Самая темная ночь перед рассветом 2

      Полное отсутствие каких-либо звуков наполняет пространство квартиры, где Чонгук лежит на полу и пялится в потолок, тишиной. Ни одного намёка на что-то живое внутри помещения. Всё в нём противится давящему одиночеству. Такое состояние он может выносить исключительно нетрезвым, если выбора не остаётся справиться иначе. Когда стирается грань между противоположностями. Когда одиночество и общительность в смазанных границах не противоположность, а содружество.       В таких случаях Чонгук по обыкновению цеплял маску приличия и отрывался с друзьями раз в неделю в клубе, но и то не всегда из-за вечной занятости то одних, то других — расписанием или сменами. В иных случаях — сидел сам на баре в графике Юнги и искал, чем бы развлечься: стопкой или кем-то с языком. Сегодня Сокджин уже слился на его просьбу заглянуть в гости. Отмашка звучала до нельзя обыденно — нельзя пить, завтра съёмки и впереди выходные, которые охота провести с Намджуном и желательно не с опухшим лицом. Зато хён пообещал накормить его при следующей встрече. Чонгука, в силу последних событий, такой ответ устраивал. А Намджун — тот попросту предпочитал книги шумному обществу и заведениям. В крайних случаях — сидел с одногруппниками в кафе. Юнги и Чимин — те всегда без денег. Точнее деньги были, но тратить их не спешили. Теперь и Чонгук стал таким же — всегда без денег и с нуждой копить. Круто, вау! Мечта стала на шаг ближе. Он смог почувствовать себя Мин Юнги. Подобраться к тому счастью, которому так завидовал. Но завидовал ли? Именно момент с деньгами его совсем не обрадовал. Чонгук прямо сейчас, на этом тёплом полу собственной квартиры, чувствовал себя брошенным посреди мёртвой тишины.       Невыносимое состояние устрашающей силы сжало Чонгуку горло. Скрутило живот ударом кулака под дых, и, ощутив это, он свернулся на полу, противясь насилию над собой. Рано. Рано сходить с ума, срываться в пьянку или секс-забег в кабинке клуба. Он совсем недавно сбрасывал это напряжение, но оно, будто совершенствуясь, обошло все уловки и ускорилось, догоняя. Нет, оставаться одному противопоказано. Только не наедине с собой и гадкими мыслями, что ему уже попросту плевать, с кем наспех переспать. Девушка, парень — все на одно лицо и безвкусны. С последними просто немного больше возни, зато и ощущения ярче. Не нужно сдерживать порывы и быть учтивым. С парнями проще, они откровеннее в своих желаниях. С ними не нужно нежничать, а поцелуи сдерживать. Возможностей выпустить наружу себя — больше.       Чонгук окончательно приходит к выводу, что не хочет оставаться наедине со своим мерзким человеческим нутром и вспыхнувшей от безделья похотью. Потому что придётся признать себя никчёмным. Осматриваться и понимать, до чего докатился. Принимать себя. А он не может. Не хочет. Только не смотреть в глаза обречённости лицом к лицу. Ведь никогда таким не был и не хочет быть. Признавать слабость — тем более. Не в первую ночь брошенным одиночеству квартиры на съедение.       — Все проблемы временны, — твердит он себе полушёпотом, обнадёживая. — Просто период сложный и отпустить себя не просто. Давай, Чонгук! Не будь такой убогой размазнёй! Ты не такой.       Чонгук оправдывается мысленно, что не слабак, пока шагает к метро. Что он просто чего-то не замечает и не понимает, как выйти из этого состояния самостоятельно. Но верит, что обязательно разберётся. Он будто отстраняется от всего, что происходит вокруг, и прячется где-то внутри себя, отказываясь выходить наружу. А тело… оно творит, что хочет. Защитный механизм от потрясения души, где не успел признаться, упустил, безответно влюбился, и никому не нужен. Теперь даже родителям — всё это слишком больно бьёт по его самоуверенности.       Десятый час. Прыжок через перила даётся слишком просто. Чонгук не платит за проход на станцию метро. Ноги сами ведут его туда, где он получит свою дозу дофамина. Сегодня это мамин салон красоты. Там убирается Чимин. У него случаются такие моменты, когда, вопреки собственным запретам смотреть и задерживаться взглядом на «объекте» дольше двух секунд без видимых причин или разговора, Чонгук нуждается в обратном. Притормозить, перестать скользить взглядом, перестать активничать, улыбаться, подчиняться собственным правилам, где вечно исхитряешься, потому что сложенные секунды вскользь — это не нарушение. Это уловка, выход, нужда. По нескольку раз отвести взгляд и снова вернуться, чтобы урвать ещё немножко. Дополнить образ, впитать улыбку и искупаться в свете. В этом свете его никчёмность просвечивается, и её не видно. Послушать смех, умилиться смущению с обязательно пылающим лицом, когда Юнги шутит слишком откровенно. Чёрт, в такие моменты Чонгуку хочется безжалостно укусить Чимина за щёку. Прикрыть дурашливостью внезапный порыв съесть и задорно рассмеяться. Для этого и существуют его правила — чтобы не бороться с собой так отчаянно, потому что зациклен и стоит клин. А выход из порочного круга никак не найти. Чонгук знает и понимает это. Правда. Но…       — Привет, Чим-Чим, — пол салона блестит влагой. Чонгук прыгает как можно дальше, в коротких два шага. Долетает до диванчика и падает. Не хочет следить, но и на пороге стоять совсем не готов. С дивана в расслабленной позе он впитает больше. Так, чтобы осело и выпало в осадок за рёбра. Так, чтобы хватило на какой-то промежуток времени. Это выход, если одиночество сжирает. Чонгук пользуется Чимином, подавляя в себе растущее желание сорваться. Потому что нет больше денег и дома с его семейным советом.       — О, Чонгук! — Чимин полощет швабру в ведре, закручивая ворс в водоворот жидкости. — Не ожидал. Ты разве не должен вещи разбирать, осваиваться? Когда новоселье? Пригласишь? — за эту ласковую улыбку и добрые глаза Чонгук готов на многое.       — Никогда. Я не хочу там жить, — обречённо вздыхает он, разглядывая то, как Чимин отжимает ворс на рукоятке. Пузыристый ковёр пены в ведре смягчает падение капель, пока Чонгук видит, как раскрасневшиеся от горячей воды маленькие пальцы дожимают ворс. Чимин не жалуется, что его швабра неисправна и до конца не справляется с отжимом. А он в свете чужой улыбки — открывает чат с мамой. Пока на него непонятливо смотрят и ждут продолжения слов, Чонгук пишет: «сломан отжим на швабре в салоне и нет перчаток». Чтобы заменили, докупили недостающее. Чтобы Чимину было легче. — Я не распаковывал вещи, — мычит под нос отрицание. — Не могу. Юнги же сказал тебе, что у меня с покупкой квартиры родители забрали все деньги, да?       — Да, он говорил. Злился, ворчал, сказал, что ты не заслужил квартиру, хотя я так не считаю. Хён у меня замечательный и достоин лучшего. Юнги ворчал, что твои мама с папой правильно сделали, забрав все деньги, но я тоже не согласен. Не следовало так резко, — немного стесняясь настоящей реакции своего Юнги, Чимин делится пересказом чужих слов чуть тише и хихикает. — Не обижайся только на него.       — Юнги в своём репертуаре. Я не рад ни одному, ни второму. Ни покупке, ни лишению, — Чонгук игнорирует чужой смех и улыбку. Ему хреново. Настолько, что не прочь приоткрыть занавес и явить настоящего себя. — Не нужна мне квартира. Я там загнусь к чертям. Нельзя мне. Я хотел мотоцикл, а не квартиру. Даже права есть. Летом получал. А у меня забрали все деньги. Дело не в том, что я должен зарабатывать теперь. А именно в квартире. Я не хочу там быть, Чимин-а, — откидывая телефон на сиденье рядом, Чонгук всё же смотрит на Чимина, пока скулит его имя. Раз. Два. Взгляд упирается в потолок. Знает, что и так нарушает свои правила, но надо не перегибать. Это сулит откровенностью. А он не может позволить себе показать всю истину этому светлому мальчику. На него перестанут смотреть с лёгкостью. За лёгкость Чонгук готов на многое. На самоуничтожение в том числе. Его станут избегать и чувствовать давление. Чонгук сам должен перебороть себя, а не делать из этого неудобства для других. Его чувства — его личная проблема. Ничья больше. Для всех вокруг — он в норме. Делиться причинами не станет. Не с Чимином точно. — Сейчас, подожди.       Телефон дребезжит снова, и Чонгук цепляется за ответ матери. Отвлекается, потому что Чимин, согнувшись, сейчас стоит к нему спиной. А у него зудят глаза от охоты посчитать позвонки, что выпирают и просвечиваются под тонким джемпером. Представить, как медленно перебирает их пальцами, и опуститься ещё ниже в собственных глазах. Он знает, какие они на ощупь в этом худощавом теле, хоть Чимин за этот год немного поправился. Обнимал, запоминал, иногда бродил ладонью по спине, подбирая моменты под смех в компании друзей. Чонгук всё это бесстыдно ворует. Он — жертва собственной зацикленности и порока, которая не вырвется из круга Данте без толчка. Без импульса со стороны. Но и его не получить, если не просить о помощи. Ещё один парадокс, как с счастьем. Надо не видеть у других, надо тянуть руку, а Чонгук не может, не хочет, не умеет. Тонет дальше.        «Кстати, сынок, если хочешь, я отдам это место тебе. Хоть какой-то заработок?»       Он хмурится, вчитываясь в слова матери. Она проявляет заботу и пытается так же хитрить, как и он сам со взглядами на Чимина. Ищет лазейку. Предлагает ему работу в салоне. И ей не важно, что она, спасая сына, топит Чимина. Для мамы выбор очевиден. Лицо Чонгука выражает спокойствие. Дыхание ровное и размеренное, пока он рассеянно бродит взглядом по мокрому полу, бессознательно останавливаясь на узорной плитке. И только немножко сдвинутые брови говорят о внутренней искренней тревоге, едва он начинает писать ответ.        «Нет! Это его место, мам! Даже не вздумай. Чимин — отличный работник, а я буду неряхой. К тому же мести полы в нашем салоне? Не предлагай мне такое! В своём уме? Просто замени швабру. Старая сломана.»       Он снова врёт, вдобавок слегка груб. Вынужденная мера. Чонгук бы мёл и драил. Работа не пугает вовсе. Статус работы тем более. Глядя на Юнги и Чимина, он понимает одно: нет плохой работы. Есть мало возможностей. И если он сейчас в том же положении, что и его сияющий алмаз с вкраплением цвета, то никогда не заберёт у них последнее ради ничтожного себя. Чонгук может думать и фантазировать что угодно. Может воровать прикосновения, завидовать, убиваться, напиваться в баре и спать с другими, но никогда не навредит этим двоим. Не скажет дурного, не покажет своих мучений и лишений… и не поступит так эгоистично. Это как аксиома, как доказанная теорема бытия, где он — ничто в сравнении с тем счастьем, что есть у этого тандема. К этому он пришёл и принял. Освоился. Дороги обратно нет. Только вперёд. И дело не в том, что кто-то из них не найдёт новую подработку взамен упущенной, а дело в поступке. Ему проще притвориться гордецом и сказать матери, что это ниже его достоинства, чтобы женщина, которая его любит, не рубила с плеча. Чтобы не пыталась так ему подкинуть денег, потому что жалеет о поступке. Чонгуку нужна не жалость. Ему нужны люди, чтобы не оставаться наедине с собой слишком долго. Ему нужен дом и душный семейный совет, что, как оказалось, заставляет держать себя в руках, а не увольнение Чимина и украденная должность уборщика. Потому что в одиночестве — он сдохнет и сожрёт себя.        «Как хочешь. Хорошо. Я куплю. Завтра зайдёшь? Что с работой? Ты покушал?»        «Всё нормально, мам. Зайду. Покушал»       Ложь. Ничего не нормально. И он не кушал. Только прихватил с собой бутылку из бара в квартире, откуда его сегодня с концами выпроводили. Знал, что купить денег не будет, а клянчить или идти в бар — настроение не то. Украл, как тогда, когда приглашал Сокджина, Чимина и Намджуна поиграть в приставку. И выпить её планирует не сам.       — Ты скоро закончишь? — вскидывая глаза на две дозволенные самому себе секунды, Чонгук видит на висках Чимина под белоснежными волосами бисеринку пота. Вздыхает на выпавшее испытание не смотреть туда же снова. Чимин глядит в ответ, и ему от этого становится сложнее сдерживаться. Чонгук смаргивает взгляд на пол. — Не хочу оставаться там один, правда. Считай это новоселье. Пойдёшь в гости? — и совсем тихо: — Пожалуйста.       — Но… Юнги, он… — Чимину неловко отказывать. — Сегодня выходной и должен заехать за мной. Скоро.       — Знаю. И он пусть идёт. Я ж не против. Ты знаешь, — конечно, Чонгук знает, что у Юнги выходной. Что смены в баре нет, поэтому и Чонгуку туда не хочется идти. Юнги обязательно приедет забрать Чимина с работы. Это тоже закон. Если есть возможность — такая же аксиома, как и у него не навредить. А если Юнги увидит его в этом состоянии — обязательно взглянет с задержкой в две-три злосчастные секунды, которые он так любит считать сам. Проверит, в порядке ли по глазам и пожмёт руку. Чонгуку нравятся эти молчаливые невербальные разговоры с сухим ужимистым кивком головы от Юнги. Молчаливый сирота, к его глубочайшему удивлению, оказывается, умеет заботиться и любить. Чонгук понял это. Увидел то же, что и Чимин. Там, за ширмой, столько тепла, заботы, самоотверженности и яркой любви, что хватает греться даже ему.       — А Сокджин и…       — Нет. Они заняты. Я уже пытался. Завтра у хёна очередная фотосессия и проработка сцен в театре. Они готовят пьесу. Сказал, что хочет выспаться. Намджун — просто не захотел и тоже ввязался в эту постановку со своей режиссурой от университета. Но это и понятно, без второго не интересно. В этом вы все похожи, — с некой обречённостью и обидой на выпавшую долю, Чонгук говорит правду. Иногда это приятно. — Так что? Составите компанию?       — Да, думаю, да. У Юнги выходной. Так что можно. Я не против. Но… я уточню, хорошо? Вдруг, он… не настроен.       Чимин меняет воду, снова трёт и отжимает ворс руками. Натирает насухо. Чтобы без разводов, до блеска плитки. Смахивает пыль. А он… спрашивает о насущном. Об учёбе. Осталось совсем ничего. Чонгук знает, что в это время в университете первому курсу выдают расписание, книги. Он уже получил. Староста разослал список нужной канцелярии для курса с практикой. Туда нужно вложиться, а Чимину и подавно. Первому курсу дадут на парах, когда нужно будет определяться со старостой. Помимо философских теорий искусств, нескольких видов истории, Чимина ждёт курс масляной живописи. А это довольно дорого в плане всех необходимых принадлежностей. Чонгуку нравится говорить об учёбе с Чимином. Его отвлекают такие темы от самокопания и отлично поднимает дух. Потому что Чонгук любит это. Ему нравится погружаться в искусство с головой. Нравится рисовать пейзажи. Было бы где жить — он бы из купленной квартиры сделал студию. Приходил туда рисовать и творить. Выплёскивать из себя на картины всю боль. Это отвлекает от мыслей о Чимине. Но потом накрывает снова. Или он просто привык самостоятельно возвращаться в темноту, как к выработанной привычке пострадать. Чонгук не знает. Но обещает Чимину, что отдаст все остатки красок, что у него залежались с первого курса, потому что теперь он шагнул дальше. Сдал курс, и ему не нужно. Врёт, но ему купят новые. Родители в этом не отказывают, а он знает, как это дорого, и что Чимин будет выбирать что подешевле. Чонгуку хочется помочь. И с красками, и с чем-то ещё — пока может.       Юнги застывает на пороге салона, не делая шаг дальше в разгар разговора. Первый взгляд дарят не ему. А вот второй, немного с задержкой и протянутой рукой, Чонгуку. Ждут, пока он встанет и шагнёт навстречу. Крепко, сухо, коротко, ладонь в ладони. Тёплая и холодная с улицы.       — Привет, — кидают ему, а остальное «объекту любви». Даже тон голоса меняется. Чонгук видит, слышит. — Ты уже всё, Чимин-а? — там улыбаются глазами. Чужой свет снова слепит. Он бы тоже улыбался, подвернись ему сказать такие слова, где после они вместе уйдут домой и заснут в обнимку.       — Он всё, но вы — нет. Вы идёте ко мне, — врезается в разговор Чонгук, сжимая Юнги плечо. Отвлекает на себя. Чтобы не смотрел так, что ему охота позавидовать.       — К тебе? — взгляд скачет вверх-вниз и обратно по кругу на осмотре лица и состояния. — У меня выходной и другие планы. Я и так вижу тебя чаще, чем Чимина. Вечно на работе у меня трёшься по ночам. Ты вообще спишь, Чон?       — Заметь! Я трусь только в твои смены. И чаевые тебе подгоняю. Хорошие. Что мне сон? Мне не спится. И что я могу поделать, если ты, ворчун, мне нравишься? Закурить есть? Дай сигаретку, не жмись, — Чонгук нагло похлопывает Юнги по карманам брюк в поисках зажигалки. Свои сигареты тратить неохота. Неизвестно, на сколько их хватит, чтобы так беспечно скуривать. — Поехали, говорю, у меня новоселье. Типа… Бутылка виски есть. Это всё, что есть, правда, но уже что-то. Я теперь без денег. Не хочу один оставаться. Поедешь? — Чонгук замирает взглядом на бисеринке суженого от света салона зрачке. Да, Юнги поедет. Он видит, что его читают. Правильно читают. Чонгук просит со страхом в глазах. И видит неозвученное согласие.       — Тц, — Юнги театрально закатывает глаза. Согласен. Прочитал, понял. Спасёт. — Какой же ты прилипала, Чон. На, держи.       Юнги тянет сигареты с зажигалкой, и Чонгук выходит на улицу. Знает, что будет дальше. Не хочет смотреть, слышать, знать. Там поцелуи. Он спешит скрыться за тяжёлой стеклянной дверью и не оборачиваться. Знает, что Чимина сгребут в охапку крепких рук и утопят в себе. Поглаживания на спине — вообще невыносимы. Ими наслаждаются каждый раз. Поэтому Чонгук, глядя на эти действия, ворует их и себе, пересчитывая позвонки, когда подворачивается момент. Хочет понять, каково это. Но Юнги считает их не только пальцами — предплечьем по периметру и площади, максимальным контактом. Дышит этим человеком и его губами. Втягивает и целует. Чонгук не оборачивается.       — Я на метро. Доберусь раньше вас, — бросок на прощанье. Лишь бы не видеть ещё, как Чимин обнимает Юнги за живот, когда садится на скутер. Это его мечта. Чтобы так же, но к нему. — Купите закусок, а. И запить, — кричит Чонгук, не оборачиваясь. — Это ваш подарок на новоселье.       — Сигареты отдай, Чон! — окрикивает его Юнги, когда он торопится уйти.       — Дома отдам. Там и покуришь. А лучше купи себе новые. Не обеднеешь, — посмеиваясь, он сбегает. Сигареты отдаст, но позже. Юнги всё равно курить не будет, пока не доедет, а ему до метро минут десять пеши. Нужнее. Это расслабление.       В квартире тепло. Чонгук трёт пальцы, скидывая обувь. Замёрз, пока дожидался их на улице. Даже зайти внутрь не захотел. Слишком тихо. Гости топчутся за спиной с пакетом закусок и рамёном. У Чимина дрожащее дыхание. Замёрз под стабильным потоком ветра во время езды. Там красный кончик носа, розовые щёки и обветренные руки после горячей воды. Пусть и в перчатках ехал — это не спасает. Они из ткани, а не из кожи. Продуваются. Чтобы не слышать резкие выдохи за спиной — Чонгук сбегает вперёд, отбирая пакет. Раскладывает всё на столике у дивана, но садится на пол. Чонгуку нравится ковёр. Длинный ворс, белоснежный плен. Тепло. На полу подогрев, и ковёр кажется воздушным одеялом.       Чимин с Юнги осматриваются, а он наливает каждому по стопке в одноразовые стаканчики. Посуды нет. Да и вряд ли бы мать купила ему всё для выпивки.       — Садитесь, давайте, — торопит в спешке выпить, удерживая бумажный стаканчик. И первый кривится, глотая обжигающую жидкость.       — Вот скажи мне, Чон, что тебе не нравится, а? Тебе купили квартиру, но ты сидишь тут с видом, будто говна хлебнул, — следом кривится Юнги, запивая колой с бутылки. А Чонгук ждёт, когда выпьет Чимин, чтобы приложиться губами к горлышку следом. Терпит горечь на языке и ожог глотки. Наблюдает, как верхняя губа Чимина под давлением западает в горлышко, пока тот глотает. И уже с наслаждением повторяет такой же трюк с бесконтактным поцелуем. Это всё, что он может урвать.       — Айщ, Юнги, не нужна мне квартира. Я не могу один. Мне будет скучно, одиноко, не вывожу, — на этом слове Чонгук упирается взглядом в глаза сироты. Там всё понимают, но пытаются вытянуть слова вслух. Вскрыть, обнажить. И Чонгук тут же реагирует. Весельем. Делает вид, что всё не так. Что это шутка: — Ладно. Шучу. Я просто хочу мотоцикл. А тут… Ну не знаю, я так учиться перестану. Загуляю. Меня мама с папой дома контролировали хоть как-то. А теперь? Ну да, забрали деньги, но так я только начну изворачиваться и попрошайничать угощение в барах. Отрабатывать. Водить сюда… — Чонгук осекается. Забывает, что в глазах Чимина он не такой гулящий, как видит его Юнги. Исправляется: — Друзей. Не хочу я.       — Отрабатывать? — встревоженно произносит Чимин, скрестив руки на ногах, пока сидит в позе лотоса. Они все так сидят, вокруг столика с разворошёнными раскрытыми закусками в центре. Бутылка виски утопает в ворсе ковра вместе с колой.       — Ну не то, что ты подумал, Чим-Чим, эй! — Чонгук трепет того за волосы, погружая пальцы в белоснежную копну. — Я не продаю своё тело. И не думал. Просто размышляю. Обычно я провожу время с кем-то в клубе. Сам выбираю, с кем флиртовать и когда заканчивать. А если меня будут угощать, пусть я и выберу, кто именно, то… они же рассчитывают на продолжение какое-никакое. И это будут парни. Моя бисексуальность меня не смущает, но я актив. И если у меня нет денег — это проблема. Понимаешь, о чём я? Да, угостят, но я всё ещё хочу сам решать, с кем спать, когда познакомлюсь за этой выпивкой ближе. И… я хожу в место, где попробуй найди ещё партнёра среди толпы девчонок, который сам подойдёт и будет готов платить за меня, — Чонгук распинается в объяснениях, пока Юнги гаденько усмехается, разливая виски. Вынужден сказать правду, потому что ляпнул, не подумав, и точно не избежит вопросов. А если будет утаивать — Чимин спросит у Юнги, и тот точно выложит всю правду. Неприкрытую. Лучше самому. — Чё ржёшь? — не выдерживает Чонгук, толкая друга в плечо. — У меня горе. Ни денег, ни секса, ни еды, ни выпивки. За сигареты вообще молчу.       — Кстати о них. Пачку гони! — вскинутый взгляд и протянутая рука Юнги не терпит отказа.       — Нельзя быть таким мелочным, фу, — ворчит Чонгук, всё же выуживая пачку из кармана. — У меня только эта квартира. Вот нахрена она мне? — скулит он, растирая ладонью лицо. — Я мотоцикл хочу, а-а-а, — мычит в попытке проораться.       — Так сдай, — короткое передёргивание плеч, шагнувшие вверх-вниз брови. Юнги решает вопрос, а Чонгук резко замолкает, слушая совет. Смотрит следом на Чимина в попытке узнать и его мнение тоже.       — Юнги сдаёт же свою. Это неплохо. У тебя будут деньги, Чонгук, — поддакивает Чимин, закидывая в рот снеки. — За образование родители же платят, верно? Это мы на учёбу откладываем, а тебе не нужно будет. Чем не выход? Говоришь, мотоцикл хочешь? Прокатишь? — на это Чонгук усмехается, кивая. Чёрт, ещё как прокатит. На это и расчёт.       — А жить мне где? Ну, сдам я квартиру, а дальше? — Чонгук глотает налитое, не замечая, что даже не поднял стакан в воздух под видом тоста. Как привык в баре. Налили — выпил.       — Мотоцикл сможешь купить, — хмыкая на выпитое, Юнги всё же касается стаканчиком чужого пустого. С Чимином последним. — В кредит, конечно. Чимин правильно говорит. За тебя родители платят. А ты плати за себя. Это дорогая квартира. Улетит за немало денег. На взносы по кредиту каждый месяц хватит. Ты же хотел? Вот и делай что-то, а не ной. Жить не знаешь где? — уже звучит с издёвкой. — В общагу пиздуй, Чон! Как все студенты. За три копейки, что останутся у тебя после сдачи и кредита. Там не одиноко. Там будешь молиться, чтобы остаться в одиночестве.       Юнги груб, но Чонгуку нравится. Холодное решение проблемы. Без соплей, без мук выбора. Мужское решение. Общага — это выход. Да, там комнаты на двоих или отдельные маленькие, метр на два или чуть больше. Это общество. Это не быть одному. Чонгук пропускает момент, когда Чимин запивает выпитое. Пропускает момент, когда горло уже не жжёт. Он думает над сказанным. Мотоцикл стоит перед глазами. Реальный, возможный. В мыслях Чонгук уже подкручивает рукоять газа. В мыслях Чонгук уже мёрзнет на холодном ветру, когда едет по мосту через реку Хан. Юнги решает его проблему слишком быстро. А ведь ему стоило всего-то озвучить. Чонгуку думается, что этот сирота мог бы подсказать ему, как выкинуть Чимина с головы, озвучь он просьбу. Не факт, но всё же. Чонгуку сейчас хочется в это верить.       — А деньги? Мне всё ещё надо на что-то жить. Питаться. Мне нужна работа.       — Блять, Чонгук, не кумарь, а, — ворчит Юнги, склоняя голову в бок. Кривится, пока жуёт колечко снека, и тут же улыбается, распахивая губы для угощения от Чимина. Чонгук видит, как быстро меняется взгляд. От раздражённого до влюблённого с разгоном до сотни за секунды. Как дорогой автомобиль. И снова обратно, уже глядя на него. — На работу устройся. Хочешь, я спрошу в баре? У нас там новый администратор появился с лета. Родственничка босс поставил. Тот с армии пришёл и сразу к нам. Вроде поступил сейчас куда-то. Хосок его к себе взял в роли помощника. Странный чувак, но я точно не определился с выводом. Короче, пока выслуживается — достаёт всех. Парочку посудомойщиков уволил, барбэка. Теперь нужна замена. Пойдёшь?       — Кем? Посудомойкой? Или бэком?       — Не одно и то же? — пренебрежительно отмахнувшись от Чонгука, Юнги поворачивается спиной к Чимину и, словно сытый кот, откидывается на чужую грудь. Вытягивает ноги, приняв расслабленную позу, и довольно зажмуривается, когда его обнимают. — Тебе какая разница? Большой выбор? — низко пробасил Юнги в скепсисе, лениво приоткрыв глаза. — Или работа не по тебе? Мыть — не про Чон Чонгука?       — Налей лучше, — рык в ответ. — Это у тебя хорошо получается, язва, — хрипит Чонгук недовольно, подсовывая тому в руки бутылку. Юнги часто наливает ему в баре, а вот бэка, что делал всю физическую работу за спиной друга — Чонгук как-то не замечал. А тот наверняка был. На бармена Чонгук точно не рассчитывал, потому что Юнги учился этому несколько месяцев. Он постоянно от Чимина слышал, как тот бил дома в неудачах бутылки, что выскальзывали из рук в момент кручения. Но для Юнги не было невыполнимых задач. Этим на баре и отвлекают гостей от того, что творится на фоне. Там, где нарезают ингредиенты для коктейля, натирают стойку до блеска, полощут стаканы и шейкер. Организуют рабочее пространство для удобства бармена. Да, Чонгук хочет стать помощником Юнги. Это снова шумные ночи, что спасут его от одиночества и бессонницы. Это люди, общение. Это деньги. Это мотоцикл и… общага. Чонгуку кажется, что вот она — дорожка наверх, к солнцу из порочного круга ада, где он застрял. — И не говори мне глупостей, что мыть — не моё. Я согласен на всё. Делаешь из меня сноба, фу таким быть.       — Вот и отлично. Спрошу за посудомойку тогда, — хохочет Юнги, за что получает от Чимина тычок в плечо.       — Юнги, — укоризненно пресекают злорадство мягким голосом сверху. Чонгуку тоже охота сейчас лечь на чужую грудь. — Просто спроси. Пусть администратор сам решит, куда его поставить. Посмотрит и присмотрится. Чонгук способный. Не будь таким вредным.       — Я его и так каждую смену наблюдаю на работе. А если он бэком будет — и подавно! — противится Юнги давлению.       — Эй! Ты что, не любишь меня? Как у тебя язык поворачивается, Мин! Я тебе каждый раз чаевые оставлял неплохие! За каждую стопку! — Чонгук хохочет в ответ и наливает в стаканы снова. Он глотает разом обжигающий алкоголь и, пока горячительное жжёт горло, двигает столик в сторону и наваливается на живот беззащитного Юнги. Чужая злобность его веселит. Всегда. Честность тоже. Открытость. Желание ткнуть за воровство, которое тот постоянно наблюдает, но по-мужски закрывает на это глаза. Чонгук мостит голову на живот Юнги и протягивает ноги поперёк этим двоим. — Разве тебе не хочется мной покомандовать, а? Бэк — твой раб. Одумайся, Юнги!       — Хм, звучит. Чонгук — мой раб. Ничего так. Ладно, спрошу я у админа. Слезай с меня, давай, — в попытке избавиться от давления, Юнги хочет спихнуть голову Чонгука с себя.       — Нет, мне нравится. Отвали, — скидывая со своей головы отталкивающие руки, Чонгук отмахивается. Не собираясь вставать, он бодает головой чужие бёдра с немой угрозой попасть не туда, если его попытаются согнать снова.       — Хрен с тобой. Лежи, — смиряется Юнги, расслабляясь. Понятно почему — Чимин обнимает его за шею и целует в щёку, как в награду за согласие помочь. — Но особо не надейся на хорошую оплату. Уверен, он тебя не пустит к бару просто так. Посуду помыть придётся для начала, Чон. Выслужить надо и перед ним.       — Тот, что с армии вернулся? Кто он там? Племянник хозяина? Или дальний родственник? Красивый? — сыпет Чонгук вопросы не потому, что заинтересован, а для понимания, какого поведения следует придерживаться. Вид снизу на Юнги и Чимина заставляет его чувствовать себя не третьим лишним, а частью их самих. Ему нужна эта работа. Предложение даже лучше, чем он мог рассчитывать. Плевать, что придётся повозиться с посудой. Рядом с Юнги, в клубе, где он завсегдатай — лучший вариант. Там, где всё знакомо и привычно. — Давай, Юнги. Расскажи, мне надо понять, что за человек и кому надо зад подлизать, — поворачивая голову к ним, Чонгук подкладывает под щёку руку. — Ты-то в этом спец, а я только начинающий игрок, не жмись, — не упуская возможности стебануть Юнги. За это его мягко журит толчком кулака в плечо Чимин, как делал это с Юнги. Шутка касалась обоих. Чонгук ловит ладонь в полёте и… один, два… Секунды кончились — приходится под смех выпустить тёплую руку Чимина.       — Он чуть старше нас. Я не всматривался в красоту. Не знаю. Плевать. Пообщаешься, поймёшь. И ты станешь спецом в «подлизать», Чон. Мне в том числе, если хочешь работать в баре. Умник хренов, — Юнги по-хозяйски собирает руки Чимина и обнимает себя ими, ревниво отбирая у Чонгука крохи. Жмурится снова и подставляет выпяченные губы вверх для поцелуя. Удар под дых и двойной в голову, но Чонгук бывалый. Ему кажется, что уже начинает привыкать к этой жестокости, и порог восприятия притупляется. Зато ему позволили остаться лежать на бёдрах. Остаться в ауре лучистой любви этих двоих. Чонгук ненавидит и обожает такие моменты одновременно. И благодарен, что ему позволяют подпитываться, как паразиту, чужими чувствами. Позволяют смотреть на настоящую любовь. Пусть и делают этим только больнее. Чонгук нуждается.       Он отключается первым, перебрав в обход очереди лишних стопок. Как есть одетый и на полу, уткнувшись носом в длинный ворс ковра в четвёртом часу ночи или утра. За время с ними Чонгук успевает прокатиться на эмоциональных качелях под натиском спиртного и вспылить, когда пьяные друзья, а точнее пьяный Юнги, теряет всякое ограничение в проявлении чувств. Когда тот всё же сгоняет его с колен и меняется с Чимином местами так, чтобы упирались головой в грудь, откинувшись на плечо. Чонгук думает, что ему повезло. Ведь тогда можно положить голову на бёдра Чимина и урвать несколько поглаживаний в волосах. Ухватиться за руку, отсчитать свои секунды, может, позволить себе ещё пару и поиграть с маленькой ладошкой. Но как бы не так. Пьяный Юнги — жадный собственник Юнги. Тот даже не пытается этого скрывать. Путает руки на чужом животе, обволакивает собой и обнимает ногами бёдра, чтобы Чонгуку не добраться до светящейся сердцевины. Целует шею, ухо, щёки, увлекается. А он видит, как Чимин с наслаждением выгибает шею, подставляясь под ласки, и устало закрывает глаза. Тяжело дышит. Наслаждается. Правило двух секунд не спасает. Там минуты наблюдений за всем этим. За тем, как шипованный и вечно огрызающийся ему Юнги плавится до состояния киселя. Там глаза светятся лиловым неоном, пока губы порхают по коже горла. Ни дать, ни взять — у Чонгука тоже бы светились, но он сейчас за стеклянной стеной под прессом помпы одиночества. Его не слушают, даже когда он просит прекратить. Чонгук встаёт и выходит на улицу за дверь, прихватив сигареты Юнги снова. В отместку с громким требованием, осаживая их, пинает носком в бедро «жадину».       Показательный уход на время приводит в чувства. Юнги выходит следом. Пьяно пошатывается, молча, угрюмо выкуривает рядом сигарету. Хлопок ладони по спине и почти незаметное поглаживание воспринимается, как фраза: «Я понял, увлёкся, не буду больше. Ладно, пошли обратно». Опрокинутая стопка, ещё сигарета — уже внутри квартиры, стакан со всеми и умиротворяющая болтовня. А дальше Чонгук в беспамятстве.       Тяжёлые веки, Сахара во рту и головная боль к двенадцати дня. Как и оставленный спасительный острый рамён. Тот, что купил и принёс вчера Юнги. Этот сирота заботится о нём, как о непутёвом отце. Да, Чонгук иногда так думает о себе, сравнивая с тем, что было у Юнги. Что его могут и не любить, а принимать, потому что так хочет Чимин, но как с отцом — всё равно заботятся, чтобы не сдох. Но он и за это благодарен. Пусть так. Чонгук не гордый. Точнее, стал таким за этот год. Но скорее ему просто хочется, чтобы его пожалели. Чтобы поняли, что чувствует, озвучили, вскрыли в нужный момент и позволили выпустить из себя всё наболевшее. Чонгук хочет внимания, но не умеет просить. И верит, что его всё же по-своему любят.       На поздний обед домой он не приходит, хоть и обещал. Отмахивается, что скоро собеседование на работу, а по факту просто стыдно за перегар. Чонгук убирает последствия в виде крошек от пережитков ночи и размещает объявление о сдаче квартиры. С жвачкой во рту едет в общежитие и оставляет заявку на комнату. За неё надо платить. Приходится извернуться. Деньги будут на днях, но отдельную комнату ему не дают. Нет денег — нет жилья. Начало курса через пару дней, общага уже кишит новоприбывшими студентами. Те снуют в коридорах с вещами и расселяются. Но Чонгук не может потерять свой шанс. Не хочет. Непозволительно. Вопрос выживания. Приходится соглашаться на то, что предлагают. Вторым в тесную комнату с двумя кроватями. Что, собственно, не плохо, Чонгуку и подавно. Сосед — то, что нужно. Он не будет один. Просто не уверен, совпадёт ли его восприятие мира с кем-то ещё. Незнакомца придётся терпеть в личном поле с закрытыми глазами. Вопрос ведь не в комфорте, а в выживании, верно? Чонгук просит оставить место за ним с отсрочкой в два дня до начала учёбы. И прежде чем пойти в бар на собеседование, привозит туда вещи, полностью освободив ненавистную ему квартиру с мёртвой тишиной внутри.       Оставляя чемодан рядом с кроватью, Чонгук замечает, что сосед немного неряшлив? Или спешил. Разбросанные вещи выглядят ненужными тряпками, сгруженными в кучу. Джинсовка, порисованная краской из… баллончика?... небрежно заброшена в ногах постельного. Тот явно торопился, примеряя на себя шмотки, но и модником незнакомца не назвать. Вещи не очень дорогие. На той самой джинсовке, в попытке реанимировать старую вещь высоким искусством, нарисованы глаза. Чонгук присматривается и к другим рисункам, что крепятся над кроватью, но не понимает это направление с драматическим преувеличением черт лица. Те отражают экспериментальную сущность чего бы там ни было. Но готов признать — сосед заочно личность оригинальная, с особой индивидуальностью в самовыражении. Что хорошо само по себе. Вряд ли будет следовать сухому подбору товарищей в выполнении заданий, а Чонгуку такие люди интересны. Он оставляет ненужное ему сейчас занятие с анализом рисунков, где под каждым красуется подпись «Vante», и уходит на своё такое жизненно необходимое собеседование. Из сообщения от Юнги он читает несколько раз имя, чтобы не забыть:        «Имя менеджера Ким Тэхён. НЕ облажайся, Чон. К четырём он тебя ждёт, я договорился.»