Батарея

Временами все спокойно, и дядя очень мил этими временами: поцелуи, поглаживания, нежные шептания. Бывают плохие времена, в которых сухость, тяжесть рук и грубость. Они начали бывать, как у Жени округлилась грудь, и с недавнего времени заканчивались ее побегом из дома или ночевкой где попало; после — вновь обманчивое спокойствие. Из-за Нины и ее новенького помешательства на трукрайме Женя гадала: когда дядя настолько обезумеет, что убьет ее в экстазе. И за это не понесет наказание. Женю запомнят проблемной сироткой, умершей по передозу. Но Ваня поможет ей сбежать насовсем, — думала она. Он обещал уехать вместе. У Жени болит челюсть, колени, живот и покрасневшее небо. Ей было так стыдно стоять перед порогом квартиры Вани, ведь пришла на ночевку не чтобы провести с ним время, — чтобы зарыться от проблем в чужом плече и спровоцировать на безрассудное действие. «Ну если я тебе настолько нравлюсь, то пойми все без слов, я подсказала как могу. Приюти. Спрячь. Убеги вместе со мной». — Ну че стоишь? Велком ту май хаус, герлфренд. Хороший бы мальчик сказал (допустим, Мел): «Пойдем в полицию». Или: «Потерпи до окончания школы, осталось-то». Но Ваня тем и прекрасен, что отшиблен наглухо. Главное, чтоб он правду не узнал — пускай себе думает, что дядя ужасен физическим насилием, не сексуальным. Ваня — отшибленный и любит, видимо, играть в спасателя, а Женя удивительно удобно занимает нужную в этом позицию. С ней постоянно происходят всякая херь, даже если брать дядю в скобки. Дама в беде, тело вскрыто для наказаний. Женя заходит, стучит ботинками, чтобы сбросить снег, и немного пугается, когда видит маму Вани за его спиной, свою парикмахершу. — Ма-а-а-ам… — Извините, извините, не хотела помешать. — Тетя Лариса улыбается, показывает ладошку; второй рукой придерживает створку халата. — Привет, ты у нас сегодня останешься? Ваня про тебя не рассказывал. В школе познакомились? — Да-а-а-ма-а-ам-давай-потом. — Челку сама уже постригаешь? Если тебе нравится коротко, я могла бы… — Мам! Женя приглаживает волосы. Да, сегодня хотела подравнять, но немного перестаралась. Наверное, смотрится глупо. Особенно через виденье профессиональной парикмахерши: стрижет хорошо не только саму Женю, но и сына — сложный каскад, вроде. — Она быстро отрастает, — говорит в качестве оправдания. Очухивается и натягивает улыбку. — Ах да, здравствуйте, простите. Я… Вас Ваня предупреждал? Было понятно, что никто никого не предупреждал, но каждый: Ваня, Женя, тетя Лариса — открывал осведомленность: видите ли, было заранее постирано и поглажено новое постельное белье; были заранее помыты полы, ванна, пропылесошены ковры, сварены манты и нарезаны огурцы с помидорами и чесноком. Неловкое вступление было окончено, когда Женя юркнула мыть руки, а тетя Лариса вызвалась поставить чайник (были также слышны стандартные возгласы микроволновки). Ваня протиснулся в тесную ванную, не совмещенную с туалетом, включил верхние светильники у зеркала и всмотрелся в отражение подружки. Ему нужно убедиться, что Женя не под кумарами и не под солями. Иногда сложно определить, с чем связаны ее спонтанные, улыбчивые решения. После того случая, дня, под конец которого они обжимались в ангаре (этот эпизод Ваня вспоминал слишком часто, и слишком часто — в напряженные для нижней части тела моменты), они договорились, чтобы Женя больше не пересекалась с Димой. Соответственно, и чтоб больше не употребляла тяжеляк. Если она хочет забыться, расслабиться, Киса был бы не против купить ей алкашку и поделиться косяком. Нечто иное, даже водники, и без его присмотра — не вариант. «В первый и последний раз». Потом уж они решили полностью выпилить эту тему из их общения: Женя, может быть, все еще внутри кусала себя за пробу, но и не лечила Кису, как Хэнк, тоже родственник мента; не осуждала за продажу, употреб (тотальное игнорирование, самое то), на тусовки совсем не ходила из-за занятости, а курила сигареты еще реже, чем могла бы. Складки под глазами, углубленные тропы, отчетливее были видны на лице Жени (в принципе все ее лицо было сегодня уставшим, отечным, можно было бы предложить мамины патчи). Глаза: карие или темно-зеленые — Киса это точно поймет, когда они будут гулять при летнем закате. — Все нормально? — по-дебильному спросил Ваня, перебирая полотенца. Выбрал одно нормальное, белое и передал. — Случилось че? — Нет, все нормально. Пиздит как дышит. Следующие фигурные прокаты на телеке не особо интересовали маму: переключила на «Домашний» и маячила взглядом по кухне, будто она стала чужой и оттого интересной в рассмотрении, и справлялась с желанием задушнить сына и его подружку вопросами. Женя съела лишь два манта, поэтому Ваня смог наесться. Странная она была: неразговорчивая, задумчивая. Ладно, странной она часто была — катало по горкам эмоциональным. Дядя, может, и катал. Мама тоже стала странной. Во-первых, к столу подала печенья «Рускон», предназначавшиеся майору. Во-вторых, когда позвала Ваню, чтобы он взял с ее комнаты пижаму для Жени (комплект: рубашка и штаны), вытащила из тумбочки презерватив и с тяжелым вздохом начала: — Знаешь, сына… — Да я знаю! Диалог был бы актуален в его пятнадцать лет. — Но а вообще… — Да понятно! Круто на самом деле, что она настолько в него верит, но Ваня уже успел потерять все надежды на скорое закрепление отношений с Женей сексом. Какие же это отношения без секса? Слишком целомудренные. Не дай бог она начнет морозить его до свадьбы. Какая свадьба вообще? Не в его жизни. Секс получить легко, но, видимо, не в отношениях. Ваня вернулся на кухню, спрятав презерватив в джинсы, с пижамным комплектом. Женя улыбнулась, и прикрыла рот, так как еще жевала печенье. — Мило. Это мишки? — Нет, это с котиками. Рыжими. — Не хотел вглядываться в рисунок на пижаме, но вгляделся же и ответил. — Ой бля, ладно. Пойдем комнату покажу? Женя встала, хотела сунуться дальше по коридору и была остановлена. — Не-не, сюда, в гостиной живу. — Ваня открыл двойные двери, запустил вовнутрь. — Ага-а… мама прибралась. Короче, это диван, койко-место, раскладывается. Это — стол, где я за ноутом сижу. Балкон, хуе-мое, телик был, но повесили на кухне по итогу. — Ты читаешь? — Не, это мама здесь складирует. Ваня чешет нос. Ваня в такой ситуации впервые: девчонка идет к нему в гости и остается с ночевкой. Обычно, если он и спал с кем-то, кроме второй подушки в обнимку, это было на чужой хате, вписной, — или на хате той, с которой и происходил впоследствии порно движ. Там-то думать долго не надо: открываешь пиво, предлагаешь даме, пьяный флирт — и трусы уже можно снимать, а после секса и поспать без болтовни. Стоит вообще забыть о других и как было с ними: какой толк сравнивать интрижки с отношениями. Ваня чешет затылок. Теперь он тоже гость. — Фильм хочешь глянуть? — Да, давай. Помнишь, я тебе говорила про тот, что недавно смотрела? Могу с тобой его пересмотреть. Думаю, тебе понравится. Там много действий, спецэффектов. — Ну да, я же совсем дегрод. Мы еще дополнительно откроем видос с резкой мыла. Женя посмеялась. — Я не то имела в виду… — Да ладно! — Отмахнулся. — Говори название. Или, может, ужастик? — Мне страшно их смотреть, даже если они очень глупые. — В этом вроде и смысл. Щас постелю, — отгадал последующую просьбу Ваня, отцепляя от ноутбука мышку и зарядку. — Садись сюда. Найдешь сама? Она искала сайт дольше, чем Ваня — нормальное по размеру и цвету постельное и дополнительную подушку в коридоре. Дверца шкафа опять наебнулась. — Сука, я же говорил. — И зло шлепнул ладонью, закрывая. Нихуя этот капитанчик сделать не смог. Заметил: мама перебиралась то на кухню, то в свою комнату, будто бы сравнивая, откуда подслушивать будет удобнее. Или, может, где она будет мешаться меньше всего. Была бы возможность — убежала бы к подружке по работе, но та развлекается в отпуске с турками. Поэтому она маячила, не зная, куда себя деть, и Ваня от родственной синхронизации терялся внутри себя сильнее. Вернулся в комнату, закрыл за собой дверь. Кинул постельное на тумбочку, туда же — пижаму. Старался думать меньше (будто бы до этого болел горем от ума) и совершать много действий. — Помочь? — Не. Женя еще хотела помыть посуду за собой. Но Ваня не вытерпел бы наслоение неловкостей, и пришлось встать за мойку с губкой самому. «Блеск, идеальный сын». Скорее всего, он бы более спокойно переносил происходящее, держался образа уверенного и даже наглого и наслаждался давно желанным, если бы не мертвящие дни подкидов, отказов, обхаживаний и закрытия долгов; если бы все же смог покурить у Гены. Ебнет ядерка. Надо прооперировать свой мозг. Вытащить опухоль, которая давит весом. Как сложно что-то выстроить без дополнительных стимуляторов.  Ваня присаживается на край дивана, когда заканчивает расстилать, и подкатывает офисный стульчик с Женей поближе к себе настолько, чтобы девчачьи колени были зажаты его ногами. — Нашла? — спрашивает и склоняет голову — так легче видеть из-под челки. Ему давно хотелось потрогать эти колени, бедра, зажать посильнее талию и продемонстрировать, как быстро и ловко он умеет расстегивать бюстгальтер одной рукой. Дрожь у Жени сильная — ебнет ядерка, серьезно. Она облокачивается на спинку, держится за подлокотники, как за поручень в машинке аттракциона, и показывает на балконное окно. — Там каток у вас есть. Видела, когда дом искала. Может, сбежим хотя бы из квартиры? Временно. А потом и посмотрим фильм. Сука-твою-мать-срань-небесная, какая чухня. — Покататься хочешь? — говорит Ваня устало, но смиренно. — Мама как раз какие-то прокаты смотрела. Там одна тебя напомнила. Глаза у нее… Как у медведя. Женя фыркнула, улыбнулась. — У медведя? У меня тоже, получается? — Ну Женек же: медведь, медвежонок, Женечек. — Да-а, ассоциации сами напрашиваются. — Начинает тихонько крутиться на стуле, переплетая пальцы между собой. Сиденье задевает Ванины ноги. — Нина тоже следит за всем этим. Я даже поняла, кого ты имеешь в виду. Еще и это сравнение с медведем — ясно откуда вылезло. Она красивая. Ну, та фигуристка. — Ты красивее. — Ударение неправильное. Она также поправляла в ударении у своей фамилии. «Сахарова». Только его. Ваня как-то пошутил: «Мы вместе, типа, кислый сахар, поняла? Оксимирон какой-то». «Оксюморон!». Во дворе у Вани летом было круче. Хотя весь город становился круче: пляжи, концерты, приятная жара, туристы, нажравшиеся сладкого и вина. Но двор сохранял очарование камерного детства, отдаленного от всего, что может происходить в человечьем, большом мире. В замершем хороводе многоквартирных домов серии 1-463АС стоял извечный, неизменный ларек с овощами и фруктами. Ване не очень там нравится закупаться: ему предпочтительнее сетевые магазины, даже если в катках лежит одна гниль. Было и поле — прямоугольник из песка, в котором, если порыщешь, откопаешь монетки на сухарики. Сейчас же оно слишком ухоженное, с нормальными воротами, покрытием, дельным ограждением и рядом прикрутили беспонтовые уличные тренажеры (рукоходы, для кардио, рули). Да и цены подросли. Почему-то поздно вечером не холодно, а у Жени оказался почти такой же размер ноги, как у мамы — пришлось, конечно, надеть пару слоев теплых носков, чтобы стоялось нормально, но сойдет: плохое катание хуже не станет. Во дворе никого, камерность детства, мамин взгляд через окно (отпустила их, когда Ваня пообещал никуда не уходить из-под ее надзора, хлипкого и самонадеянного) и возгласы Жени, когда зубцами коньков она врезалась в скол. — Колени прибьешь, — предупредил Ваня, подхватив ее за плечи. — Катайся нормальнее. Не умеешь, что ли? Че на лед полезла тогда? — Колени и так побитые, а ты… Ты как тренер противный. Нахватался у Хэнка в пиздючестве в то время, когда тот бегал на хоккейные тренировки, а Ваня — на кикбоксинг. Было положено, чтобы оба показывали, чему успели научиться. Хэнк тянул одеяло сильнее (был в детстве более подвижный, активный, не такой закрытый, как сейчас, после тряски пубертата и ухода из секции), и потому Ваня много торчал на льду — зимой на открытом и в остальные месяцы на закрытом — и даже уговорил маму купить ему крутые коньки, в точности, как у друга, чтобы ни в чем ему не уступать. В семье Хенкиных лишь Оксана добилась каких-то весомых результатов в спорте и никак его на забрасывала: от сына ожидали поступления в ментовку, дочь же укутали в свитер из пряжи материнской нереализованности. Ваня не обновлял коньки на манер Бори, поэтому Женя единственная, кто каталась. Катанием это было назвать сложно — постоянно хваталась за Ваню и боялась самостоятельно оттолкнуться от льда хотя бы раза четыре. Звук льда — елозенье молнии по застежке.  — Мы так далеко не уедем. — Может, кстати… — начала Женя, взявшись за предплечья Вани посильнее и остановившись (ноги все равно скользили), — …завтра в школу не пойдем? Все равно все оценки проставлены. И нормально научишь кататься. А то темно еще — я ничего не вижу. — Пф. — Улыбается. — Я и не собирался. У меня уже каникулы. Кстати… Ты че как, на Новый год где будешь? — Дома отпраздную. Потом, может, встречусь с Ниной. Либо после курантов, либо первого. — А не хочешь ее с собой прихватить и к Генке с нами после курантов? Там никого лишнего не будет и, типа, тихо-мирно, пару банок пива и такое вот. Соврешь снова, что у Нины ночуешь — и дело в шляпе. — В шляпе… — Женя задумалась и упала, врезавшись боком об лед. — Да ты, бля, как так-то нахуй? — Я накаталась. Ваня поднял ее, отвел до бортика, помог его переступить. Сели на первую встречную скамейку, где были оставлены Женины боты в пакетике. Тихо, синий и серый. Пока Женя отряхивала джинсы, Ваня достал пачку сигарет с зажигалкой и прикурил. — А вдруг мама твоя увидит? Она же пообещала следить. — Так и что? — Затянулся, выдохнул в сторону. — Знает же, че скрываться по-тупому. — Мне кажется, ты мне слишком сильно зашнуровал, и поэтому я каталась настолько ужасно. — Ну да, а еще лед хуевый был, коньки не заточенные и темно. Не придумывай! Ладно, завтра научу, не кисни. Может, поиграем потом с Борей и другими в хоккей. Тебя на ворота поставим. — На какие ворота? — Надеюсь, что на ворота команды противника. Чтобы уж я точно смог выиграть. — Ха-ха, смешно. Ваня поправил штаны (они были мешковаты, и пуховик был объемный, дутый — все, чтобы скрыть свою худощавую фигуру, живущую без накачки в спортзале), присел перед Женей и убрал ее холодные пальцы, которые пытались распутать узлы. — Дай, сам сделаю. Диалог после ночной вылазки во двор покатился лучше, чем любой титулованный хоккеист или олимпийская фигуристка: они болтали обо всем подряд, иногда беря темы, уже пережеванные на других прогулках, но не касались по-настоящему важного — их отношений и Евгения Денисовича. Если не проговаривать, ничего не делать сообща с общей проблемой, а забить хуй, то все сложится само собой в лучшую сторону. С прыщами же работает: не давишь, ждешь, и само проходит. Да и все было сказано, размышлял Ваня. Ну расскажет он, что ее уебский дядя зажал его в падике, и какая реакция будет у Жени? Подумает, что он хуевый защитник — а значит, и парень тоже, слово не может сдержать; развернется и уйдет, будет права. Ну скажет он, что ему не хватает физического контакта — Женя будто бы сразу растает от искренности и разденется. Нет, конечно же, нет, развернется и уйдет. Объективно: ничего не поделаешь, нужно время и с некоторыми вещами пока справляться самостоятельно. Мама спала. Ваня это заметил, когда зашел в ее комнату, чтобы отдать коньки, и как-то довольно убедился, что она не меняется: всегда просит сына быть рядом для родительской слежки, говоря: «Лучше здесь, чем за гаражами», но никаким толковым контролем не ограничивала. Женя оживилась: улыбалась непритворно, глаза прослезились. Срез свежий дыни, закопанной в снегу, — в пледе перед монитором ноута.   Фильм был скучнейший, такой долгий и муторный, что Ваня подумывал без шутки добавить видос с резкой мыла в уголке, чтобы не заснуть. Женя смотрела сначала внимательно, заламывая рукава кофты, ну а потом — хуя себе, и прыщ исчез: она сама потянулась к Ване, чтоб обнять его на разложенном, идеально постеленном диване. Устроилась макушкой на его груди, подобрала ноги. Ему оставалось улыбаться, наслаждаться и посильнее прижать девушку к себе. Но из-за экстаза чувств полез дальше: поцеловал. Ваня умел целоваться, очень даже мастерски и хотел продемонстрировать все свои умения разом при выпавшей возможности, чтобы лихорадка передалась слюной: язык, там, легкие покусывания, оттягивания губ. У Жени болит челюсть, колени, живот, покрасневшее небо, бок, вдобавок теперь и болячки во рту. Множественные эпицентры беглой боли и тлеющее наслаждение — знакомо. Замирает — она знает, что будет дальше, но хочет ли этого? Ваня действует — он тоже знает, что будет дальше, если вселенная позволит: поцелуи, поглаживания, нежные шептания. Кадры домашнего порно перемешиваются с кадрами, которые выдает фантазия, работающая на всех мощностях. Даже если Женя и девственница, Ваня справится с задачей — вдоволь насиделся в углу дрочил, научился терпению и наслаждаться в течение, а не впоследствии. Ну да, ему уже как-то отказывали, — но сейчас-то, в отношениях, как это возможно? Одна рука Вани щекочет затылок Жени, другая скользит по животу выше. Ее руки не двигаются, шарниры сломались у всех конечностей. Принимает водяные поцелуи с примесью остаточного вкуса двух выкуренных сигарет и думает, много думает, потеет и думает, на самом деле, не о том, о чем положено юной девушке в такой момент: например, о своей грязноте, что духовной, что телесной. Это не смыть азелитом, не вытравить психотерапией, благовониями и помешанностью на буддизме. — Нет, — говорит нелепо. Повторяет уверенно: — Нет. Остановись. Ваня почти добрался до груди за чашечкой лифчика, — и заготовленная ядерка ебнула, оставив на стенке дивана тени нереализованных желаний. — В смысле? — с придыханием спрашивает, отстраняясь. Когда Женя сказала это дяде сегодня, он ударил ее в живот и схватил за волосы, как плохо надрессированную шавку. Урок с осени был выучен, и бежала она уже не в свою комнату — напрямик к входной двери. Бег — временная мера, если она продолжает оставаться в городе. Будто бы на автомате приковывается взглядом к двери из комнаты, намечает будущий маршрут, визуализирует и резко очухивается. Улыбается. Надо же: она сильнее, чем думала, уже в какой раз может сказать «нет», при этом понимая последствия. А последствия такие: Ваня уйдет, дядя убьет. — Ты че? Все нормально? — Все нормально. — Пиздит. В какой раз. Улыбается. Ненормальная. — Мне почему-то… все равно. И хорошо от этого. Свободно. — Ты про че ваще? Что за пурга? — Понимаешь… Когда долго находишься в странных отношениях… Абьюзивных, допустим, то потом как-то легче становится, когда понимаешь, что все равно — не на сами отношения, а на то, что будет, если себя настоящую покажешь и начнешь сопротивляться в открытую. — Ага-а. — Ваня старается прикинуть. Как в математике: упростить выражения, сократить и как-то через волшебные черточки перейти к простому решению. — Были абьюзивные отношения? Бывший? — Ну да. — В третий раз за день пиздишь. Может, договоримся, — крутит головой раздраженно, — говорить друг другу только правду и ничего кроме правды? Я вроде с тобой честен. Ну и? Хотелось бы в ответ того же. Женя ерзает, садится. Глаза опять мечутся к двери, к Ване — к двери — опять к Ване. Он отшибленный. Поэтому, может, он-то не уйдет — примет, поймет. Повторяет когда-то сказанное, медленно: — У меня еще не было по любви. — И дополняет: — Но и бывшего не было. — М-м-м… — Встает. — Я покурить. Ваня прятал пару косяков на черные дни, когда мозг должен был катапультироваться, и сразу скурил один на балконе, приоткрыв окно и усевшись на табуретку в углу. В гайдах на жизнь такого не прописывают, ответа нет и нигде не будет, Женя не проговорится даже в истеричной ссоре. Мрачняк. Артхаусный фильм без роликов по нему на ютубе. Будь у Вани отец, даже это не помогло бы. Будь у Вани отец, он бы наверняка и не попал в такую ситуацию. Ему, отшибленному, поломанному, перекошенному, только и впору, что девочки со страданиями внутри — не снаружи. Под травой допер. И стало уже жалко прятаться на балконе настолько долго. А сколько прошло? А сколько это все продолжалось? Фильм закончился, ноут погас, Женя уснула, свернулась, накрылась пледом, и Ваня прилег рядом, приобнимая. Как в ангаре, когда «У меня не было по любви» было произнесено в первый раз.