Самая темная ночь перед рассветом 2

      На метро трудно облажаться с приездом вовремя, разве что последствием бесплатного проезда будет погоня контролёра, но такого нет. Чонгуку везёт. Снова. Момент слишком ответственный, а работа — необходимость, если хочется к людям. Он впервые заходит в такой знакомый ему бар так рано. Просторное помещение передаёт гул шагов, что эхом отражаются от стен и гладкого пола. Так пусто и безлюдно в этом месте, что Чонгук теряется. Он осматривается и по наитию идёт к барной стойке. Туда, где обычно несколько раз в неделю сидит ночами за бокалом. Там под столешницей копошится парень, меняя кеги пива. Вертит вентиль, соединяет, а он рассматривает согнутую крупную спину незнакомца. Рядом на баре лежит планшетка с бланком заказа. Чонгук успевает подсмотреть, прежде чем позвать парня и привлечь его внимание к себе.       — Привет, мне нужен Ким Тэхён, — Чонгук отрешённо осматривает помещение, барабаня пальцами по столешнице. Зачем-то делает незаинтересованный вид перед таким же сотрудником, как и он сам. Зачем — непонятно. Так, наверно, делают все. — Я от Юнги. Бармена. Он договорился о встрече. Мне нужен менеджер.       — Да-да, — с натугой в голосе ему отзываются, но всё ещё не смотрят, продолжая крутить маленький вентиль. Пустая кега легко двигается ногой в сторону. — Тут я. И я не менеджер. Помощник только. Хосока, — но речь обрывается, и говорящий впервые поднимает глаза, чтобы исправиться. — Чон Хосока. Хозяина. Ким Тэхён, — руку быстро отирают о сухую тряпку и тянут Чонгуку. Жмут в приветствии, пока он разглядывает собеседника. Парень красив, статен, крепкие руки, лёгкий загар с лета, пытливые глаза. Чонгук бы нарисовал его — интересная внешность, так не похожая на корейскую массу. Юнги говорил, что этот… менеджер отслужил недавно — крупно фактурному Тэхёну идёт загар.       И получается, его возможный начальник точно старше, но тот не исправил наглость Чонгука с обращением. Пусть так. Он сам не станет исправляться. Юнги говорил, что у всех тут неформальное общение, как на равных, поэтому и Чонгук не станет менять уклад. А если ткнут — человек, напротив, лишь покажет снобизм и укажет его занимаемое место в иерархии должностей. Этого не случается. Чонгук видит, как на него смотрят так же внимательно и с интересом.       — Чон Чонгук. В общем, — Чонгук отбирает ладонь, которую держат дольше положенного с некой неловкостью в голосе. Снова осматривает помещение, пока этот Тэхён палит его самого. Чужое залипание смущает. Но ему такое на руку — иметь привлекательную внешность выгодно. Пусть любуются. Так проще добиться желаемого. Должности, в том числе. — Я на должность бэка. Юнги в помощь.       — Бэка? Да что ты? И что же ты умеешь, Чонгук? Есть опыт? — поддевают, не скрывая ехидство в голосе, что привлекает внимание. С ним говорят снисходительно? Чонгук в момент забывает о неловкости, что была присуща секунды назад, и остро смотрит в ответ. Попытка понять настроение говорящего успешна. В голосе слышны нотки насмешки. А крыть Чонгуку нечем. Он заведомо в проигрышной позиции нуждающегося.       — Я быстро учусь! — он всё же улыбается на это. Действительно быстро научится. Там ничего сложного. Чонгук проворный и довольно сообразительный. — Мне очень нужна эта работа, — не забывает уточнить самое главное. Чонгук не против показать свою заинтересованность. И вообще он сглупил изначально, сделав вид, что выше этого. — Правда. Опыта нет, но у Юнги его тоже не было, когда сюда устраивался. А он отлично справляется. К тому же вакансия бэка — это всего-то помощник на баре. Ничего сложного.       — Ты не Юнги. Не сравнивай. Зачем тебе эта работа? — взгляд не сводят и сухо спрашивают. Чонгук сказал бы, что этот собеседник бьёт вопросом в лоб. Он не понимает и молчит, пока ему ухмыляются. Но это понятно — Тэхён спрашивает для вида. Чтобы продолжить. — Зачем такому, как ты, работа? На тебе дорогие шмотки, — Тэхён двигает к себе планшетку рукой и заглядывает за барную стойку, в ноги Чонгуку. Хмыкает громче и открыто, с довольством, указывая кивком головы вниз, как на доказательство собственных слов: — Твои кроссовки стоят дороже месячной зарплаты здесь. На тебе вещей — три месяца работы посудомойкой. Так зачем мне брать тебя? Ты сбежишь через неделю, — Тэхён переводит взгляд в глаза и игриво скачет от зрачка к зрачку. Испытывает? Или это такое собеседование?       Если бы не эти вопросы, Чонгуку этот парень показался бы милым. Будь тут привычно шумно, синеватый оттенок стробоскопа и коктейль — он подумал бы, что тот с ним флиртует. Возможно, это и имелось в виду Юнги — Ким Тэхён странный. Чонгук не понимает, насмехаются над ним или флиртуют. Но скорее последнее. Тэхён тычет ему деньгами и намерен отказать. Последний шанс Чонгука — быть искренним и жалким. Таким, как видели его вчера друзья. Состояние после перепоя даже на руку. Не сложно сделать побитый жизнью вид.       — Мне нужно платить за общагу, еду, жизнь, — Чонгук опускает глаза в пол. — Не надо смотреть на мои вещи. Я не боюсь работы. Да, у меня дорогая одежда, обеспеченные родители, но сейчас я в трудном положении и… вынужден зарабатывать на жизнь, — без обиняков честно говорит Чонгук, и собеседник в момент теряет интерес. Тэхён берёт планшетку, делает там записи, пересчитывая бутылки на витрине бара, будто ему плевать на показ жалости Чонгука к самому себе. От него совсем уж отворачиваются, и он не видит смысла продолжать. — Юнги сказал, что тут есть вакансия. Я частый гость в этом заведении. Был. Знаю бар, всё меню, цены в нём, людей, что тут работают, половину завсегдатаев. Каждую смену Юнги я был тут. Так что я обещаю справиться. Могу набивать кассу бара и толкать коктейли знакомым. От меня будет польза, честно.       — Посудомойщик. Должность свободна — посудомойщика, — уточняют ему со спины, наклоняясь вниз и передвигая ящик минеральной воды, чтобы проверить запасы на предстоящую ночь.       Снова пометка. Чонгук же залипает на чужой зад. Как ему кажется, незаметно. Трудно проигнорировать попытку флирта до. Чонгуку кажется, что этот менеджер или помощник не просто приветливо улыбался — тот не прочь замутить. Может, это был намёк на получение должности? Чонгук не знает. Он просто присматривается, как привык делать это в баре, каждый раз, когда находится тут. Почти привычка. Каждый раз, когда рвёт крышу. Такие взгляды всегда сулят удовольствие для тела где-то в закрытой кабинке туалета. Чонгук за год в этом месте уже успел изучить все взгляды. Когда отказывают — тоже в курсе. Там холод в глазах. А этот сам нарушил правило двух секунд не задерживаться взглядом на собеседнике. Немой закон. Ещё и руку жал дольше положенного. Чонгук уверен — в нём заинтересованы. Как в объекте для наслаждений точно. Пока он размышляет обо всём, разглядывая чужой округлый зад, гадая, гей ли этот парень или такой же би, как и он сам — на него оборачиваются. Как есть, в полусогнутом состоянии.       — Я сказал, что есть должность посудомойки, а ты пялишь на мой зад? — обескураживают неудобным вопросом.       — А-а-а, нет, — мычит Чонгук, отказываясь от собственного взгляда. Он смаргивает так быстро и по нескольку раз, что теряется с ответом. — Я на бренд белья смотрел. У меня такое же. Удобное. Да, — пытается соврать что-то подходящее, пока скользит взглядом по столикам в зале. — Посудомойка? Юнги говорил, что и бэк свободен.       — Свободен. Но у тебя опыта нет, — Тэхён выпрямляется и уже с присущим наглым торжеством отказывает в большей ставке по зарплате. — Будешь мыть посуду на кухне, а после смены возьмёшь полставки бэка. Посмотрим, на что годишься. Но работу будешь делать полную. Устраивает?       — Ты будешь платить мне полторы ставки посудомойки за две полноценные работы? — Чонгук пытается возмутиться. Его сейчас обворовывают и делают это слишком самоуверенно и нагло.       — Я озвучиваю тебе условия работы. Соглашаться или нет — исключительно твой выбор, Чонгук. Ты ничего не умеешь, но запросы выставляешь. Твои мнимые способности что-то сделать — всего лишь слова. Поработаешь на двух работах и покажешь себя. Будешь справляться — переведу на ставку бэка и найму посудомойщика. Посмотрим на тебя для начала — насколько ты готов работать за копейки в своих дорогих шмотках. В чём я лично сомневаюсь. Я не люблю ленивых и слишком много о себе думающих. Итак? — Тэхён выгибает в вопросе бровь, дожидаясь ответа. — Если согласен, иди за мной. Но не трать моё время, если тебе это будет не интересно или сложно — подставишь Юнги. Сразу решай, как поступать со знакомым или другом, который за тебя просил, — хлопок планшетки о стойку, как знак следовать за Тэхёном, быстро приняв решение. Чонгук согласен — ему плевать, что делать в этом баре, лишь бы остаться. А подставить Юнги — это всё равно, что подставить Чимина. Он не способен на это. Хоть уборщик здесь — это самый быстрый способ найти работу и остаться жить в общаге. Что угодно, лишь бы не самому в квартире. А уборщик — не самое страшное. Чимин тоже убирается у его матери в салоне. Это не стыдно. Есть, конечно, разница, и Чонгуку не очень хотелось бы драить туалет в этом клубе, где он столько раз проводил время в кабинках с любовниками. Слишком осведомлён, что там творится за закрытыми дверями, чтобы приходить туда по завершению и оттирать следы «любви».       — Хорошо, я согласен, — на что снова ехидно хмыкают, пока он шагает за широкой спиной Тэхёна на кухню. Этот парень перестаёт ему нравиться. Раздражает. Неприятная личность вызывает в нём возмущение и желание огрызаться. Хочется одёрнуть чужое поведение и указать, что тон не уместен, а насмешка оскорбительна. Тэхён обворовывает его, совершенно не стесняясь, и даже совесть не грызёт. Как сказал Юнги — выслуживается перед хозяином бара, сэкономив деньги на оплате труда. Но Чонгук в том положении, что готов цепляться и за мизер. Это видят и пользуются. Он сам это показал.       — Это кухня, как ты понял. Твоё рабочее место на сегодня, — хлопок планшетки по металлу широкой раковины звоном привлекает внимание. — Кухня работает до одиннадцати. Через полчаса подтянутся повара и будут делать заготовки. Посуду не копишь. Делаешь всё сразу. Перчатки, моющее, полотенца — под раковиной. Объедки счищаешь в ведро для пищевых отходов, чтобы не забить слив. Забьёшь трубы — вычту из зарплаты. — Тэхён указывает планшеткой то сюда, то туда, пока Чонгук следит за ним. — Посуду натирать до блеска. Чтобы ни развода на вилке от воды не осталось. Заканчиваешь и всё за собой убираешь. Мойка должна быть чистой, как сейчас. Мусор вынесешь. Потом идёшь к Юнги. На баре есть один бэк. Подойдёшь к нему, он покажет и расскажет, что надо делать: организация рабочего пространства, нарезка фруктов для коктейлей и снова мытьё. Стопки, стаканы, бокалы. Натирка до блеска и без разводов. Это важно! И при этом не мешаешь барменам, под руку не лезешь, под ногами не путаешься. В общем, на подхвате. — Тэхён замирает на секунду и оборачивается к нему. Смотрит в глаза дольше двух дозволенных секунд, чтобы Чонгук сглотнул неловкость. Ему начинает казаться, что этот парень любит ставить людей в неловкие ситуации и стеснять собой. Любит чувствовать себя выше остальных и показывать это превосходство в общении. А может это последствия дедовщины в армии. Чонгук не знает, но ему не нравится настрой. Работы много, а зарплата маленькая. Вот и реалии студенческой жизни. Было бы у него время и более менее боевое состояние найти что-то получше, Чонгук непременно использовал бы свои ресурсы по максимуму. Но сейчас ему охота просто быть ближе к молчаливому и понимающему сироте в надежде на помощь, которую он не просит. — Перекур десять минут раз в полтора часа. Кури, сиди, ешь. Что хочешь. Смена двенадцать часов обычно. Твоя будет пятнадцать. Должности же две, — едко ухмыляются. — Посмотрим, надолго ли тебя хватит, Чонгук.       — Надолго. Работа не проблема для меня. Мне подходит, — с упрямством в голосе Чонгук противится чужому напору уязвить. Ему плевать, что пятнадцать часов придётся работать — так легче отключиться и меньше времени останется на удушающие мысли. Так его не будет терзать одиночество, а шумное место в баре — спасительная пилюля.       — И ещё, — этот Тэхён с едкой надменной улыбкой на губах склоняется непозволительно близко к лицу. — Придёшь пьяным или с перегаром, как сейчас, снова — вылетишь, Чонгук. Усёк? — шёпотом в ухо, но переведённый в глаза взгляд режет остротой и строгостью. Чонгук сглатывает волнение и старается не дышать. Последствия вчерашней пьянки слышат и делают замечание. Не в его пользу. Он молча кивает. Почти услужливо. У этого Тэхёна всё же получается давить властью на него. Так, чтобы спорить охота отпала сама. — Вот и отлично. Добро пожаловать, Чон Чонгук, — ему снова тянут руку для пожатия, закрепляя договор.       Чонгук жмёт, всё ещё стараясь не дышать. Собеседник так и не вышел из личного пространства, а он с округлёнными глазами пялится в ответ, не зная, как себя вести. Спросить, что ещё от него хотят — не поворачивается язык. Знает, что пары алкоголя обожгут чужое обоняние, а ему станет вдвойне неловко. Чонгук жалеет, что перебрал накануне собеседования.       — Что там ты говорил? — начинают с лёгкостью у самого лица. — В следующий раз, когда будешь пялиться на мой зад — имей смелость признать это открыто, — Тэхён заводит руку ему за спину, чуть приобняв за талию, пока он всё же выдыхает запах перегара и успевает удивиться и немного опешить от наглости. Чонгуку оттягивают резинку белья, что выглядывает из-под джинсов, и с хлопком отпускают. — Я ношу простое дешёвое бельё без бренда. Китайское. Прежде чем врать, Чонгук-и, на что ты там пялился, собирай больше деталей о собеседнике, иначе — выглядишь глупо. Я бы заметил, если бы носил, как ты сказал, Кляйн на себе. На этом всё. Осваивайся. Занесу анкету — заполнишь свои данные и подпишешь трудовой договор. Ко мне на ты обращайся, к остальным тоже. Но ты это и так уже, наглец, знаешь. Повар и уборщицы — исключение. Утром получишь за отработанную смену зарплату, раз ты у нас нуждаешься в деньгах. Смены — ночь через две. Твои с четырёх и до семи утра.       Тэхён так же мягко отстраняет его в сторону, как обнимал до этого, и обходит, тихо посмеиваясь. Обратно в бар, а его оставляет на кухне. Через полчаса, как предсказывалось, на кухню начинает подтягиваться персонал. С официантами он хорошо знаком. Девушки улыбчиво приветствуют и интересуются причинами его нахождения здесь. Сетуют, что не получат больше таких хороших чаевых, и щедро флиртуют. Одна даже перебарщивает, толсто намекая взглядами и касаниями о возможном продолжении. Историю выносят за пределы кухни — в пространство бара. Чонгук успевает заполнить анкету, но когда отдаёт Тэхёну — на него не смотрят. Кивают, что видели, и всё. Никакого интереса, что странно.       Помощник хозяина или менеджер, не важно, продолжает делать записи для заказа алкоголя, воды, соков. Чонгук понимает — тот пополняет запасы и к ночи на задний двор подъедет поставщик. Так и случается. Тэхён лично контролирует разгрузку, сверяя с заявленным в бланке, и рассчитывается. На Чонгука не смотрят больше, едва он подписывает бумаги о найме на работу. Лишь бросают замечание с хлопком планшетки по металлу мойки: «не копи посуду!», когда проходят мимо. А вот он с интересом разглядывает начальника, едва подворачивается возможность. Действительно — там выслуживаются перед родственничком. Хозяина Чонгук так и не видит. К семи часам резко вырастает гора посуды, а кухня превращается в проходной двор. С непривычки тяжело. Чонгук в жизни не мыл столько посуды. Это ещё ладно, но натереть приборы — отдельные мучения.       Повар и пара помощников работают ножами, как заведённые. Официанты снуют с заказами, а на него так никто и не обращает внимание. Кроме уборщиц, те недоброжелательно смотрят и подначивают работать усерднее. На положенном перекуре у Чонгука скручивает желудок от голода и феерии запахов на кухне. Даже объедки на тарелках, которые сносят официанты, выглядят не так уж плохо. Иногда, бывает, приносят почти не тронутое. Но он не решается позориться. Пока ещё нет. Цена вопроса гордости — два дня и один приём пищи во время пьянки. Не будь он с жестокого перепоя — перед работой заглянул бы к матери и набил живот как следует, раз в этом ему не отказывают.       В первый день Чонгук держится стойко, даже если ему плохо. На очередном перекуре он выглядывает в зал. Здоровается с Юнги и подглядывает, что делает основной бэк. Знакомится, обещая завалить вопросами через час, как закроют кухню. В баре его отлично знают. Парни довольно приветливы, даже несмотря на то, что он оказался по другую сторону барной стойки. Не то, что их менеджер Тэхён, что переместился к закрытию кухни к нему во внутреннее помещение. Чонгук чувствует его взгляды спиной. За ним наблюдают, проверяя работу, и от этого хочется спрятаться или сбежать быстрее в бар. Зато уборщики больше не достают советами. Под конец смены повар с закрытием кухни варит по указке Тэхёна рамён. Для работников бара перед длинной ночной сменой.       Чонгука тоже зовут. Тэхён окрикивает его со спины, указывая на миску бульона с варёной половинкой яйца и доброй порцией лапши.       — Поешь, потом пойдёшь на бар. И скажи парням, что рамён готов. Пусть по очереди приходят. Не рассиживайся с едой, — Тэхён властно отдаёт указания и садится за миску первым. Отпивает жижу, явно наслаждаясь горячим. А Чонгук спешит окрикнуть первым Юнги в баре, чтобы с несказанным удовольствием, наконец, набить желудок горячим и поблагодарить повара, господина Ли. Это единственный мужчина в коллективе, к которому обращаются уважительно. Все без исключения, включая Тэхёна.       Как только Чонгук расправляется с едой и оказывается на новом рабочем месте, нагрузки снова становится много. На него сбрасывают нарезку фруктов, обновления ящиков с соком и минералки. И, конечно же, хлопчатобумажное полотенце с натиранием стопок и стаканов. За остальным приходится просто наблюдать. Не удивительно, что его используют по максимуму, но Чонгук пока не против. Пока не освоится. Менеджер уходит к половине первого. И ему становится как-то легче дышать, когда за ним не так пристально наблюдают. Знакомые лица в баре из раза в раз удивляются его новой должности. Чонгук и не думал, что у него столько друзей в этом месте. Здороваются даже те, кого он не помнит. Но это не удивительно — в пьяном угаре знакомства даются легче. Остальное и подавно. И снова флирт, попытки привлечь внимание, пока он с полотенцем на плече трёт очередной стакан.       К утру Чонгук выдыхается окончательно. Работать всю ночь тяжелее, чем развлекаться. Глаза слипаются и всё, о чём он мечтает — дойти до общаги, накрыть ухо подушкой и уснуть. Даже забывает, что в комнате с ним живёт кто-то ещё. Неряшливый Vante со странными рисунками на стене у кровати. Чонгуку главное отдохнуть. Он забирает свои кровно заработанные за смену, жмёт Юнги руку и клянчит подвести до общаги. Хоть на метро быстрее, но не охота прыгать через турникет и позориться. Пусть у него теперь есть работа, какая никакая, а вот тратить кровные пока жалко. Их надо отдать в общаге, как авансовый платёж, чтобы не выселили или не отдали место другому. В квартиру нельзя. Там по сообщению от риелтора уведомили о плановых показах возможным жильцам. Мотоцикл на шаг ближе. Сил убегать от контролёра — нет. Юнги — последняя надежда.       Пока он держится за плечи Юнги, нацепив шлем Чимина, думает, что совсем скоро расклад окажется другой. Всё будет, как мечталось. С тёплыми руками Чимина на животе, где у него будет виться рой бабочек. Как что-то достижимое в его надломленном желании украсть объятия. На большее он и не рассчитывает. Мотоцикл — шанс доказать себе, что он способен чего-то добиться. Глупые мысли, но Чонгук за них цепляется.       Деньги внесены в журнал коменданта, и Чонгуку выставлен новый срок оплаты. С ним проблем уже не будет, как только он получит гарантийный платёж за квартиру. Важно было успеть с первым взносом до начала обучения. Чонгук знает, что получит за квартиру около семисот тысяч и залог, а в сумме с кредитом будет стоимость почти нового мотоцикла. Совсем нулячий покупать жалко. А подержанный в срок до пяти лет — не так уж заметен износ. Получить то, на что Чонгук так рассчитывает — возможность передвижения, запах свободы, ветер в лицо и Чимин за спиной, пусть и на один раз — того стоят. Юнги он тоже прокатит. И не раз. Самоутвердится этим.       С долгосрочной арендой он сможет закрыть долг к концу года. А купить в ближайшие дни. Кредит дадут не глядя, под залог квартиры. И к следующей зиме с выплатами по процентам он будет полноправным владельцем мототранспорта. Бонусом у него всё ещё будет квартира. Чонгуку думается, что его помощь друзьям с продажей дорого подарка на выпускной и наглым враньём о потере телефона — вернулась ему советом, как получить желаемое со сдачей квартиры в аренду. Эти мысли воодушевляют Чонгука, когда он поднимается на свой этаж с комнатой.       Ранним утром, в выходной день совершенно безлюдный узкий коридор тянется без света вперёд. На кухне, куда он не доходит, слышны голоса. Чонгук решает познакомиться с ребятами позже. Сейчас он слишком устал и единственное, чего хочет — коснуться лицом мягкой подушки, что накрыта дежурным покрывалом. Постельное купит через пару дней — не проблема. Или просто заедет домой. Последнее вероятнее всего.       Едва Чонгук открывает кодом дверь комнаты — первое, что слышит — неясные звуки бульканья, но не придаёт им никакого значения. Он, не привыкший к соседям, забывается, устало зевая. Распахивая перед собой дверь окончательно, до Чонгука доходит, что именно за звук он слышит. Он столько раз его слышал в кабинках туалета клуба. Этот такой же. Узнаёт. Булькающий вакуум глубокого минета. На глаза попадается фигура человека, что сгорбилась в паху другого и накрыта одеялом. Нижняя часть тела точно. Движения головы вверх-вниз тоже весьма красноречиво кричат небезызвестным процессом. Чонгук не ожидает, что первое его впечатление от общаги будет интим соседа по комнате. И ладно бы в преддверии ночи, когда можно составить график. Но нет — там сосут по пробуждению, как «доброе утро». В комнате пахнет смазкой и сексом. Но больше всего в ту же секунду Чонгука размазывает осознанием, когда он видит, что лицо, которое наслаждается минетом — принадлежит его начальнику. Тэхёну. В руках менеджер держит чернявую макушку с короткими волосами. Грубо держит, вплетая пальцы в корни волос. И совсем безжалостно задаёт темп, порождая те самые булькающие звуки горлового. С ним сталкиваются взглядом. Глазницы начальника расширяются в таком же удивлении, что у него самого. Пальцы в волосах разжимаются, а ноги в коленях сводят, мешая ничему не подозревающему партнёру сосать дальше. Несчастного скидывают на пол и накрываются краем одеяла в первом постыдном порыве.       — Какого хуя? Чонгук?! Что ты здесь делаешь? Проваливай! — кричат удивлённо с кровати. Упавший парень, как оказывается, оборачивается с пытливым взглядом и улыбается.       — Чонгук? Привет, — незнакомец слишком мил в такой неподходящий момент и игриво перебирает пальцами в воздухе. Чонгук не помнит этого лица, но его определённо знают. Тоже спал с ним? Хоть убей не помнит. Как и многих, кто здоровался с ним в баре за эту ночь. Выходить за дверь больше нет смысла.       — Ты спал с ним? — тут же встревает Тэхён, адресуя своё удивление сброшенному на пол партнёру.       — Нет, — почему-то спешит сказать своё слово Чонгук. Он не помнит, чтобы спал с этим парнем, а значит, этого не было.       — Ну как же, Чонгук! Это грубо, не находишь? Ты даже не запомнил? Боже, не поступай так. Мог бы промолчать.       — Замечательно, — шипит с недовольством Тэхён. — Ладно, плевать. Эй, Чон! — окрикивает он Чонгука. — Может, уже свалишь из моей комнаты, а? Какого хрена ты вообще припёрся сюда? В баре ЧП? Если нет — вали нахрен, и зайдёшь через час, когда мы закончим.       — Никуда я не уйду. Я устал и пришёл в свою комнату после смены спать. Твоё желание продолжить меня мало волнует. Тут ты мне не начальник, — ощетинился Чонгук на наглость, с которой его выставляли за дверь собственной же комнаты. Сосед со странными рисунками оказался не кто иной, как Ким Тэхён. Это было максимально неожиданно, но Чонгук сейчас крайне возмущён, чтобы докапываться до истины основательно. Важнее было показать, что он не станет идти на поводу и гулять после смены ещё с час, пока его начальник натрахается. Это перебор. У того была вся ночь для этого. А утро… Ну не-е-т. Чонгук шагает дальше, указывая на свой чемодан с вещами, что стоит в углу за кроватью. — Это мои вещи. Я внёс оплату за комнату. Хотите трахаться — валите в душ. Я слишком устал. И мне плевать, что мой сосед, как оказалось, конкретно ты, — округляя глаза, Чонгук удивляет себя проявленным упрямством не дать этим двоим и десяти минут на сборы. Не отступает, присаживаясь на кровать. Смотрит на незнакомца в надежде узнать, но понимает — не справится с этим. Приходится закатить глаза, пока на него смотрят в ответ.       — Нет, какого чёрта, Чонгук?! Я снимаю эту комнату один. Я заплатил за неё.       — Да? А вторая кровать тебя не смущает? Хотел жить один — снял бы комнату с одной кроватью. Но там же тесно, верно? Развернуться негде. Так что поздравляю — я твой сосед. Все вопросы к коменданту. Когда комнат не хватает, что бы там тебе не говорили, они не могут не сдать мне место, — шипит Чонгук раздражённо. Он действительно устал, и меньше всего ему хочется сейчас выяснять отношения с полуголым Тэхёном, который прикрывает обнажённое тело в паху уголком одеяла. Тот всё же оказывается геем, и Чонгук не ошибся — с ним флиртовали в баре. Но потом, видимо, там же сняли другого. Того, с кем он сам спал, но не помнил об этом.       Чонгук демонстративно скидывает с ног крупные объёмные ботинки. У двери от неожиданности забыл и натоптал мокрым снегом, что налип на подошву. Он стягивает толстовку, являя этим двоим, что продолжают пялиться на его забитый рукав и чёрную майку-борцовку, а после откидывается на кровать. Отвернувшись от наблюдателей, Чонгук накидывает на ухо подушку, что фонит сыростью. Выбора нет — постельное не застелено, а слушать возможное продолжение разговоров за спиной — ни сил, ни желания. В комнате прохладно. Хорошо хоть в помещении, кроме запаха смазки не воняет сыростью, а на стенах нет плесени. Всё же дешёвое жильё общаги — не эталон чистоты и уюта. Общественное — никогда не может быть достойным для хорошей жизни. Но всё же комната на двоих — много лучше однушек, где те заканчиваются, не успев начаться, на двух квадратных метрах подсобного помещения. Там уж точно от влажных полотенец будет запах. Чонгук такое не вывезет.       — Эй! Выйди хотя бы на пару минут, дай ему собраться, — басит Тэхён со спины, швырнув в него свою подушку, как знак убраться из комнаты.       — Что я там не видел, — бубнит Чонгук, отказываясь поворачиваться к собеседнику, нагло сбрасывает чужую подушку на пол. — Он же сказал тебе: мы трахались. Что можно было — я уже видел. Оставь меня в покое, — на выходе Чонгук сильнее прижимает подушку к уху, отказываясь слушать чужие возмущения, разговоры, и тем более не хочет стать свидетелем плямкающих поцелуев на прощанье. Чего не случается, слава богу.       Незнакомец, с которым он спал, уходит, пока Чонгук настороженно слушает шорохи Тэхёна в комнате. Тот сопит недовольно, периодически замирает где-то посреди комнаты, наверняка пялясь ему в спину, и выходит. Громкий хлопок раздражения по возвращению говорит лишь об одном: Тэхён ходил выяснять причины подселения к нему сожителя и остался явно недоволен полученным ответом. Дальше Чонгук отключается и не замечает движений.       Под вечер в комнате тихо и темно. Чонгук сладко тянется на не застеленной кровати поверх одеяла. Включая свет, соседняя кровать уже аккуратно застелена, но подушка смята и приняла форму головы. Тэхён лежал там и, возможно, висел в телефоне какое-то время. На столе рядом с кроватью незаконченный рисунок. Понять, что на нём сложно, но, присматриваясь, Чонгук узнаёт там себя. Это не те художественные рисунки, что он привык видеть у себя или у Чимина. Там модернизм с подражанием Жоржу Браку. Чонгук учил это направление живописи на истории искусства. Тэхён рисует в авангардном направлении кубизма. Нелинейные формы направлены на разрушение привычных образов реалистичного изображения. Дробление геометрических образов — он уже видел такое подобие глаз на куртке творца. Как и сейчас видит безобразно интерпретированную форму дроблённого тела на кушетке. Рядом с рисунком раскрыта книга с иллюстрациями картин Пикассо, ещё одного яркого представителя кубизма. Чонгук догадывается, что эти французы — кумиры его нового начальника.       В коридоре общаги шумно, а в узком пространстве шастают такие же, как и он, студенты. Чонгук осматривается. Сперва душевые — просторные, но три матовых узких стекла отгораживают купающихся друг от друга. Не удивительно — в мужских банях и перегородок нет. Здесь хоть с намёком на уединение и личное. Под каждым душем на стене зеркало. Пол — кафель. За время каникул на плитке из-за сырости чёрные полосы плесени. Чонгук понимает, что уборка в этом месте ложится целиком на проживающих. Ещё одно отличие от домашнего ухода с извечной чистотой в таких местах. Чонгук так-то и не замечал, что мама справлялась с этим куда лучше всех живущих здесь. Возможно, в женской душевой вид получше. Заглядывать не имеет права. Чонгук сильно не присматривается к состоянию смесителей. Кто-то с дальнего угла выглядывает из-за матового стекла, сверкая голым торсом и задом. Крик закрыть дверь, чтобы не сквозило, обязывает. Чонгук идёт дальше. Всё в общаге для него ново и дико. Одно дело — залетать на пьянку и так же вылетать. Но жить — другое. Он не привык к таким условиям выживания, понимая, что в этом месте ему придётся существовать тут, пока не выкупит мотоцикл. К тому же там по-прежнему люди, которые нужны ему для выживания. Главное, что не один. Главное, что не подохнет в одиночестве в пустой шикарной квартире. Плевать на удобство. Чонгуку хочется жить.       Кухня — там три холодильника, несколько маленьких столиков на двоих и пара варочных плит на две посуды. Раковина, утварь с нагаром — ничего необычного, но местами неряшливо, грязно. Чонгук не дома, и пятна сбежавшего соуса на плите говорят за себя — привыкнет. За столом сидит Тэхён и пьёт чай, болтая с какой-то девушкой. Чонгук видит флирт. Такое же смущающее поведение, что и с ним самим в баре. Чужая особенность характера? Не ясно. Он хмыкает, вскидывая брови. Тэхён, скорее всего, би, а он ошибся, когда решил, что выбор в предпочтениях пал только на мужчин. Там длинные пальцы касаются чужой смущённой щеки, заправляют выбившийся волос за ухо и улыбаются предстоящей победе. На него лишь раз косо смотрят. С ног до головы и обратно. Лижут губы. Чонгук замечает, что это привычка, а не пошлое выражение мыслей, как думалось ему в баре.       Меньше всего ему хочется наблюдать похождения своего начальника и жить с ним. Чонгук пытается обратиться к коменданту, когда уходит из общаги домой, но мест больше нет, и переехать в другую комнату — не вариант. Чувствует себя Тэхёном с утра. Тот тоже получил такой отказ. Потирая переносицу с головной болью, что придётся жить с этим менеджером, он всё же надеется, что они поладят. Надо попытаться. По сути, на идеального соседа в общежитиях рассчитывать не нужно. Живут с тем, с кем выпадет. А у него вроде симпатичный и спит с парнями. Чонгуку подходит. С таким можно замутить, но одна незадача — они живут в одной комнате, и в случае обид — это будет тотальный провал и невыносимое сожительство. То же одиночество по сути. А он рассчитывал на компаньона и дружбу ради собственного спасения от душных мыслей.       По пути к дому он снова думает о привычном. О Чимине. Анализирует пьянку. То, что видел в квартире. Неуместно думать о таком в метро, но Чонгук думает. Он крутит в голове кадры чужого счастья и выраженное желание. Сексуальное. Это последнее, о чём бы ему хотелось думать — верный путь к срыву. Чонгуку нельзя, он только-только взял себя в руки. Мысли о Чимине губительны и разрушают изнутри. Попытки отвлечься игрой в телефоне спасают на время. Шарики в ряд сливаются в одно пятно — Чонгук снова видит чужие губы. Психует. Открывает чат с риелтором и заполняет сброшенный договор-аренды. Квартира сдана, пути назад нет. Осталось сообщить родителям, куда он едет ужинать. Взять постельное, полотенце и по мелочи на первое время для жизни, ведь всё, что нужно — осталось в новой квартире, где уже заселяются счастливые жильцы. А ему на счёт падает кругленькая сумма с аренды. Цифры на карте радуют.       Чонгук всё же отвлекается от душных мыслей о Чимине, рыская на сайте с подержанными мотоциклами. Приценивается, фильтрует, отбирает то, что по карману. Настроение резко взлетает, когда он понимает, что завтра сможет зайти в банк и оформить кредит после пар. А к вечеру, навстречу леденящему холоду прокатится вокруг дома Чимина, хвастая покупкой. И снова смена. Или нет. Не успеет. Сначала смена, послезавтра покупка. В голове рисуются картинки, где под баром Чонгука будет ждать мотоцикл. Он цепляется за мечту — она так близко. Жизнь на горизонте виднеется в ореоле красок, а не серости. Всего один день. Чонгук в предвкушении.       Дома вкусно пахнет. Первый приём пищи — желудок снова скручивает. Чонгук нетерпеливо скидывает обувь и спешит на кухню. Домашний уют и роскошь после дешёвых видов общаги поднимают настроение ещё выше. Он ворует палочками с бурлящей кастрюльки кусочки говядины под красным соусом. Обжигает язык, но не может устоять. Перекидывает еду от щеки к щеке, довольно щуря глаза под осуждающим взглядом матери.       — Чонгук-и, ну кто так делает? Дикарь, что ли? Отойди от плиты, скоро накрою на стол. Иди руки мыть и помоги отцу расставить закуски, — мама отгоняет вора от кастрюли напускным строгим голосом, продолжая накладывать в мисочки маринованные овощи. Отдаёт отцу и хлопочет дальше, пока Чонгук сбегает в ванную. Так приятно находиться дома.       Вместо мытья рук он принимает душ, едва вспоминает, что лучше сделать это дома, чем в общаге. В открытых душевых совершенно никакого уединения, а те чёрные полосы на швах плитки — сулят проблемы с ногами. Нужны тапочки.       За ужином он с удовольствием съедает две порции и почти все закуски под удивлённые взгляды родителей. Домашняя еда, спустя несколько дней перекусов, когда попадалась возможность, в виду безденежья, кажется неимоверно вкусной. Мать переживает, видно по взгляду, но у Чонгука слишком хорошее настроение, которое, он уверен, сейчас испортят. Его обязательно отчитают за совершённый поступок. Ну и пусть. Терять ему было нечего.       — Ты такой голодный, — мама с тревогой смотрит на отца, без слов укоряя того в принятом решении выставить сына за дверь на самообеспечение. — Чонгук, ты хоть ел сегодня? Может, ещё подложить мяса? — мама отдаёт своё, накрыв тушёным кусочком рис Чонгука. — У тебя деньги на еду есть? А работа? Есть варианты? — вопросы сыплются один за одним, пока он с набитыми щеками пережёвывает пищу.       — Да, мам, нашёл я работу. В баре. Уже отработал одну смену. Тяжело, но мне нравится. Ночные — удобно. Пару смен в неделю. Я справлюсь. Платят немного — менеджер там противный, — намекая на Тэхёна, который его обворовал на пол ставки. — Но типа, у меня нет опыта. Сказали, посмотрят, на что способен, — Чонгук обрисовывает всё довольно радужно, чтобы не тревожились.       — Не обворовывает? — возмущается отец. — За это штраф схлопотать можно. Напиши жалобу в управление труда, если что. Они быстро твоему менеджеру ноги скрутят. Ещё и сроком пригрозить можно, — с деловой точки зрения подходит отец.       — Да не, пап, не надо. Говорю, нормально всё. Это можно считать испытательный срок. Там персонала не хватает, вот мной и пользуются, — отмахивается Чонгук, набивая щёки мясом, завёрнутым в салатный лист. — Всё в порядке. Мне нравится. Там коллектив хороший. Я с Юнги работаю. Так что всё ок. Мам? — Чонгук откладывает палочки, хватаясь за телефон. Пока жуёт, собирая языком остатки пищи за щеками, сбрасывает ей список канцелярии для учёбы. Там длинный перечень нескольких видов красок и кистей разных размеров, особой толщины бумаги и прочего. Ко всему ссылки. — Закажи, пожалуйста, у меня завтра уже начало учёбы.       — А? Да, конечно, закажу. Так много всего, — мама вслед за ним открывает диалог в телефоне и пробегает глазами по списку. Находит то, что видела у него в комнате, и спрашивает: — Чонгук, а разве у тебя не осталось с прошлого года ничего? Я видела тренога для холстов у нас есть. Бумага тоже. Краски какие-то в тюбиках в столе валялись.       — Не, мам. Это не то. Не та текстура, толщина листа. И почти закончилось всё. Просто купи. А кисти — они же изнашиваются. Ворса лезет, сохнет на картине, а мелкими карандашами неудобно работать. Тренога разболталась — я об неё спотыкался и наваливался. Просто купи, а. Пожалуйста! Моей зарплаты не хватит на это. Питаться сейчас дорого, а я на испытательном, — привирает Чонгук, преуменьшая свои доходы. Знает ведь, что завтра всё отдаст Чимину. Отдаст подарок и получит благодарный сияющий взгляд внутреннего света. За этот свет в глазах Чонгук готов на многое. — Я заберу все инструменты из комнаты. За раз не справлюсь, но заберу. Ничего не пропадёт. Просто оно изнашивается, а чтобы хорошо рисовать, надо вложиться.       — Ладно, ладно, поняла, куплю. Знаю, что дорогое удовольствие твоё рисование. Но если получается, и ты стараешься — хорошо, — кивает мать, откладывая телефон. — Я завезу тебе завтра еды домой и заказ с доставкой оформлю на тот адрес.       — А…. эм… мам! — Чонгук сглатывает последнюю порцию с ложки, почти не жуя. Стыдливо бегает взглядом по пустой тарелке, не зная, как начать. Он в курсе — будут ругать, но давно решил для себя этот момент. Дело ведь не в осуждении. Им давно недовольны, как сыном. Ничего не изменится. — Я сдал квартиру. Сегодня. И переехал в общежитие при университете, — Чонгук прячет глаза, опуская виновато голову. Знает, что будет дальше. Тут же прилетает рассерженный шлепок по макушке от отца. Он заслужил. Терпит.       — Да как так?! Чонгук! Засранец! Что ты сделал? Сдал квартиру? Для этого мы тебе с матерью её купили? Зачем? — ругается отец, пока мать, охнув, откидывается на спинку стула. — Нет, я не понимаю. Это что за наглость и неблагодарность такая?       — Па-а-п, — клянчит Чонгук, скрывая макушку от шлепков ладони руками. — Я не мог по-другому. Правда!       — Как это не мог? Тебе купили квартиру, а ты её сдал! Ты же сидел тут про работу рассказывал. Для чего нужно было сдавать своё жильё?       — Па-а-ап, — скулит он снова. — Ма-а-ам, — увернувшись от шлепков, канючит помощи у матери. — Вы же сами сказали — мне решать, как жить дальше. Я решил. Принял решение. Нашёл работу и сдал квартиру.       — Зачем? Нет, зачем, я не понимаю? — ругается отец в ярости. — Тебе дали такую возможность отличную. А ты что сделал? Общежитие? Серьёзно, Чонгук? Чем думал? Нет, так дело не пойдёт, — отец откидывается на спинку стула, выдохнувшись. Трёт ладонь, что немеет от шлепков по голове. — Не хочешь, мы заберём её обратно. Пусть стоит. Никаких жильцов. А ты что молчишь? — обращается за помощью к потерявшей дар речи матери.       — Не получится, — встревает Чонгук. — Я подписал долгосрочный договор аренды. Жильцы уже въехали. А мне дали аванс и залог, — спешит сказать всё, чтобы не перебивали. — И… я потратил уже эти деньги, — Чонгук врёт, чтобы не вынудили возвращать средства. — Взял кредит и купил мотоцикл. Оформляю, — добивает последним. И снова опускает голову, ожидая новых ударов. Но отец лишь загнанно, возмущённо дышит, не в силах справиться с шоком. Мама снова охает. А молчание затягивается.       — Нет, ты слышала, что этот засранец несёт! Кредит он взял на мотоцикл! Квартиру сдал. Я в шоке. Чего-чего, а этого мы не ожидали от тебя, Чонгук, — совсем разочарованно произносит отец. — Думали, уже ничем не удивишь, но ты умудрился. В плохом смысле!       — Мам! — вскрикивает Чонгук, чтобы оправдаться. — Не мог я жить там! Не мог! Мне одиноко, мам! — последнее слово он произносит правдиво разбито, на скулящей ноте, а мать хватает отца за запястье, останавливая от дальнейшей ругани. Даёт возможность высказаться, в момент почувствовав настроение. Мамы, наверно, все такие — чувствуют отчаяние в голосе. На него смотрят, не отводя взгляд, подавив гнев отца без слов. — Пап! Ты же сам сказал: я должен научиться жить самостоятельно. Сам отвечать за принятые решения и обеспечивать себя. У меня была мечта. Я хотел мотоцикл. Я придумал, как его купить. Устроился на работу. С аренды квартиры выплачу к лету кредит. У меня будет и квартира, и мотоцикл в итоге. Я же не продал её! За общежитие буду платить с зарплаты и питаться. Всё сам. Разве это не взрослые решения? Я хорошо учусь и сделал то, что требовала от меня моя мечта. По-мужски. Честно говорю это. Не скрываю. Я бы не жил там. Не могу я один жить в этой квартире. Мне там плохо. Сейчас не могу. Не в состоянии. Буду как все, в общаге. Студент в окружении других студентов. Мотоцикл — это ответственность. Моя. Я знаю.       — А если убьёшься, Чонгук! Ты подумал о безопасности? Ты подумал, что твоё поведение в последнее время оставляет желать лучшего? У тебя день через день пьянки и разгульный образ жизни! О каком чёртовом мотоцикле речь? Бог с ней, с той квартирой! Одиноко, ладно — общежитие. Пускай! Но мотоцикл! Куда тебе? — сетует мама.       — Не убьюсь! Да, гулял. Признаю, перегибал. Но сейчас ради мечты я устроился на работу. Там пить нельзя. Или меня тогда выгонят. И я в курсе, что мотоцикл — это опасно. Разве это не повод не пить?! Я знаю, что нельзя за руль пьяным. Серьёзно! Пап, мам, я не маленький. Это взвешенное решение. Раз меня выставили за дверь, лишили денег и отказали в покупке — я нашёл способ достичь цели. Разве это плохо? Плохо, пап? Разве мужчина не поступит так, как я? Разве ты не сделал бы всё, ради своей мечты? Я брошу пить и гулять, потому что осознаю ответственность. Ради этого вы и приняли решение забрать у меня все средства, чтобы я отвечал за свои поступки сам! Я это и сделал. Я готов жить в общежитии, платить кредит, работать и хорошо учиться. Это моя ответственность! Это плохо? — прикрикивает Чонгук в своё оправдание.       — А ну не повышай голос, засранец! — осаждают в ответ, но мама с нажимом давит на руку отца, продолжая смотреть на Чонгука.       — Может, вернёшься домой, Чонгук? — тихо произносит мама. — Почему не сказал, что тебе одиноко? Продадим мотоцикл, закроем кредит. Я переживаю, чтобы ты глупостей не натворил.       — Разве это имело значение, когда вы выставили меня? — перебивает Чонгук. — Вы приняли решение, а я принял своё. Да, я бы не против вернуться. Это удобно. Это деньги. Но я снова загуляю. Рано или поздно. Всё вернётся на круги своя. Так разве не лучше ли попробовать что-то новое? Я уже устроился на работу. Не хочу подводить Юнги, а если брошу — подведу. Он просил за меня. Мотоцикл... Это мечта, мам! Я не уступлю. Квартира моя, документы на меня. Кредит и договор аренды тоже. Спасибо за подарок, я очень благодарен, — Чонгук склоняет голову в признательности. — Но я хочу решать теперь сам, что делать со своей жизнью. Я останусь в общежитии. Точка.