующей сессии с репетитором. Жене в первой части профильной математики с трудом давались задачи на вероятность и стереометрию, застревала на них дольше нужного и корила себя, зато ей очень нравились функции, производные и первообразные, и она сначала решала то, что ей нравилось решать, даже порой переходила ко второй части, если видела в тринадцатом задании тригонометрическое уравнение. Репетитор же — молодой мужчина в очках по «Телемосту» — призывал к поочередному подходу. Телефон пищит. На телефоне висит: пуш-уведомление от Flo, напоминание о переполненной памяти и сообщения от Нины, Вани (оба написали в телеге) и Елены Воробьевой. Никаких Елен Воробьевых Женя не знала. Было само по себе странно, что сообщение шло из ВК, и имя с фамилией казались придуманными для фейковой странички. Женя удерживает сообщение на экране блокировки, чтобы оно раскрылось. Елен Воробьевых Женя не знала, — но знала тетю Лену. Неполный щелчок. Второй щелчок — уже недовольный и резкий. Дверь в квартиру открывается. Разувшись и скинув бушлат со связкой ключей на трельяж, дядя проходит, заглядывает в комнату Жени и усталым шепотом спрашивает: — Чего не запираешься? В Союзе выросла? Женя мотает головой, прячет телефон под раскрытый учебник по геометрии. — Что делаешь? — Уроки. — Это хорошо, — одобрительно кивает дядя и теряется в незнании, что еще б такого спросить. — Не забудь умыться и смыть… — Мужчина крутит пятерней перед своими губами. — Помаду? — Да, точно. Помаду. Дядя ушел в свою комнату. Дядя устал. Если бы не был уставшим от дежурства, напомнил бы Жене, что он запретил пользоваться темными тонами помад, — но, конечно же, не употребил бы слово «запретил». И Женя устала. Устала так жить. Иначе бы успела воспользоваться мицелляркой — или, как делала всегда, стерла бы руками в подъезде. Первая часть КИМа выполнена — девочка встала, переоделась в домашнее, поужинала разогретой котлетой с картошкой и бутербродами с колбасой и сыром. Сквозная чернота по-прежнему была приклеена к городу. На улице ничего не изменилось. Зимой представлять конец света проще, потому как зима — сама по себе конец. Женя глядит в окно, сидя за столом с двумя грязными тарелками с единственным источником света — включенной вытяжкой. Вспоминает тот день, то утро, когда под действием адреналина открыла окно в своей комнате и собиралась выйти. Потому что других выходов не было — дверь заслонил дядя. Не выпускал. Не давал пробиться. Вспоминает и голоски воробьев, и скользкий отлив, на который наступила одной ногой в полосатом шерстяном носке. Если бы не дядя, который схватил и уронил на кровать, Женя бы упала в грязную позднюю осень, на замерзшую твердую землю. Если и падать вниз, то лучше в синюю темноту, на тяжелый снег. Женя кусает внутреннюю сторону щеки, убирает тарелки, моет, ставит в сушилку для посуды и возвращается в комнату. В школе активно готовились к Новому году: ученики бегали за учителями, чтобы исправить средний балл, а эти самые учителя бегали за подопечным классом и упрашивали взяться за украшение кабинета. Ольга Васильевна не бегала — была уверена, что Женя Сахарова согласится, как и всегда соглашалась до этого, стоит классной нежно улыбнуться и намекнуть, что ей необязательно досдавать стихи. Жене также разрешили взять себе в трудовую бригаду небезразличных одноклассников. Единственная отозвавшаяся — Нина. Последний урок отменился, потому что учительница по химии уехала на похороны, и Женя с Ниной начали декорировать кабинет шестым уроком, тогда, когда он был занят девятиклассниками. По звонку Ольга Васильевна принесла картонную коробку с прошлогодними украшениями, заставила охранника отнести на их этаж стремянку и удалилась на обед столовую. Вернулась быстро. Поправила бежевую помаду на губах, тетради на подоконнике и подкралась к девочкам, чтобы поближе оценить законченный пласт работы. — Быстро вы! Сколько еще осталось? — Немножко, — отозвалась Сахарова, слезая со стула (стремянкой решила воспользоваться в самый нуждающийся момент). — Посмотрите, я набросала. Выберите, что лучше, я не знаю, что делать с этими шкафами. — Да-да, посмотрите, Ольга Васильевна! — Нина отвлеклась от вырезания снежинок и разложила на парте три изрисованных листа. Учительница выбрала второй вариант и вернулась за стол, «Не буду мешать». После звонка стали стучаться должники. — Ну заходи, Меленин, давно я твоего Фета жду. Та-а-ак, Кислов, а у тебя что осталось? — Два сочинения, Пушкин и… ну, Фет и… — отозвался Ваня, высовываясь из-под плеча одноклассника. — Все, что ли, сдаешь? — Нет конечно же! Ну нет, сочинения все, а стих только один. — Тоже Фета? — Пушкина, Ольга Васильевна, он же проще. — Да, Кислов, ты тоже простой. Даже слишком. Не сдашь все до конца недели — наставлю двойки, как и договаривались. Невидимая стенка перед дверью пропадает: заходя, Меленин машет рукой Жене (Нина осматривает его с головы до ног), а Ваня подмигивает (Нина корчится). Пока Ольга Васильевна проверяла сочинения, Меленин с излишним отыгрышем, как абитуриент перед комиссией в театральном, декламировал «Я пришел к тебе с приветом». Женю немного позабавила эмоциональность, утрированные паузы, но слушала кое-как: потеряла слух на второй строфе. Не хотелось ей выделяться как зритель, мешать своей реакцией и, конечно же, еще больше приманивать к себе внимание от Кислова. И ловить его внимание. Было до сих пор неловко. Настолько, что становилось жарко. Потели ладони и ступни. В легких — горькая газировка, внутри головы — магнитные шарики. Ольга Васильевна тоже слушала кое-как — по крайне мере, так показалось Ване, к которому подошла очередь, поэтому после строки Пушкина «Я вас любил безмолвно, безнадёжно» он с проказливой улыбкой продолжил рэперским текстом, меняя «ты» на «вы», но не меняя подачу — ленивую, тягучую. Женя подняла голову. Попалась. Выступление заканчивается. Ольга Васильевна отвлекается от сочинений, выпрямляется. Устало гладит спинку стула.   — М-да, — тянет она. — Другого не ожидала. На тройке остановимся? — Да пойдет. — Ваня кивает. — Отлично. — Ольга Васильевна замахивается ручкой над стикером. — И тетрадь в линейку купи, у нас не урок математики. Если не поменяешь, в следующих четвертях буду снижать за клетку. И за непристойные рисунки. Не ухмыляйся. Девочки, вам помощь нужна? Наклеить, может, что, срисовать? У нас тут, оказывается, люди с творческой жилкой. Нина нахмурилась и остановила работу ножниц в руке. — Мы сами справимся, нам немного осталось. Женя кивнула и вдруг решила убрать мусор под партами — остатки от первых прототипов снежинок, которые были вытеснены на пол открытым третьем окном. Когда поднялась, Меленин и Кислов уже убежали в коридор. И хорошо. Чтобы избавиться от странно послевкусия от такой встречи (от встречи с парнем, со своим парнем, самым настоящим и первым), Женя задавала Нине вопросы, которые бы ее подтолкнули к развернутым, долгим ответам: о Кати Кищук («Дропнула новиночку, я тебе покажу») и новом выпуске «Беременна в 16» («Где они находят этих… дураков? Ну совсем дураки, как твой Кислов. Как они могут нравиться?»). Так думать о настоящем не выходило — голос рефлексии глушился под берушами, под подкастом о жизнях на других планетах, где никогда не наступит апокалипсис. — Но это все ладно. Я очень переживаю насчет декабрьского сочинения… Бред, что его ввели… Да, если Женя провалит его, апокалипсис точно наступит. Не нужно было Министерству образования увлекаться нововведениями. — Что там переживать? — встряла Ольга Васильевна, несмотря на то, что Нина болтала тихо и сидела с Женей в конце класса. Может быть, у учителей на самом деле улучшенные от опыта работы слух и зрение, и они лишь прикидываются глухими и слепыми, когда удается списать с телефона, с тетради соседа или спросить у отличника спереди правильный ответ во втором вопросе. — Вы-то точно сдадите, готовимся же, вы пишете, читаете, это главное. Но Жене не хватает ни элективных курсов, ни встреч по видеозвонку с репетитором, ни подготовки на уроках — спокойствие и уверенность от этого не стакаются. Всегда недостаточно и никогда «Хватит». — Вроде же пойдет, — вывела итог их работы Нина, — красиво, я имею в виду. Женя недовольна: они мало что добавили к тем украшениям, что остались с прошлых годов, новизной и не пахло, порох да старая помада. Если бы можно было принудить одноклассников, справились бы быстрее и с большим размахом; создался бы креативный центр, зашумели бы трудовые лапки. Все-таки нужно было позволить Меленину и Кислову остаться: Егор бы помог что придумать, а Ваню отправили на стремянку. Так или иначе, но Ольге Васильевне все понравилось, поэтому Женя и Нина, прибравшись и попрощавшись, вышли из класса. После лестничных маршей и зеленых стен, на пути к раздевалке Женя решилась рассказать подруге то, что планировала еще в течение учебного дня: — Знаешь, а ведь мы… — Чао! Кислов выскочил неожиданно и очень был этому рад: искрился, как провод от короткого замыкания без нагрузки. Женя перепугалась, сжалась и остановилась. Стала языком колокола, который бьется об стенки и находится в очаге низких, медно-оловянных звуков. Ваня обнял. — «Чао» это вообще-то «пока», — сказала Нина и округлила брови, приподняв их. — Так вы все-таки встречаетесь? — Я это и хотела тебе рассказать, — оправдалась Женя, вылезшая из объятий.  — Понятно. Чао! — Не чаокай. — Ваня схватил сумку Нины за ремешок и грубо развернул. — Ты как раз нужна для прикрытия. Нина хлопнула его по рукам. — Фу! Нет! Ты не будешь ходить к нему на ночевки, а я не буду тебя прикрывать! — Зришь в корень. — Помолчи и иди играй со своими дружками в уральских реальных пацанов, пока вас под статью не отправили. — Да я ни на какую ночевку не собиралась! — высказалась Женя и отошла от Кислова подальше. Аккуратно, чтобы это не воспринялось им неправильно. — Какая нахуй статья? — Статья «Дебилизм»! А вообще — ты маньяк. Сколько тут торчал, чтобы нас подкараулить? — А ты сколько на ютубе торчала, чтобы такую хуйню высирать? — Дебилизм! — Да успокойтесь, еще раз говорю: я ни на какую ночевку не собираюсь. — Ну притормози, а знакомство с моей мамой? Я же типа серьезен. Нина фыркнула и открыла рот, чтобы продолжить баталию, но махнула рукой и быстрым шагом промаршировала в раздевалку. Ваня цокнул, закатил глаза. В своей неприязни друг к другу они были даже похоже. Женя же постаралась держать позиции нейтральной стороны, быть рассудительной. — Ты мог бы предупредить, если хочешь пригласить к себе домой, — но начала с упрека, — если это не было шуткой. — Хотя какие шутки, учитывая, что он вчера залез к ней в окно. — Я не соглашалась, а ты даже не предлагал. — Так а че, ты же моя девушка. Лады, не хмурься, сейчас предлагаю: о, Евгения, пойдете сегодня ко мне домой испить чаю и познакомиться с мамой? Пойдет? — И сразу с ночевкой? Не пойдет. Не выйдет. — Все выйдет, щас уболтаю. — Дело не в Нине! — Опять ругаетесь? Давай доведи ее до слез доведи, идиот. — Да ты заебала, тебя-то че не устраивает? Ревнуешь? — О подруге беспокоюсь. — Нина передает Жене ее куртку и сменку, поправляет волосы. — Ты не то чтобы порядочный парень. Вон, иди подкарауль малолеток, накачай их чем-то — или как нынче развлекаются крутые пацаны с района? — Эй! — Охранник, дядя Вова, подошел неспешно, смешной подходкой. — Что вы тут устроили? Орете и орете, как свиньи резаные. Свиньям пришлось перекатиться на выход. Нина надулась сильнее, и красные ее щеки были не от резкого послеобеденного мороза, а будто бы от переливающейся злости. Ей очень не нравилось, когда ее ругали, — и совсем неважно кто ругал, важно — из-за чего или кого. Во всем был виноват Кислов, по ее умозаключению. И в том, что Женя отдалилась, и в том, что охранник их шуганул. Раньше у Жени секретов от нее не было, — и вот сразу: встречания, ночевки. Откуда у выпускников на это время? С Кисловым-то все понятно. У него десятый класс, там думать об учебе перестанешь по инерции, не важно, какой ты до этого был ученик — порядочный или гулящий. Понравилась ему Женя — так оно и понятно, типаж у нее привлекающий, красивая от природы, даже если сама глупит и занимается самобичеванием. Но откуда эта странная взаимная симпатия? Женя напялила на себя розовые очки, и ее долг как подруги — снять их. Поэтому, пока они топали до места развилки, Нина говорила: — Он идиот, идиотина, идиотище. — До этого, конечно, была доказательная база: — Плохо учится, о будущем не думает, останется здесь, в маленьком городе, и ты вместе с ним, о Питере забудешь. Если и переедет, то только в колонию строгого режима. Кислов все это время шел сзади них и курил. — Трукрайм любишь смотреть? Нина обернулась. Как-то странно она держала равновесие между оскорблениями, глумлениями и аргументами. — Тукайм юбишь смареть. — Приблизилась к уху Жени и шепнула: — Зачем он за нами увязался? — Проводить меня хочет. — А… — С недавнего времени она решила не использовать маты в своей речи. Самодисциплина. — А куда подальше пойти не хочет? Э-эх, кстати, попроси его еще сбрить монобровь. Женя подумала: ну это уже совсем детский сад. И улыбнулась в шарф. Вновь раздражать ситуация начала быстро — улыбка пропала, когда дома Женя закрыла ноутбук после созвона с репетитором и была вынуждена разгребать завалы сообщений-недопониманий. Ваня не понимал, чем он настолько непереварим Нине. Нина новыми выражениями не блистала и продолжала раскатывать то же самое, не понимая, чем раздолбай-наркоша заслужил звание первого парня лучшей подруги со школы.  Почти одновременно они перешли на кружки — эмоциям нужно было выйти через мимику, жесты, смысловые акценты, буквы сдавали. «Да, согласна, нормального парня найти сложнее, чем ответы к ОГЭ». — говорила Нина в кружке, нарезая лук и морковь, пока Женя смывала тушь в ванной. — «У Тимофея зубы, кстати, режутся, орет и орет все дни. Я была более спокойным ребенком». «Блять, пусть, это», — Ваня зажал сигарету в зубах, зайдя в подъезд, — «успокоится малех. Ладно, я тут щас с пацанами пойду, Борю вот жду. А-а-а, вспомнил. Я ж тебе обещал угнать машину Геныча. Решим как раз. А что ты на Новый год хочешь? Он скоро, думай быром, и насчет ночевки или хотя бы гостюшек. Чао!». Не на Новый год, а в принципе Ваня хотел, чтобы с Женей они начали открыто и по-настоящему целоваться (чмоки не идут в общий счет). Так странно, ведь для девчонок поцелуй как своеобразная печатка, подтверждение, что отношения еще действительны, работают в привычном режиме и взаимность существует. Потому и не страшились их, не тряслись и от объятий не сбегали — тянулись к губам Вани, чтобы дать себе ложные надежды и причины для набирания сообщений-запросов тетке в ленте инсты, которая от одной тыщи до пяти раскладывала таро. Мел советовал, советует и будет советовать вести себя с Женей мило, аккуратно и терпимо. «Вообще, так следует вести себя со всеми». «Базар,» — соглашался Хэнк, но у Кисы было свое мнение: «Кроме блядей и ментов». Если до открытых и настоящих поцелуев дело никак не доходило, то происходящее на поприще интима — словами культурными не выразить. У Вани и так был застой из-за влюбленности в Женю. Сначала он планировал закопать эту симпатию в перепихонах с девушками, хоть немного похожими на нее. Хоть чем-то. Собрать портрет Жени Сахаровой по кускам тех, кто готов к сексуальным активностям на день или пару. Он даже заранее заприметил Лену, которую по ошибке каждый раз звал Лерком, и Марию с карешкой, которая жила по соседству с Ритой. Все планы врезались в случайные случайности, и Ваня возвращался на гиблую, засахаренную дорогу. Окном возможностей после ссоры, случившейся до выпадения снега, так же не успел воспользоваться. Хотя Мария была готовая, уже наяривала сообщения-вопросы, когда и где они встретятся, чтобы совместно поиграть на гитарах. Может, не столько Ваня не успел, сколько не захотел, наглотавшись седативных и насладившись порнографическими снами до полной кончи в трусы. Только фантазировать и дрочить и оставалось. Он же не насильник. В обнимашках и поцелуйчиках требователен, но секс — тема скользкая. Может, Женя вообще девственница, и это все усложняло в разы. Как это было забавно: многолетняя ситуация повернулась, как игральная доска, и теперь Кислов был в невыгодной, давящей ситуаций, в нечестной партии шашек; ему приходилось играть по английским правилам, когда противнику разрешалось по русским — гонять дамку на любое количество клеток по любым направлениям и ходить шашками и вперед, и назад. Уже Ване нужна была эта своеобразная печатка, подтверждение их отношений. Осталось ебнуться в край и выпросить у Риты расклад. Мел был хорошим советником на самом-то деле, если вопрос стоял о вещах абстрактных — типа, чувств девушек. Но помочь Ване подступиться к Жене и как-то мягко намекнуть о телесном мог только Гена. — Ну, смотри, тема, проверенная годами: зовешь в гости, включаешь ужастик, а там сюсю и мусю. — Радовался бы, что она вообще согласилась, и не строил бы дебильные планы, — вмешался Хэнк и вновь попытался сыграть на барабанах ту связку ударов, которую ему показал Гена. Ваня задел тарелку. — Эй! Угомонись уже. Лучше сострой план «Как избежать пиздюлей от товарища капитана». — О-о-о… — Гена взялся за голову. — Я и забыл, что у нее дядя полицай. Видел я его как-то. Ну, наверное, ну, думаю, что его. Совсем они че-то не похожи. — И класс, что не похожи, — заметил Киса и еще раз задел тарелку. — Был бы полный отстой. — Блондинок не любишь? — Не в этом дело. — Дело в том, — хороший мальчик Хэнк заговорил, — что тебе пора бросать эту муть и одевать пиджак и бабочку на шею. — Надевать, — поправил Ваня. — Ну нихуя себе как она влияет на тебя положительно! — оценил Гена и присел за синтезатор. — Мне пора учить свадебный марш? — Конечно, как только он додумается себя в божий вид привести и нормально показаться перед дядей Жени. — Ты идиотина, что ли, Хинкалина? Как мне поможет ебанный пиджак и бабочка? Чтобы он меня на этой же бабочке придушил? — Ну покажешь, что ты серьезно настроен… Ты же серьезно настроен? Пф… кого я спрашиваю. Киса ударил руками по двум тарелкам. Если и быть подростком, посаженным на таблетки, бошки и прыгающие гормоны, то бескомпромиссно впадающим в крайности: динамить — по полной, с добавлением в черный список, посылать — уверенно, готовясь прикрыть яйца, свои да закадычных друзей, любить — серьезно, желательно до гроба, приравнивая эмоции в моменте к общему отношению к человеку. Но крайничать в отношениях (нормальных) не выходило. Необходимо было объединить два совета: от летающего в эфемере Мела и торгующего дурью Гены. Типа, духовное и телесное — из этого и состоят отношения (нормальные). Необходимо было предлагать ночевку с ужастиками, будучи и милым, аккуратным и терпимым. Насколько вообще было позволено возрастом и характером, приправленными дурными привычками. Опыт житья с матерью-одиночкой должен сработать как шашка-дамка в кармане. С Ниной Ситницкой, которая хоть и бесила тем, что напяливала на себя поверхностные знания о психологии и криминалистике, как только видела его вблизи себя и Жени (постоянно трутся друг об дружку в школе и начали еще активнее тереться вне школы), Ваня, отпустив бесячки, постарался выстроить более-менее связь. «Она теперь думает, что ты с ней заигрываешь при мне. Это редфлаг». Хорошо, видимо, Ваня постарался и перестарался. Но тявкать Ситницкая начала меньше, и он хотя бы мог спокойно присаживаться к ним на большой перемене (тратя накопленное и на булочку Жене и на булочку Ситницкой), провожать до дома и болтать на переменах, если уроки совпадали по этажу. Женя из-за того, что вражда между подругой и парнем прекратилась, а сам парень на время перестал докучать предложениями, расслабилась, и Ваня решил действовать. Передышка — все, началось наступление. Ваня скармливал Жени истории о маме, о детстве, какие крутые у них ужины при приходе гостей, какая мягкая у него подушка, какое крутое кабельное и быстрый интернет. «К теткам упрашивать не приходилось. Вдруг подрубилось самосохранение?» — думал Кислов и изнеживался в каждой минуте физического контакта. Даже при тупом держании за ручки. Главное — чтоб про это не пронюхал Хэнк и Гена: мозгоебства хватает. Неделя до Нового года. Ване приходилось поднапрячься, чтобы сдать все долги и выйти из полугодия более-менее чистым. Маме обещал, и не суть с какими оценками (востребованность в «хорошо» и «отлично» иссякла после седьмого класса), главное, чтоб ее перестали вызывать в школу. Вдобавок нужно было успеть раскидывать пыхательные подарки от Гены и поднакопить деньги, чтобы купить уже нормальные подарки для мамы, Жени, бабушки и теток. Нервничать стал больше, соответственно — и скулить, и выводиться из себя. Домофонная музыка при открытии двери кусала за уши и желудок, школьный звонок пробирался в тело, как в червивое яблоко. Что на улице, что в классе Ваня крутился, пряча либо сверток, либо шпору. Ему очень не хватало проебаться в будние дни с косячком в амбаре. Но — мама. После уроков он оставался, чтобы достать сочинения, стихи, переписать (или полностью написать) контрольную, самостоятельную и прочую галиматью, которая, конечно же, в жизни ему никак не пригодится. Во вторник — до пару дней до выставления оценок за полугодие — Ваня топтался у класса химии, ожидая, когда эта чокнутая тетка-училка вернется, отобедав сухими котлетами с сальной капустой. Рядом маячил Хэнк. Только благодаря ему и его знаниям об ответах на все четыре варианта Ваня по-настоящему и всецело освободился. Без четверок и пятерок — с тройками, зато без пустых полей с точками, которые превратились бы в двойки. Женя давным-давно свалила вместе с Ситницкой. Вроде у нее художка, вроде репетитор (вспомнить бы еще, какие предметы она сдает). Ваня заебался. Те небольшие усилия, несвойственные ему, но проявленные в школе и в отношениях, сильно его измотали. Надо бы дунуть. Или попить пивка в ДК вечером. Хотя как будто бы уже вечер — на улице темень. Гена слился с вечерней попойки, типа, дела и дела, подготовка к концертам, утренникам, ангар был закрыт на зимовку, а быром искать вписон у кого-то на квартире без родителей — та еще муть, такая же, как тусить на диком пляже в снегу. Поэтому Киса решил посидеть с Хэнком на набережной, где никого не было — холодное море да серебряный туман. Нормальный, скучнейший расслабон. По дороге им с Борей попадались школьцы с картонками и ледянками, взрослая движуха (закупка всего и всех). — Как праздновать будем? — спросил Хэнк, отбирая пачку сигарет. — Хуй знает. — Киса нервно дергал колечко зажигалки. Не закуривал. Оставил сигарету за ухом. — У Гены на квартире встретимся после курантов. Как обычно. Елка у памятника Волошина раскачивалась, а вместе с ней — шары, лента и огромная снежинка, поставленная на верхушку вместо звезды. — Женю возьмешь? — Посмотрим. — Поссорились? — Заеб спрашивать одно и то же. Я дикий, что ли, и срусь постоянно? — Вопрос риторический? — Один раз, сука, не поняли друг друга и теперь каждый раз: «Вы поссорились?». Нет, блять, не ссорились. — А в чем тогда проблема ее пригласить? — Нет проблемы. — Киса шмыгнул и поглядел на горный массив, страдающий перхотью. — Она не согласится, и все. — Вы же мутите. Ну, встречаетесь. Или я не так понял? Может, даже Ваня не так все понял. — Я не спиздел. Я предложил, она согласилась. Но отдалилась. Голову себе заебал сам же: че не так, а тут че не так. Вроде и не давлю, не пристаю. Может, это как с Пушкином? Чем женщину больше любишь, то… — Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ней, — помог Боря и поправил ушанку. Дебильную, к слову. — Но там вообще-то продолжение есть. Трактуют неверно без продолжения. — Да-да, оставь это для интимных разговоров с Лильком. Че мне делать-то, а? — Ну попробуй взять тайм-аут. — Ебать, еще один советчик. — Ты сам у всех советы спрашиваешь! А потом огрызаешься, если тебе говорят, что надо, типа, жопу напрячь и немного поработать. — Оно и понятно: я жопой работать не хочу. Я с девушкой встречаюсь, если че. Хотя оно даже на встречания не похоже. — Не похоже, потому что до этого у тебя мутки какие-то и были. Щас вдруг решил поиграть в нормального парня и уже выходишь из игры при первом уроне. Я вот что думаю: надо сначала решить дела с ее дядей… — Да-да, блять, одеть бабочку и пиджак. — Ваня встал, схватил рюкзак. — Пошли, Хинкалина, а то ты щас больше на замороженный мант похож, чем на свежую грузинскую лакомку. — Надеть. Зажигали фонари, гирлянды, окна в домах. Ваня вернулся домой, где пахло мантами. Мама смотрела повторную трансляцию фигурного катания. На столе — тарелка, кетчуп, майонез, печенье и нарезанный хлеб. — Все сдал? — ни привета, ни «Как дела, сына?». — Все сдал, — не соврал Ваня, крикнув с коридора и спрятав сигарету. — Денисович приходил? — А ты что-то сделал? Мы же договаривались… — Успокойся. — Обнял маму за плечи. — Не сделал. Договор помню. Пусть просто не приходит больше и не лазает по квартире. — Мама убрала его руки, развернулась на стуле и посмотрела в глаза. — Я сам и шкаф починю и… — Ладно, давай не ссориться, — (вроде бы никто и не начинал), — Евгений Денисович больше не приходил. Садись, ешь. Не остыло еще. Намешал в тарелке кетчунез и залип с мантом во рту на телик. Мама любила смотреть всякие спортивные выступления, и это порождало у Вани мысли, что она либо хотела стать крутой чемпионкой, либо была спортсменкой, не достигшей звания «крутой» и «чемпионки». Иначе он не мог понять эту помешанность. Сам же интересовался борьбой только после того, как его отдали в секцию. О прошлом своем мама отвечала уклончиво, будто оно совсем не должно было касаться Вани, но ведь именно из-за этого прошлого он родился и существует здесь — в приморском городке без полной семьи. — Что показывают? — Да так, выступления всякие. Вот, смотри, как катается хорошо. Мне она очень нравится. Глаза у нее выразительные. Движения очень живые. Музыку как отыгрывает. — Я ничего в этом не понимаю. Туда-сюда и прыжки. Ну вращаются еще в юбках. — Ты смотри и вслушивайся.   Мама сделала через пульт погромче. Ваня смотрел, но понимания от этого не прибавилось. Классическая музыка, классическая девочка в юбке на коньках. Внимание превратилось в вкручиваемый гвоздь, как только добавились крупные планы катающейся. Глаза выразительные, но выразительными они показались Ване из-за того, что были похоже на Женины. Из других сходств: щеки, цвет помады и волос, имя. — Слушай, мам… Нужно еще совета у нее как-то попросить — для завершения коллекции. Собрать все фишки, чтобы проебать их на детской площадке. — Тш-ш-ш, подожди. Звонок в дверь. Мама раздраженно встает, многозначительно смотрит на сына и подходит к домофону. Выступление к тому моменту заканчивается, а Ваня доедает третий мант, обмазанный во вкуснейшем соусе. Четвертый брызгает горячим соком, попадает на кофту (белую!), когда мама говорит: — Сына, это к тебе! Открываю? Девочка. Женя. Ваня бросает мант, несется к двери и отбирает у мамы трубку. — Я уже открыла. А кто это? Вы дружите? — Она улыбается и поправляет халат. — Предупредил бы, я бы наготовила хоть немного. Мантов только на тебя и хватит… Причешись. Он смотрит в зеркало (ну и пиздец: жирные пятна, красные глаза), тормошит волосы чистой рукой и открывает дверь. — Я тут сам. — Сам так сам. Противный скрежет, и Женя перед ним — замерзшая, с мокрыми глазами, без косметики, но с улыбкой. Но не с такой, которая открывает верхний ряд зубов, — сдержанной. — Я с ночевкой, — объявляет она, смеется, а с собой ни школьной сумки, ни рюкзака. Даже шарфа нет привычного, повязанного на шее. «Ты же не соглашалась», — хотелось бы Ване ответить, но: — Заходи. Дверь — без стекол, прочная и надежная, хоть и со сломанным верхним замком, — распахивается. Порог — небольшой, проходимый с легкостью. На коврике: «Добро пожаловать».