Самая темная ночь перед рассветом 2

      Замешательство Чонгука от увиденного проходит буквально за десять минут до полуночи, когда к нему на телефон не приходит абсолютно ничего, а жизнь бара продолжается как ни в чём не бывало. Разница лишь в том, что его собственная жизнь замерла в моменте ухода Тэхёна с другим парнем. Сердце остановилось в одном конкретном промежутке времени и отказывается функционировать в привычном ритме. Чонгук постоянно возвращает взгляд к телефону, пока агрессивно натирает стаканы. Ни звука, ни вибрации. Звенящая тишина гаджета звучит громче всей музыки в чёртовом баре. Тэхён на его глазах покинул это место с тем, кто когда-то отсасывал ему, а Чонгук это видел тем утром. И спал Тэхён с ним не единожды. Значит, тот пассив его заводит. Такие выводы делает Чонгук. Значит, есть что-то привлекательное, раз с его появлением Тэхён переключается вниманием на другого. Не предупреждает о планах и не пишет после. Просто уходит, без слов двинув губами. Чонгук не понимает, имеет ли он право сейчас позвонить и потребовать ответа, но чем дольше ждёт этого оправдания, тем больше теряет терпение. У него надежды рушатся с каждой минутой кричащей тишины телефона. Мысли жгутся. Потому что какие-то немые слова губами в последний миг перед уходом, которые он не понял и не разобрал, Чонгука откровенно не устраивают.       Полотенце летит на плечо, и он хватает в руки телефон, забив на просьбу второго бармена подать стопки. Не до этого. Сейчас под ногами пропасть, а он на хлипком мосту не знает своих прав, пока тот шатает ветром перемен. Они ведь договорились с Тэхёном не таскаться по другим койкам, а потом тот, кому Чонгук пару часов назад отсасывал на заднем дворе, поддавшись уговорам и авантюризму, уходит с кем-то другим. Неужели был настолько плох? О таком даже думать не смеет, ведь помнит другое. А память — штука неустойчивая, если дело касается домыслов, которые можно перевернуть с ног на голову и вывернуть наизнанку.       Сначала, притуплённо моргая, он пялится в экран, проверяя чаты на возможные оправдательные сообщения, и даже пишет вопрос сам, но быстро стирает. Нет, он не станет писать и ждать полночи ответ, когда его, скорее всего, проигнорируют. Чонгук сбегает на кухню, а там и в раздевалку, чтобы в тишине сделать разоблачительный вызов. После промелькнувших мыслей об измене, если это вообще можно так назвать, где Чонгук в теории мог оказаться пролетающим мимо опытом и таким же, как все остальные, с кем спал или имел дело Тэхён без чувств и обязательств, у него дрожат руки. В такое не верится. Его бы не стали разменивать так очевидно на кого-то ещё, верно? Его бы не кинули так открыто? Чонгуку страшно услышать, что предположения, которые подкидывает ему стоящая за спиной никчёмность с распростёртыми объятиями и добродушной улыбкой надежды, верны. Но лучше так, чем и вовсе закрыть глаза, позволив пользоваться собой.       Чонгук жмёт на вызов, утирая взмокшую ладонь о свитер. Гудок, второй. Он не находит себе место, расхаживая по маленькой раздевалке с блуждающим по шкафчикам взглядом. Сейчас перед глазами реальность, где Тэхён приводит того парня в комнату общежития и трахает, что весьма удобно, ведь Чонгук на работе до утра. От него Тэхён как раз-таки не получает секса, а значит, мог бы компенсировать это упущение с другим. В другой реальности этот парень, с которым спал и он сам, отсасывает Тэхёну на заднем дворе бара. И делает это куда лучше него. Да, именно в том месте, где они были пару часов назад, ведь фантазия выборочно подкидывает места, связанные с очень личным. А потом эта парочка обсуждает его и неумелый минет за приятной беседой, крепко обнявшись. Все эти мысли, пока он слушает гудки, несказанно бесят Чонгука. Четыре. Пропущенных гудка четыре и один звонкий удар кулака в шкафчик, прежде чем связь соединяет:       — Какого хера, Тэхён? — сразу рычит в трубку Чонгук, накрученный своей неуверенностью и подозрениями. — Ты ушёл с тем ублюдком, которого трахал в общаге у меня на глазах! Это как вообще понимать?! — прикрикивая в конце, он до выжигающего чувства в груди ревнует.       — Спокойно, ладно? Не надо кричать, — голос в трубке звучит где-то в помещении, но Чонгук понимает по эху, что это не общага. Возможно кафе или ещё какое-то место. До дома те просто не могли так быстро добраться. На дольше у Чонгука не хватило выдержки. — Я сейчас, хорошо? Закажи мне кофе, — Тэхён обращается к тому парню, и Чонгук понимает по голосу — сказано куда-то в сторону. — Чонгук? — общаясь уже к нему, Тэхён проверяет связь в виду того, что он притих, подслушивая слова и звуки. Уперев взгляд в слегка смятый металл шкафчика после удара, Чонгук чувствует, как шею окатывает холодной волной дрожи и пота. Он слишком нервничает, ожидая услышать ответ на свой вопрос. Тэхён ведь прямолинеен и иногда жесток, если кто-то для него пустое место. Тот скажет правду, стоит только спросить. Руки по-прежнему дрожат. Приходится стиснуть пальцами корпус телефона, вслушиваясь в звуки по ту сторону экрана, чтобы не осознавать, что ему до жути страшно. Вот так просто — один уход того, к кому не определился с чувствами, с другим парнем — и у него меркнет перед глазами от ярой ревности и чувства потери.       — Да, — подтверждает он своё присутствие. — Где ты? Отвечай, Тэхён. Какого, блять, хрена происходит! Ты ушёл с другим. Ты ушёл со своими бывшими или настоящими, я уже не знаю, подстилками. Что это значит? Это всё? Точка? Ты не поверил мне утром?       — Так, прекращай. Выдохни и послушай спокойно. Всё в порядке, Чонгук! Никаких точек, не дури. Я верю, — Тэхён давит голосом. Спокойным, безэмоциональным, но строго железным. — Мне приятно, что ты ревнуешь так страстно и открыто, но не стоит. Нет повода. Я ушёл со своим знакомым. Ничего такого, о чём бы ты мог беспокоиться, не происходит и не произойдёт. Я помню про наш уговор. И уважаю себя и свой выбор. Тебя, Чонгук. Для меня ничего не изменилось.       — Со знакомым, с которым ты спал, я спал, и ещё кто-то спал, ты ушёл! С тем, с кем я тебя застукал в первый день в общаге? С тем, кто обсирал меня за спиной, и вы обсуждали мои способности в постели? С ним?! — пылит Чонгук, прикрикивая. — Не делай из меня дурака.       — Ты запомнил его наконец-то. С ним, да, — Тэхён глухо посмеивается с короткого описания, что даёт Чонгук, пока он перестаёт ходить и застывает истуканом в попытке проанализировать молчанием, насмехаются над ним сейчас или реально не понимают его состояние. — Чонгук, перестань, прошу. Ты просил поверить тебе, а я прошу верить мне, — Тэхён всё же затихает, услышав его тяжёлое молчание в трубке, и старается успокоить: — Я говорил тебе, что общаюсь с теми, с кем спал до нашего соглашения, если им нужна помощь. Ничего не изменилось. Не в моих правилах выбрасывать использованного человека в мусор. Я разделяю разговоры и секс.       — Серьёзно сейчас хочешь предъявить мне, что я пользовался другими, в своё оправдание? — рычит Чонгук в трубку, нарушая громкое молчание, которое повисает на пару осознанных секунд. — Ты не сказал мне. Ты просто ушёл, нахуй, с ним! У меня, блять, на глазах. И загоняешь мне про благотворительность и общение? Я, по-твоему, идиот?       — Ему плохо. Проблемы и трудности в семье и бывшим парнем. Они никак не расстанутся, и тот морально над ним издевается. Он просто попросил поддержки — поговорить, разобраться. Тебе не о чем переживать, Чонгук. Правда. Ты бы сделал так же для… — намекая на Чимина, попроси тот провести с ним время в расстроенных чувствах. — Я не собираюсь с ним спать, не ревнуй. Ничего из того, о чём ты мог бы подумать, повторяю. Я даже не скрывал, что ушёл с ним. Он пришёл в бар, увидел меня, и мы поговорили. Попросил пройтись в более спокойное место и выпить кофе. Он в курсе, что у меня есть постоянный партнёр, и не претендует. Я сказал ему это сразу же. Ничего такого, повторяю ещё раз. Не молчи. Чонгук? — с мягким обращением в самом конце Тэхён призывает к ответу. — Я начинаю переживать, когда ты молчишь. Это просто знакомый. Я посижу с ним часик, выпью кофе, выслушаю и поеду спать в общагу. Не накручивай. Хорошо? Чонгук?       — Мне это не нравится, — отчеканивает Чонгук, прежде чем сбрасывает вызов.       Он не хочет сейчас объяснять по телефону то, что чувствует. Не хочет соглашаться с тем, что чужие слова он понимает, как и то, что такое общение возможно, ведь Тэхён говорил ему о заботе. Говорил, что внимателен к своим партнёрам и всегда поможет, если тем потребуется поддержка. Как и не хочет признавать, что пошёл бы с Чимином, вопреки даже выставленному ультиматуму, потому что это его друг, который просит поддержку. А Тэхён со знанием дела стрельнул в него этой шпилькой. Просто Чонгук эгоистично хочет быть единственным, а не одним из тех, кому Тэхён помогает. Потому что в виду их размолвки на фоне ревности тот озвучил поутру, что поможет, если Чонгук загонит себя в угол и не даст утонуть даже тогда, когда его отодвинут за линию «раз-другой». Поэтому слова Тэхёна о поддержке в конечном итоге имеют вес и касаются не его одного.       Другое дело, что Чонгуку не нравится думать, что он не исключительный, не особенный и не значимый в его глазах. Не больше, чем тот, с кем Тэхён сейчас сидит и пьёт кофе. Он такой, как и все остальные. На том же уровне. Пусть не безликости, как все его прошлые партнёры, но и не имеет веса в сердце. Для Тэхёна все, кого он не поцеловал — знакомый. Партнёр. А он… постоянный партнёр. Немного больший разбег возможностей, конечно, где количество сексуального удовлетворения не ограничено временем, но всё ещё партнёр. Вот и все отличия. Чонгук расстраивается не потому, что не понимает причин ухода и желания помочь знакомому, а потому, что видит собственное положение в иерархии значимости. Протестовать по телефону нет смысла. Соглашаться, что понимает — гордыня мешает. Задавать неудобные вопросы — не к месту и времени.       Опущенный в воду, Чонгук возвращается к работе, и все мысли отныне крутятся над возможными событиями, что происходят сейчас в незнакомой ему кофейне. О разговорах, о касаниях, о взглядах, о… возможной лжи ему. Его уже обманывали. Чимин. Тот, кто был самым светлым в жизни. Так он видит их невидимую связь в прошлом. Там умалчивали отношения, дав ложную надежду беспечной неторопливости, где он обманулся сам, думая, что выбор за ним. И винить вроде не за что, но осадок остаётся. Чонгук уже обжёгся Чимином. Четвёртая степень повреждения, которая заживает больше года. Поэтому с доверием у него совсем туго. С уверенностью в себе дела обстоят ещё хуже. К трём часам ночи Чонгук накручивает себя до невозможности, ведь телефон с экраном темнее ночи — молчит. Тэхён не перезванивает, не отчитывается, что вернулся в общежитие и уже спит. Не пишет. По сути, и не должен. Он не просил, но всё же. Чонгуку озвучили планы, и в хороший год он с лёгкостью в них поверил бы. Но год у него был паршивым донельзя.       — Юнги, мне надо уехать на сорок минут. Прикроешь, если что? — шепчет Чонгук просьбу на ухо другу. — Если второй бармен спросит, где я. Ну, или Хосок придёт. Ладно? Прикроешь? В подсобке или в туалете я.       — Куда собрался? Гонишь, блин? — Юнги с возмущением сталкивается с ним взглядом, отклонившись.       — Я серьёзно. Мне надо сгонять в общагу, и я вернусь. На мотоцикле же. Быстро справлюсь. Выручи, блин!       — Да на кой чёрт тебе в общагу переться, Чон? — тот переходит в обращении на фамилию, показывая своё негативное отношение к просьбе. — Так горит? Что там важного такого? Не терпит до утра?       — Тэхён ушёл из бара с чуваком, который ему сосал, когда я их видел в прошлом. Не терпит.       — И что?       — Блять, не тупи, Мин, — фырчит Чонгук, выказывая раздражение и нетерпение. — Я ревную, не понимаешь? Нервничаю, пиздец. Места не нахожу. Я должен проверить, не наёбывает ли он меня! Будь человеком, прикрой.       — Понятно всё с тобой, ладно, вали, — вздыхает Юнги. — Людей не много. Но это плохая затея, Чонгук, — смягчаясь, тот добавляет: — За дорогой следи и не лети.       — Спасибо.       Чонгук хлопает друга по плечу и срывается на кухню, а там уже хватает куртку из шкафчика в раздевалке, вылетая на улицу к мотоциклу. Так быстро Чонгук ещё никогда не ездил по ночному городу с относительно свободной дорогой, не смотря на совет Юнги. В виду нервного состояния он стягивает шлем и вешает его на руль, не потрудившись спрятать. Нет смысла, да и вообще плевать в такой момент. Он и ключи оставляет в зажигании. Вернётся же через минуту в идеальном раскладе дел. А если нет — ему уже будет всё равно, потому что никакой мотоцикл не соберёт его обратно по частям. Склеивать будет нечего — останется только пепел. И работа ему будет не нужна, и эта сраная комната в общежитии, если там сейчас что-то происходит.       В планах просто проверить и вернуться. Если Тэхёна нет, он напишет в чат. Позвонит, потребует название места, где они сидят, и приедет туда. Настоит на этом, чтобы убедиться в правдивости чужих слов. Для него убеждённость сейчас как воздух. Чонгук должен точно знать, что Тэхён не где-то в чужой койке ублажает расстроенного «друга». Хочет знать, что он хоть что-то для него значит и ему не вешают на уши лапшу. Перед закрытой дверью в комнату Чонгук мешкает. Пальцы покалывают и дрожат от переживаний и нервов, а у висков скапливаются холодные капельки пота. Результат его внутренней паники и страха быть никем для очередного… важного человека? Но желание быть кем-то уважаемым именно для себя сильнее этого страха. Чонгук с нажимом давит на ручку и толкает дверь, затаив дыхание. Кровать освещает свет из коридора и Чонгук видит, что на ней лежит Тэхён. Один. Тот повёрнут лицом к стене. Между стройных оголённых ног скомканное одеяло, а чернявые волосы разбросаны по подушке. Всё как обычно. Ему требуется пару секунд, чтобы рассмотреть человека перед глазами и понять, что никого больше нет. Отогнать страхи, осознать собственное глупое недоверие и позорную явку с проверкой, где он тупит истуканом в дверях. Даже с фактом перед глазами — понимание даётся с задержкой.       — Чонгук? — сонно бормочет Тэхён, когда оборачивается и морщится в попытке разглядеть его лицо в проёме дверей. — Почему ты здесь, а не на работе? Что-то случилось? — тот встревоженно поднимается на ноги, продолжая хмуриться спросонья, и делает шаг на встречу.       — Ничего не случилось. Я просто идиот и чертовски ревную, говорил же, — признаёт Чонгук с порога, делая ответный шаг. — Мне и стыдно, и нет одновременно. Плевать. Не знаю. Я испугался, — тараторит он на нервах в своё оправдание.       — Испугался? Чего? Что за глупости? Я же сказал, что это просто кофе и вернусь сюда спать. Так и было. Он просил поддержки и хотел выговориться. Чего ты вообще вспылил, не понимаю, — внимательно вглядываясь в лицо, Тэхён щурит сонный взгляд, касаясь его ледяной влажной ладони своей сухой. Поглаживая тёплыми пальцами внутреннюю сторону, Тэхён встряхивает его руку. — Так, иди сюда, глупый, и дуй на работу, пока тебя не заложили мне же, — он уверенно дёргает Чонгука на себя, заключая в короткие объятия, на которые охотно ведутся. Считывает состояние и понимает необходимость утешить. Чонгук слишком растерян в моменте. Слишком много чувств обрушивается на голову существу, которое так долго выгорало изнутри. — Если тебе нужно, чтобы я сообщал тебе, когда возвращаюсь с таких встреч — мог сказать, я бы написал или набрал, — вкрадчиво проговаривает, когда Чонгук слишком охотно и самоотверженно льнёт в объятиях, сжимая предплечьями тёплую кожу оголённой талии и положив подбородок на плечо. Тэхён хочет отстраниться, чтобы убедиться в предположении, которое озвучивает, ведь Чонгук дрожит в его руках. Понятно, что не от холода с улицы.       — Лучше вообще на такие встречи не ходи. Ни с кем. Постой так ещё немного, меня это успокаивает, — Чонгук противится отстранению Тэхёна, сжимая капкан рук крепче вокруг чужой талии, и сминает пальцами футболку. — Я, правда, переживал и жутко боялся увидеть тебя здесь, вместе с ним. Думай, что хочешь. Называй меня как хочешь, хоть глупым, хоть ребёнком. Плевать. Плевать! — повторяет Чонгук, повышая голос. — Ты тоже ревновал меня и вёл себя не лучше. Так что заткнись и просто дай мне постоять, обнимая тебя, и успокоить нервы. Вернусь я на работу. Пару минут и уйду, дай остыть, — Чонгук тяжело втягивает воздух на полные лёгкие и с дрожью в них выпускает обратно, сбрасывая так напряжённость, что не даёт покоя вот уже несколько часов.       Тэхён коротко хмыкает. Ухом, которым Чонгук прижимается к чужой щеке, он слышит, что тот улыбается. Его волосы мягко поглаживают успокаивающим движением, но для него это что-то вроде насмешки. Чонгук взбрыкивает головой, дав знак перестать ёрничать. Улыбка и смешки не к месту. Он отстраняется с концами. Всё же горделивый нрав не даёт ему сполна насладиться объятиями, когда над ним в душе насмехаются.       Лучше молча проглотить и не объяснять, что испытывает, раз порыв души вызывает смех.       — Совсем плохо с доверием, да? Общаться с людьми я не перестану, как и видеться с ними, включая бывших, только потому, что ты боишься и ревнуешь, Чонгук, — доверительно, мягкой интонацией Тэхён произносит слова, которые не терпят спора. — Забудь то, что озвучил, я на такое не подпишусь.       — Кто бы сомневался, что моя просьба — пустой звук. Спать ложись, бесишь, — последнее, что он говорит Тэхёну, глядя на сдержанную улыбку, прежде чем планирует уйти и хлопнуть дверью в знак протеста. Даже успевает сделать шаг, но Тэхён смыкает пальцы вокруг его запястья и тормозит.       — Постой. Я хочу, чтобы ты понял меня. Моё общение с кем бы то ни было — это просто общение. Не больше, не меньше. Это мой круг друзей и знакомых, и ограничивать я его не дам. Дело не в твоих желаниях, а моём самоуважении. Я не могу терять людей, с которыми общаюсь ради…       — Ради каждого, кто попросит, а потом уступит место другому? Так? А ты останешься ни с чем? Не начинай, а, — огрызается Чонгук. — Ты с ним спал, и не раз. Он тебя заводит. Это факт. Если мы… — у него даже слово это отказывается слетать с губ, но Чонгук прикладывает усилие: — разбежимся, ты с лёгкостью поюзаешь его жопу или рот снова. Встанет по щелчку. Не пизди. Что ты мне втираешь тут про общение? У тебя встанет на него, как только дашь себе добро, — повторяет Чонгук вывод, в котором уверен.       — Как и у тебя, — чеканит Тэхён тихо, но серьёзно. — Ты тоже с ним спал. В голодный год — и у тебя на него встанет, если вернёшься к старым увлечениям. А ещё. Будь честен, Чонгук. Всё у всех работает прекрасно. Дело ведь в «дать добро»? В альтернативной возможности? Если дашь себе добро, встанет на Чимина? А если он даст тебе добро? Можешь не отвечать. Ты знаешь, я знаю. Так что не надо обвинять меня в том, что я не делаю и ты не делаешь. Ни сейчас, ни в будущем.       — Для меня он всегда был особенным! И я не думаю о нём в интимном плане. Мы никогда не будем вместе. Не надо мне! Что на счёт других — у меня перестало «работать» с твоим появлением, и я тебе честно об этом сказал, — протестует Чонгук, пока его крепко держат за руку, не позволяя уйти.       — На других и у меня не встаёт сейчас. Хотя я и не проверял. Цель не ставил, в отличие от тебя. Желания нет, это точно, — парирует Тэхён в попытке усмирить Чонгука взглядом. — Перестань, Чонгук. Не надо меня ревновать. Все свои отношения я проговариваю. Тебе обещана моногамия, пока мы вместе так или иначе, — с лёгкой дрожью в голосе Тэхёна выдают нервы.       — Кто я для тебя? — выдыхает Чонгук волнующий вопрос с повисшей паузой между ними, с задержкой взгляда на шоколадной радужке. — Очередной благотворительный проект? Кто я для тебя, повторяю?       — Ты мне очень нравишься, — честно и без обиняков выпаливает Тэхён. — Ты заставляешь меня сейчас нервничать и беспокоиться, когда я не делал и не сделаю ничего предосуждающего только потому, что тебя это расстраивает. Ты заставляешь меня оправдываться в три часа ночи перед тобой по поводу того, чего бы я не сделал. А я никогда ни перед кем другим не оправдывался, но делаю это сейчас, потому что боюсь твоей дурацкой реакции. Я боюсь, что ты накрутишь себя на пустом месте и натворишь глупостей. Напьёшься или того хуже. Пойдёшь в бар и закроешься там с кем-то в туалете, чтобы доказать, что «работает» у тебя всё, если очень захотеть. Ты заставляешь моё сердце сжиматься от радости каждый раз, когда я вижу твою улыбку, и от боли, когда ты разбит или улыбаешься Чимину. Вот так вот, Чонгук. Достаточно честно для тебя? Мои чувства к тебе заставляют тебе верить и давать шансы, когда я сам иду на дно. Я тоже ревную, но держу себя в руках, потому что ты просил довериться. Ты больше значишь, чем тот, с кем я пил сегодня кофе, не сомневайся. Я не берусь называть тебя своим парнем, потому что мы к этому ещё не пришли, но мне бы хотелось. Обжечься только не хочу из-за твоей неопределённости, всего-то. Вот я мудак, да? О себе думаю, а не о твоих желаниях запереть меня в личную игровую комнату. Но я признаю, что ты значишь для меня много больше, чем другие, и я не всё тебе озвучиваю по тем же причинам — я боюсь! — Чонгук с каждым словом, что слетает с чужих губ, обмякает, расслабляя напряжённое запястье, которое держат в кольце пальцев. Он подходит ближе, до упора лба в чужой. До вздоха и обмена воздухом. До попытки разглядеть во мраке чужую блестящую радужку, пока чувствует на коже лица трепет дыхания и оседающие там слова. — Я бы задал тебе тот же вопрос, но ты мне не ответишь. Твоё «не знаю» вынуждает меня тревожиться, Чонгук. Я говорю тебе откровенные вещи. Я говорю тебе правду. И я боюсь твоей. Нет повода для ревности. Увидь ты меня даже с парой, где я был третьим — повода бы не было. С ними я тоже иногда общаюсь. Смирись. Просто хочу, чтобы ты понимал моё отношение к тебе, — бормочет Тэхён в щёку, коснувшись её губами, пока Чонгук со вздохом закрывает глаза.       — Ты прав, я не скажу тебе, кто ты для меня. Делай выводы глазами, раз умничал мне об этом. Я бросил работу и примчался сюда. Я бросил мотоцикл на улице с ключами в нём и примчался сюда. Плевал на всё, что не в этой комнате сейчас. Я с ума сходил, поэтому стою сейчас здесь. Не нашёл бы здесь — я оборвал бы твой телефон и объездил пол города. Потому что сравнивал себя с ним, бесился, ревновал. Я… — Чонгук сглатывает слюни, подавляя волнение дыханием и подставляя щёку для примирительных нежных поцелуев, обнимая Тэхёна за талию и спину. Нежно, бережно, будто касается чего-то хрупко-дорогого. — До зуда на губах, я хочу тебя поцеловать, но мне хватает сраного поцелуя в щёку, чтобы понять, что я значу больше, чем тот ушлёпок, с которым ты ушёл. Мне это не нравится и никогда не понравится, но ты прав, хорошо. Это справедливо, блять, — фырчит Чонгук, сдерживая себя. — Я доверюсь, — он сам отставляет на щеке мокрый мягкий поцелуй, а следом и ещё пару коротких, с боку от носа и на кончике в родинке. Отпуская Тэхёна, делает шаг к отрытой двери и говорит с лёгкой хрипотцой: — Мне пора.       Чонгуку ревностно не нравится факт того, что Тэхён и дальше будет общаться со своими «знакомыми», но и запретить ему он не сможет. Ни в нынешнем положении, ни в каком-либо другом. Это озвучили без апелляций, чётко. С недоверием придётся что-то делать, как и с ревностью, потому что от мысли, что Тэхён просто будет улыбаться и смотреть на другого — Чонгук бесится. Не в плане, что тот мог бы кого-то поцеловать — это уже за гранью. Не в плане, что тот может кого-то касаться, флиртовать и улыбаться. А просто потому, что будет уделять внимание и проявлять интерес к кому-то ещё. Это то, что Чонгуку нужно проглотить и поделиться вниманием с другими. Он постарается ради того, что чувствует к Тэхёну. Там слишком много, и оно не имеет формы. Как густое облако патоки, что скапливается и меняет состояние. А с такими ссорами, ситуациями и прочим — прорисовывается контур. Чонгук боится этого, потому что страшно идти по хлипкому мосту с бездной под ногами на другую сторону, к свету, где предметы видны с чёткими очертаниями, а не размыты полумраком. Там солнце, которое он так ждал, но ему страшно. Один неверный шаг, выражение, и, как практика показывает — они ругаются, а мост под ногами трещит по швам.       На работе к четырём часам людей становится меньше. Его отсутствие почти не замечают. Лишь один косой взгляд второго бармена, чуть дольше положенного, но претензию не озвучивают. Чонгук подходит к Юнги, и друг почти сразу рассматривает его лицо, считывая результат проверки.       — В порядке?       — Да, нормально. Спал один. Пересрал я просто, до сих пор потряхивает, — вздыхает Чонгук, отказываясь смотреть в глаза. В попытке занять руки делом он натирает и так сухие чистые стаканы.       — Ну, я бы тоже, будь я на твоём месте. А я был немного в другом положении, но знаю, как это паршиво, — Чонгук задумчиво хмурится, не понимая, о чём говорит ему друг, ведь точно знает, что Чимин и мысли не допускал с кем-то мутить, не говоря уже об уйти с тем, с кем спал. Он вопросительно выгибает бровь, дав знак уточнить. — Да говорил я тебе уже. Меня разорвало, когда от Чимина после нашей с ним ссоры несло тобой, и вы чуть ли ни зажимались во дворе и вообще. Немного другое, но мне хватило этого раздробленного состояния на всю оставшуюся. Как вспомню, ты меня страшно начинаешь бесить, Чон. Из-за тебя я пережил худшие дни в своей жизни. Но… признаю, и лучшие тоже, потому что ты помог мне.       — А-а-а, это… пустяки же, — кривя губами, отвечает. — Вот придурок, а, — отмахивается Чонгук, не придавая значения сказанному, ведь переживания Юнги в тот момент были беспочвенны совершенно. Чимин никогда не позволял Чонгуку больше, чем следовало стерпеть дружбе. Даже когда Чонгук пытался за ним ухаживать, не зная о Юнги. Но чужие чувства всегда останутся чужими. Если любовь видишь и представляешь такой, что её можно коснуться, то вот раздробленность чужой души всегда без формы и незаметна в плане чувств, которые её наполняют.       — Тебе пустяки, а мне тогда было нет. Сейчас вот и ты на ровном месте стартуешь, а Тэхён сто пудов с тебя проорал. Да?       — Заткнись уже, — рычит Чонгук недовольно.       — Ну-ну. Знаешь, а я рад за тебя. И за то, что ты вот так переживаешь и ревнуешь. Поделом тебе. Будешь знать, каково было мне. И… это хороший знак. Мне так хорошо, не представляешь даже, — передёргивает Юнги плечами, отворачиваясь от него и натирая полотенцем кран для пива. Для вида той же занятости.       — И чем же это хорошо, бездушная ты сволочь? Я чуть инфаркт не схватил, а он радуется, — Чонгук шлёпает его полотенцем по плечу, укоризненно осуждая. — Ты вообще сегодня злой и колючий. За эту смену ты уже несколько раз меня в дерьмо макнул!       — Тц, вот идиот, господи, — вздыхает он. — Ты влюбляешься, кретин! — со смешком выпаливает Юнги. — Наконец-то, блять, я спокойно спать смогу! Выкусил, Чон? Помучайся теперь, — ядовито озвучивая обратную сторону медали.       — Пф, — фыркает он в ответ. — Спать он не мог. Тоже мне друг. Чтоб тебя Чимин во сне придушил!       — Аминь, блять! Желательно собой и сверху. Всё приму, — хохочет Юнги, отмахиваясь от Чонгука таким же полотенцем, когда из-за игривости на них обращают внимание скучающие клиентки у бара.       — Я скажу, что видел тебя с клиентом, который тебя клеит тут за стойкой. Ночами напролёт. Чим каждую смену караулить будет приходить. Ты же ещё не давал ему повода для ревности, да? Вот и проверим, какой он в бешенстве. Или скажу, что видел тебя в универе с одногруппником, когда тот в глазки твои вредные и маленькие заглядывал, а ты лыбу давил в ответ! Уже предвкушаю просмотр прессинга тебя, бездушного. Сразу прочувствуешь на себе его гнев, дворняга! — последнее слово Чонгук говорит громче обычного в своей игривой манере стебать Юнги и делает вид, что гордо уходит к раковине.       — Так, а ну не перегибай, давай, — отмахнувшись от Чонгука хлестким пинком под зад кроссовкой, Юнги отскакивает в сторону, зная, что получит ответ. Случайные свидетели у барной стойки начинают посмеиваться, чем только подначивают Чонгука сделать оскорблённый вид. — Скажу Тэхёну уволить тебя за длинный язык и найти ему другое применение. Хотя он с этим справляется и без указки очень даже неплохо, — следом Юнги показывает движение руки у самого рта, где он толкает язык за щёку, вынуждая Чонгука вспыхнуть праведным гневом окончательно. В результате Юнги безжалостно окатывают водой из пистолета-дозатора с головы до пят. Тщательно и долго. Тот шипит ругательства и с мокрой чёлкой злобно пялится в ответ, обещая утопить Чонгука в этой раковине здесь и сразу.       На этом шутливом моменте, что грозит перерасти в нешуточную драку, вклинивается второй бармен, делая обоим замечание. Чонгук отходит в одну сторону, багровея ушами, а мокрый Юнги усиленно обтирается полотенцем в другой части бара. Нрав вынужденно приходится усмирить обоим, перебрасываясь оскорблениями уже через коллегу ещё с пару минут. У них всегда так, когда сойтись во мнении сложно — спор перерастает в препирательства.       Для Чонгука в виду осознания внутри себя значимых изменений, где он не испытывает к Чимину того же, что и раньше, хочется коварно подразнить Юнги, когда подвернётся случай. На том и делает пометку, желая подначить друга. Потому что теперь он может сделать это без задней мысли. Потому что теперь ему легко. Потому что Юнги озвучил истину — он влюбляется. Другу надо верить, Чонгук искренне хочет этого. Осталось убедиться.       С утра по возвращению он оставляет на щеке Тэхёна поцелуй в знак приветствия. Отныне Чонгуку нравится целовать чужое лицо. Нравится придавливать щёку и ерошить волосы после смены. Нравится разглядывать родинку на кончике носа и под глазом, оставляя на них поцелуи, как метки, потому что на губы смотреть — нет сил. Там слишком сильная гравитация толкает его на преступление с кражей, а он не хочет портить момент их первого поцелуя, когда он будет. И дальше, когда наедине они продолжат целовать друг другу лицо то ли в шутку, то ли с нежностью, что всегда идёт с неким волнением в сердце, то будут помнить о сокровенно-произнесённом той ночью, когда Чонгук ввёл эту традицию. Потому что именно тогда он ещё не осознавал, что в ледяном, удушающем страхе оказаться незначимым для Тэхёна после озвученного родилось значимое тепло объёмного веса в груди. Ему признались не просто в симпатии, а почти во влюблённости. Чем-то неясным, но весомым. Светом, что ярче исходит в моменты, когда оба остаются наедине друг с другом. Чонгук чувствует все эти изменения. В нём что-то растёт и крепнет.       Целовать лицо становится для него неотъемлемой частью интимности между ними. Большим чувством тесной сплочённости, единения. А в отсутствии этих касаний губ — жгучей скукой вкупе с тоской, когда в одну ночь он решает остаться дома с родителями и предупреждает об этом Тэхёна. И даже несмотря на ночную переписку, после плотного семейного ужина и разговоров, что приходятся по душе, та со своей прелестью отзывается в сердце озорством и желанием подразнить откровенными фотографиями с короткими роликами совсем неприличного содержания — Чонгуку Тэхёна не хватает.       За неделю сна в обнимку, постоянного рукоблудия и ночных обжиманий в душе, где он на свой страх и риск совершенствует умения доводить Тэхёна ртом во всех местах до грязных ругательств от экстаза, как и злого шипения из-за царапнувшего член зуба — Чонгук весьма собой доволен. Доволен той близостью, что имеет с соседом, доволен пониманием друг друга с полувзгляда, когда это приходится скрывать, задумываясь о том, а почему, собственно, он этим занят. Потому что забывает, зачем вообще скрывает их отношения, но если бы не стал изначально, то и не было бы этих тайных переглядываний, касаний под столом в столовой, провокационной близости на людях, поглаживаний по талии и спине. Да, Чонгук уже может назвать их связь отношениями. Пусть они и не подтверждены поцелуем. У них больше веса, чем у кого бы то ещё до него, не считая официальных пар. Которых, как он понял, было не много. Одна девушка по молодости в школе, неразборчивость и поиск себя, а после семейная пара на протяжении года или двух. Армия не в счёт — там с этим туго. А у них нечто большее, и он даже начинает понимать Тэхёна в плане сокровенности, которую тот присваивает поцелуям. Так вырастает значимость связи с душой, когда касание губ к губам наполняют смыслом, несмотря на то, что Тэхён этими же губами доводит его до безумия в других местах. В тех местах нет души — там плоть и низменное вожделение. А вот глаза в глаза, с одним дыханием на двоих — нечто сокровенно иное. Он проникается этим. Чонгук теперь не представляет, как мог бы подойти и кого-то поцеловать, кто не Тэхён. Даже Чимин не ложится на эту роль. Раньше поцелуи воспринимались им как нечто не важное, что можно выплюнуть из себя, если человек тебе мало-мальски симпатичен, а с красивыми губами и подавно. Сейчас уже нет. Касание душ — для избранного человека. Тэхён тому пример.       В один из вечеров, когда Тэхён пьёт чай, сидя у себя на кровати, сложив ноги в позе лотоса, Чонгук занят тем, чем занимался Чимин с момента зарождения его чувств к Юнги — он рисует Тэхёна. Тот смотрит ему в глаза с полуулыбкой на губах через всё пространство комнаты, а у Чонгука ёкает сердце и оттуда идёт волна тепла к конечностям, чтобы умереть на кончиках пальцев и приобрести новую форму на грифеле. Взгляд на него полон концентрата нежности, привкус которого он чувствует на языке. Такой, что возвращаться глазами к листу бумаги, где штрихи и блики в нарисованных глазах совсем не передают того, что испытывает.       — Ты красив, — спокойно говорят комплимент, делая глоток парящей жидкости из кружки.       — Не двигайся, ты сбиваешь, я занят же, — ворчит Чонгук, изображая строгость и незаинтересованность в сказанном. Но с минуту спустя осознаёт, что ответил грубо, ведь в душе всё перевернулось. Тэхёну хочется многое сказать и показать, что его личное доверие к нему стало огромным, а в результате он просто сухо огрызается. Чонгук спешит исправить это: — Хочешь откровение? — тихо произносит он, глядя на лист бумаги, подрисовывая чужой взгляд на нём.       — Хочу, — томно, с двояким смыслом низко рокочет Тэхён, вынуждая Чонгука оторвать взгляд от листа и замереть им на лице, считывая настроение.       — Тц, — Чонгук закатывает глаза, будто корит за неуместный в моменте намёк. — Перестань. Я хочу тебя нарисовать. Так вот, Тэхён, — продолжает он, чёркая грифелем по бумаге и поглядывая на лицо. — Впервые за последний год в рисунке я не вижу черт лица Чимина. И очень этому радуюсь. Нет, я чертовски горд собой! Даже если я намеренно рисовал кого-то, то местами там или в другом месте они проскакивали против моей воли. Сейчас на бумаге только ты, — Чонгук поднимает глаза до встречи с чужими. — Единственный.       — Чимина? — улыбается Тэхён мягко и отчего-то смущается, а Чонгука слишком заинтересовывает эта реакция. Он отрывается от рисунка и ждёт объяснения. — Ты теперь можешь назвать его по имени, когда упоминаешь о чувствах, что испытывал. Вау. Раньше оно в горле застревало.       — Тц, пустяки же, — цокает Чонгук, вздыхая. Не этого он вывода ждал. — Сядь, как раньше. И на меня смотри, я сбиваюсь.       — Тебе может казаться, что это не важно. Но не для меня. Раньше ты не мог произнести его имя и мне рот затыкал, не желая слушать. А сейчас произносишь с лёгкостью. Это огромный шаг, Чонгук. Я оценил.       — Ну и ладненько. Раз для тебя так важны пустяки — радуйся. Слушай, — Чонгук всё же откладывает планшетку с листом бумаги, где на него смотрит Тэхён, так и не закончив штриховку теней. — Мне тут вспомнилось. Ты сказал, что не дашь мне, потому что я дик и не опытен. Что у меня взгляды категоричные. Разве я не изменился с тех пор? Ты просил меня представить, смог бы я… ну, поменяться местами, — Чонгук мнётся под чужой озорной смех, когда Тэхён отставляет чай и перебирается на его кровать, чтобы сесть рядом, коротко взглянув на рисунок.       — Ты изменился, признаю. Так что ты там хочешь?       — Известно, что, — снова огрызается Чонгук, противясь чужому веселью, ведь он хочет серьёзности в разговоре. — Тебя. Тебя хочу, Тэхён! — с поворотом головы в сторону улыбающегося соседа по комнате. — Если я так неопытен. Ты сказал, покажешь, как тебе сделать приятно. Сосать у меня выходит, ласкать языком задницу тоже. С остальным что? — требовательно произносит он.       — Ты, по-моему, вернулся слишком далеко в наших разговорах. Мы сошлись на том, что я тебе не дам, потому что ты не дашь мне из-за своей принципиальности. Вроде так было в раздевалке бара, — парирует Тэхён.       — Всё? На этом всё? Мне больше не ждать от тебя ничего нового? Дрочка и минеты? Я хочу ясности. Показывать то, что тебе нравится в сексе — ты не намерен со мной, потому что я не дам тебе в зад?       — А ты хочешь этого? — хитро сузив глаза, Тэхён ставит его в неловкое положение с ответом.       — Не прямо сейчас, но уже не исключаю, что мог бы. Ты ведь просил задуматься, смог бы я дать человеку, в которого влюблён. Смог бы, Тэхён!       — Значит, я должен стать тем, в кого ты влюбишься? — Тэхён мягко накрывает его руку своей ладонью и стискивает.       — И ты меня поцелуешь? Разве от моего согласия зависит твоё решение завести со мной серьёзные отношения? — с лёгкой обидой в голосе произносит Чонгук, делая вид, что не заинтересован.       — Поцелую я тебя, когда пойму, что влюблён, и не обожгусь. Вот видишь, всё будет по взаимности.       — И как ты это поймёшь? Нет, Тэхён. Я серьёзно. Как ты поймёшь? Как поймёшь, что я чувствую? Словами тебя не убедить, сам сказал. Я вот хочу большего, прямо заявляю, а ты из вредности отказываешь. Я отказываю тебе, потому что я… ну… девственник там. А ты нет! С любым другим ты бы переспал в любой позиции какой-нибудь ночью в клубе. Почему со мной нет? Потому что мы договорились о чём-то? Нет, правда, меня мучает этот вопрос.       — Я пойму, Чонгук. Уже понимаю, но пока мне этого недостаточно и есть сомнения. Нет, не обижайся на мои слова, — Тэхён мягко разворачивает его за подбородок к себе, чтобы поднял глаза. — Твои слова справедливы. Я бы переспал с кем-то, кого выбрал в баре. А с тобой мы столкнулись лбами. Ты прав, Чонгук. Из вредности, из нежелания прогнуться и уступить в тот момент. Сейчас всё иначе. Просто давай тогда идти вместе, навстречу друг другу.       — Что? Как ты себе это представляешь, если ты отказываешь мне во всём? — Чонгук выдёргивает подборок с чужой хватки пальцев. — И перестань вести себя со мной, будто я ребёнок. Мне не нравится это. Чувствую себя приниженным. Я не ребёнок и могу зажать тебя сейчас на этой постели и довести до оргазма. Дважды! — Чонгук капризно хлопает его ладонью по бедру до хлёсткого звука.       — Верю, Чонгук, — Тэхён снова обхватывает его подбородок пальцами, вздёргивая вверх, вопреки поведению, проведя до этого указательным под нижней челюстью с лёгкой игривостью. — Если ты хочешь постепенно заходить дальше в плане секса и полноценных отношений, давай попробуем. Я не против, потому что переспать с тобой для меня становится чем-то личным и наравне с поцелуями, Чонгук. Ты весь такой для меня — особенный. Нравится такое обозначение исключительности? Вижу, что да, — с издёвкой в улыбке произносит Тэхён, реагируя на его дёрнувшиеся губы. — Это впервые будет у нас и отказываю я уже не из вредности, пойми. Это как для тебя рисунок меня, но без черт Чимина. Не знаю, поймёшь ты меня или нет. Но и игнорировать твоё желание я не могу, ты слишком желанный. Очень, Чонгук. Можем начать с пальцев? Знаешь, где простата? Щупал? — выдвигает предположение. — И ещё… Если я касаюсь пальцами твоего лица, Чонгук, это не шаблон поведения с детьми, а моё желание тебя коснуться, — усмехаясь напоследок, прежде чем отпустить его лицо и потупить в лёгком смущении глаза, будто сказал нечто необычное.       — Ты понял, о чём я, не придуривайся. Не веди себя со мной, как с ребёнком. Я серьёзен с тобой. Как, Тэхён? Как ты предлагаешь попробовать пальцами? — продолжая тему, у Чонгука слегка сбиваются мысли и дрожит голос. — Мне надо трахнуть тебя ими, чтобы ты понял, что я могу иначе справиться с этой задачей? Хорошо. Попробуем. Пробный забег?       — Нет, Чонгук. Вот видишь, какой ты буквальный? — Тэхён поднимается на колени, продавливая матрас своим весом. Закидывая ногу поверх бёдер Чонгука, он садится сверху, обнимая за шею, чтобы прошептать на ухо: — Будто для тебя это вызов. А это не так. Ты воспринимаешь всё категорично, с позиции соревнования и достижения финиша, — качнув задом, Тэхён заставляет Чонгука вздохнуть и задохнуться, потому что тот делает такие вещи с позиции пассива, а у него сбиваются мысли и растёт градус. Он больше не злится на сказанное, а прислушивается, ведь завёлся. — Я предложил тебе изучить друг друга пальцами. Не меня. Нас. Тебя тоже. И чтобы ты сейчас не вспыхивал, потому что я говорю с тобой, как с ребёнком, объясняя простые вещи, я уйду подготовить своё тело. Ты пойдёшь после, — шёпотом в раковину уха под тяжёлый вздох и крепкую хватку предплечья на спине Тэхён снова давит ягодицами на твердеющий член. — Поза шестьдесят девять, Чонгук, — прикусывая ухо, Тэхён толкает туда язык. — На боку, — горячим жаром слова оседают с коротким пробегом в чужом сознании. — С пальцами и членом во рту. У каждого. Вот что я предлагаю. Согласен сделать шаг навстречу? Если да, я пошёл в магазин, а после в туалет и душ, а ты мирись с тем, что тебе предстоит сделать во время подготовки. Необходимое тебе — я куплю. Думаю, это будет впервые для тебя.       Чонгук жадно стискивает чужую талию, понимая, что Тэхён сверху — это провокация в данный момент. Так ему дают понять, что в сексе ему не откажут, согласись он тоже. И даже демонстрируют наглядно, как могут оседлать. Он думает над чужими словами и прямо озвученном предложении. Но для Чонгука слишком большой соблазн овладеть этим человеком полностью. Не только телом, но и душой, потому что он уже где-то на задворках сознания знает, что готов ему уступить, и это не будет чем-то постыдно унизительным. Тэхён сказал, что он особенный. Что возможный секс с ним тоже и равносилен поцелуям. Святой Грааль не ровняют с медью, будь это не так. Чонгук, как глупый, наивно верит, ругая себя. Он так же заверял случайных секс-партнёров в туалетах. Говорил, какие они особенные и красивые, лишь бы получить своё. А сейчас так откровенно ведётся на то, что сотню раз озвучивал другим, потому что у Тэхёна интонация другая. Потому что он верит и готов идти навстречу, только произнести согласие сложно.       Раскачивания и потирания заканчиваются так же резко, как и начались. Тэхён в моменте его хаотичных пугливых мыслей перестаёт ласкать ухо, прислушиваясь к дыханию. Тот отстраняется, ожидая получить свой ответ. В радужке чёрных глаз плещется карамельный отблеск расхристанной нежности. Такой, ради которой Чонгук готов отдать себя и произнести согласие вслух, конкретно сейчас, на пальцы, веря в то, что ему понравится. Он видит во взгляде не ультиматум, а эксклюзивное доверие, где, откажи он сейчас — это примут без осуждения и подождут. Но он не хочет ждать.       — Согласен, — выдыхает он в губы.       Глядя в чужие улыбающиеся глаза, он крепко стискивает талию пальцами и ползёт ими по спине, прижимая Тэхёна к себе, чтобы уткнуться лбом в чужую ключицу и, наконец, позволить тому уйти.