Самая темная ночь перед рассветом 2

      Чонгук до последнего момента не вылезает из постели, нежась в объятиях сонного Тэхёна. Мягкое чёрное одеяло, холодный атлас и тёплые ноги, что переплетены с собственными. Контраст нежит. Ему как можно дольше хочется греться о жаркую вспотевшую во сне кожу груди и лежать весь день рядом с ним. Он почти с желанием трётся о Тэхёна, заставляя себя думать о подъёме. Чонгук так и не сходил в душ, обессиленный телом и душой, когда засыпал ночью в крепких руках. Но будильник телефона раздражающим писком напоминает о долге. Из других комнат уже слышится шум и доносятся разговоры друзей. На фоне этого гомона размеренно жужжит кофемашина, заваривая напиток. Чонгуку кажется, что он слышит ароматный запах зёрен. Но по факту реальность пахнет кокосом с нотками какао. Тело, простынь. Как напоминание о том, что происходило ночью. На скомканном постельном, едва он шевелится, ногу царапает сухое пятно от спермы. Не одно. Чонгук знает, что на чёрном атласе, как только они встанут, обнаружат масштабное зрелище таких же пятен. А потом всё это увидит и Сокджин…       Почувствовав себя грязным, но таким счастливым, будто рождён заново, Чонгук слабо улыбается. Испачканные следами любви бёдра стягивает корка, стоит согнуть ногу в колене. Состояние кожи в промежности не лучше, чем на заляпанной спермой простыне. Его первый раз в роли… любимого человека, помнится волшебным. Чонгуку не стыдно за свою отзывчивость и громкие звуки, которые наверняка слышали многие в этом доме, став свидетелем подарка. Это были крики души и её же шёпот. Рядом лениво ворочается Тэхён, стоит ему отключить будильник. Его тут же притягивают в захват крепких рук. Душат объятиями. Сначала с силой, дрожью в мышцах и с мычанием, а после уютной тёплой нежностью. Чонгуку вспоминается, как он жадно поглощал всю ту ласку, которой осыпали тело пару часов назад. Как млел почти до безумия в них этой ночью. Сталкиваясь взглядом с Тэхёном, он понимает, что эти обольстительные глаза могут довести его до зависимости. Хотя нет, Чонгук уже зависим и в плену.       — Куда-то собрался? А поцеловать? — хрипит сонным голосом в ухо тот, кто довёл его вчера до обнуления. До нового перерождения.       — Пора вставать. Я грязный, кожу стянуло. Скоро занятия. Чёрт, и практика, которую я наверняка завалю. Я её не сделал. А так хочется не вылезать отсюда, — скулит он в шею. — Пролежал бы здесь с тобой полдня. Занялся бы сексом. Чёрт… — мычит он. — Мне так понравилось, что хочется ещё и ещё. И… знаешь, я впервые жалею, что купил мотоцикл. Точнее нет. Не так. Что потратил на него столько денег, которые обязан выплатить! Вот. Если бы его не было, мы бы сейчас проснулись у меня в квартире и занялись любовью.       — Если бы не он, ты бы не оказался без денег, Чонгук, не поселился в общежитии и не устроился в бар. А знакомство через Чимина со мной тебя бы только обозлило. Не было бы тех моментов, что мы пережили. Разговоров. Я не смог бы тебя достать. Так что я рад этому. Ты купил себе мотоцикл и закусился с родителями, упрямец, — потираясь носом о кожу щеки, Тэхён шепчется с ним. — Ни о чём не жалей.       — Да… у меня не было бы тебя, — со сказанным Чонгуку приходится согласиться. — Мотоцикл и упрямство — моё лучшее вложение в этой жизни. Я просто подумал как хорошо было бы сейчас вот так лежать в хорошей постели, в квартире. Одни, — Чонгук привстаёт на локтях, заглядывая Тэхёну в глаза, опрокинув на спину. — Ты же будешь со мной жить? У меня, когда я выплачу этот чёртов кредит? Будешь? Мы останемся только вдвоём, наедине. Представляешь, как это? Я уже забыл, что такое тихое утро и уединение. Вечно где-то за дверью шумят люди, а мне хочется слышать только твоё дыхание. Мне больше не нужны люди, чтобы не чувствовать себя одиноко. Только ты.       — Ты предлагаешь мне переехать в шикарную квартиру из общаги к тому, кого я люблю, и жить с ним? — Тэхён шутливо щурится, бормоча слова. — Думаешь, я откажусь? Вряд ли, Чонгук. Я поеду за тобой хоть в другую страну. Какая разница, где мы? Хоть в общаге, хоть в квартире. Ты рядом, а остальное неважно, — потягиваясь в кровати под сонный зевок.       — Вот так просто? — недоверчиво косится в его сторону Чонгук. — Бросил бы учёбу и помчался за мной, куда бы мне ни пришло в голову уехать? Работу? Всё бы бросил?       — Заочно отучусь. Тоже мне проблема. Давай будем честны, не так уж и многое меня держит. Рисую я странно. Это скорее порыв и увлечение, которое даст мне диплом. А работа в баре не требует большого ума. Но… образование получить хотелось бы. И деньги нужны. Обоим. Что одно, что другое, я могу получить в любом месте. Вопрос только в их размере. Так что да, Чонгук. Куда бы тебе ни пришло в голову уехать, я буду рядом.       — Мне кажется, не дай я тебе вчера вечером, дал бы сегодня, — хохочет он, уткнувшись в шею лицом.       Чонгук целует его. В губы, россыпью по лицу, щедро одаривая лаской за бесподобно проведённую ночь, получая поцелуи в ответ, но всё же выпутывается из объятий в итоге. Он тянет Тэхёна за руки, хоть тот немного и сопротивляется. Незаметно от разговаривающих на кухне друзей оба заскакивают в свободную ванну и закрываются там с вещами. В красивой, идеально блестящей чистотой душевой, где личного пространства намного больше, чем в том же общежитии с его скромными перегородками между кабинами, он рассматривает голого Тэхёна перед собой. Своего мужчину. Первого и единственного, кому уступил. Неповторимого. Чонгук обнимает его со спины, настраивая воду. Гладит грудь, с мычанием целует в шею, очерчивая пальцами мышцы и немного всё же жалеет, что тогда в гончарной так и не закончил скульптуру этого тела. Но он закончит. Не на том подарке, что стоит теперь на столе Тэхёна в общаге, а на новом. Почему-то Чонгуку хочется заняться этим направлением. С новыми отношениями, где всё наконец-то со здоровым оттенком и пониманием, у него открываются цели, которых хочется достичь. Раньше Чонгук думал, что поступил без определённой цели, следуя за своим увлечением и выбором друзей. Да, у него хорошо получалось рисовать комиксы, и классика давалась на ура, но цели как таковой не было. А теперь ему хочется создать своими руками копию человека, который стоит рядом с ним. Того, кто стал путеводной звездой в жизни, осветив тропу солнечным светом. Чонгук хочет творить. В деталях. Лепить скульптуры. А Тэхён — его муза и вдохновитель. Может, на него сейчас влияют чувства, но они дарят призрачные цели и желание чего-то достичь. Своего, а не ровняться на других.       Вместе с чистым телом, когда улыбка под струями воды ради удовольствия меняется на истому, оказываясь прижатым к кафельной плитке под натиском сексуального обнажённого тела, его с упоением целуют. Их руки ласкают нагие тела друг друга, доставляя удовлетворение. Скорое, чтобы не опоздать на лекции. В итоге после всех ласк к Чонгуку приходит понимание, что надо держать ответ перед друзьями. Столкнуться с ними взглядом. Они ведь в курсе произошедшего. Чонгук изматывал их сон так долго своими стонами. Ещё и обломал Сокджина в его последнюю ночь дома, но за это не так совестно. Он надеется, что это был не единственный запас смазки. Но и быть уверенным не может, потому что кроме себя и Тэхёна он никого не слышал. Да и не хотел.       Полностью одетыми оба выходят в гостиную и смежную с ней кухню-студию. Тэхён по обыкновению делает уверенный и беспечный вид, подсушивая волосы полотенцем. Хватает первую попавшуюся кружку с кофе. Она принадлежала Чимину, судя по недовольному взгляду Юнги, что сверлит затылок его парню.       — Натрахались? Я думал, утром нас ждёт повтор, а не-е-т. Жопа, видать, болит, — ворчит тот, кто с недовольством наблюдает, как Тэхён делает глоток чужого кофе. — Да, Чонгук? Ходишь ровно или ковбоем? Так ты скажи нам, Сокджин тогда тебе даст мазь от растяжений, которую ты сам ему советовал…       — Бамбино, не будь таким, а! — Чонгук пытается скрыть некую неловкость от слишком интимных подробностей, что озвучили, растрёпывая Юнги волосы на макушке. Ему припомнили даже шутку про походку Сокджина ещё со времён школы, когда он спутал растяжение с последствиями секса. Тогда смеялся он сам громче всех, а сейчас как-то совсем не до смеха. Чонгук использует чужое личное прозвище, чтобы отвлечь Юнги от темы. Тэхён смеётся с услышанного показательно нахально. Улыбается, пряча нос в кружке, подначивая остальных сделать то же самое, стрельнув взглядом Намджуну.       — Тц, — цокает Юнги, скривившись, когда поднимается с дивана сделать новый кофе для Чимина, что остаётся скромно сидеть на стуле у столешницы. Тот тоже прячет улыбку в кулак, потупив взгляд. Свой лучик света Юнги одаривает укоризненным взглядом за раскрывшуюся тайну с прозвищем. — Ты бы не начинал войну, которую не выиграешь, Чон. Твои: «мга-а-ах», здесь все слышали! — кривляется услышанными стонами Юнги.       — Эй! А сам? — пылит Чонгук слёту, тыча на него пальцем. Таких конкретных насмешек терпеть не станет. — Я здесь один, что ли? Я видел, как вы здесь с Чимином зажимались на диване ещё до того, как все разбрелись по комнатам. Он тебя как оседлал при всех, так ты и забыл, что не один. Глазки свои круглые видел?! Хлопал ими, как баран. Поплыл в моменте!       — Я хотя бы не горланил на весь дом! — огрызаются в ответ, стискивая плечо краснеющего от стыда Чимина.       — Эй! Чонгук, сволочь такая! — Сокджин заходит на кухню, строго указывая в его сторону пальцем, а когда подходит ближе, трескает ладонью по плечу, вынуждая Чонгука отскочить в сторону и попятиться назад, обороняясь.       — Что, что?! — удивляется он. — Я же не всю ночь! Нашли за что ругать! Я влюблён, и вы такие же! Сами же знаете, что секс — это приятно. Чего сразу нападать-то? — выставив в примирении руки.       — Ты спиздил у меня смазку, паразит! Не спросил, а просто украл, твою мать! Узнать об этом в самый ответственный момент было пиздец каким обломом! Весь ты такой… Я рассчитывал на неё, знаешь ли! Из-за ваших охов и вздохов разве уснёшь спокойно? А нам что, в потолок пялиться? Намджуну пришлось ночью идти в круглосуточный! И ты! — переводя палец на Юнги, который, явно не ожидая упрёков, вскидывает брови. — Чего смотришь? Если мать найдёт на диване сперму, я, блять, вас всех урою, придурки. Комната же свободная была! Какого хрена вы дрочили на диване?       — Дрочили? Пф, — Чонгук не сдерживает смешок, начиная смеяться в голос. Всё же он видел только начало тех событий, что происходили дальше, когда все стали расходиться по комнатам.       — Так мы… аккуратно? — оправдательно спрашивает Юнги, склонив голову вбок.       — Прости, хён, я выпил. Не знаю, как на такое повёлся. Мне стыдно теперь, — Чимин вскакивает со стула и спешит к дивану, проверить обивку на предмет памятного следа. Проводит рукой для верности, разглаживая мягкий материал. — Вроде всё чисто. Прости ещё раз! — алея щеками, нежный мальчик стыдится ночного пьяного порыва, кланяясь перед другом.       — Чимин, перестань. Я знал, что там чисто.       — Съел, да? — поддевает Чонгук со стороны под взрыв хохота Намджуна, а следом и Тэхёна. И раз главный свидетель, который в тот момент спешил в круглосуточный, так громко смеётся, он точно попадает в цель предположением. Юнги багровеет лицом от злости, когда на скулах играют мышцы челюсти.       — Чья бы корова мычала! Лучше заткнись, Чонгук, — Юнги не брезгует изобразить кулаками слёзы, которые утирает с глаз. Видимо, и это слышно было в тишине ночи. — Да вы все здесь трахались! Я, блять, слышал каждого из вас, — делая пальцем круг в воздухе. — Мы что, собрались обсудить кто и что делал, а? Мы с Чимином ещё скромно, тихо себя вели, — отвечая Сокджину, Юнги возмущается с того, как из-за виноватого в бессонной ночи Чонгука накинулись с нападками и на него в том числе.       Проходя мимо задиристого друга, Тэхён показательно задевает Юнги плечом за шутку со слезами. Так, что тот, пошатнувшись, морщится. Тэхён же закидывает руку на плечо и нагло смотрит в глаза, поделившись кофе с Чонгуком. Без слов маленькое отмщение остаётся кричащим. Но на этом Юнги только сцепляет зубы, укоризненно мотнув головой.       — И тебя я слышал! Мычал там на пониженных, пока… — хлопая в ладоши, он изображает их секс, фыркнув в итоге и показав им средний палец. — Всё, блять, забей на них, Чимин. Здесь все ебались, кроме нас. Ещё и извиняешься. Они нам спать не давали. Я глаз не сомкнул! А я, блять, спать хотел, и так сука и не смог! Вторые сутки без сна.       — Я ничего не слышал, уснул, — лепечет Чимин.       — А я вот всё слышал. То член, бля, вставал, то сердце кровью обливалось. Я урчание твоего живота не слышал! Ухом на нём лежал! То ебутся, как кролики и горланят на весь дом, то сопли разводят и душу выворачивают. Ещё и язык поворачивается винить в чём-то. Чистый диван, чистый! — чеканит по слогам последнюю фразу, возвращаясь к машине с кофе. — А у вас там вообще в комнате что-то с грохотом упало! — тыча на Сокджина пальцем.       — Я споткнулся, — серьёзно заявляет Намджун. — Темно было. Чуть не убился. Ногу ободрал на лодыжке.       — Хорошо хоть на член не упал, как Чонгук, — с ворчанием Юнги колотит ложкой сахар в кружке. — Твои стоны раненого бизона я бы не вынес, блять. Никаких ночёвок с вами больше! Один стресс.       — И на кого у тебя там вставал? — подмечает Тэхён, поглядывая на Юнги. — Мне стоит беспокоиться?       — На звуки из порно и урчание живота Чимина! Не твоё собачье дело, блять, на что у меня стояк, — фыркает Юнги. — Хоть бы извинились за шум! Моя нервная система на взводе.       — Хён, а во сколько у тебя самолёт? Ты же сегодня вечером улетаешь? — Чимин переводит тему разговора, поглядывая на Чонгука, после сказанного о слезах. Нежный мальчик недоверчиво разглядывает ночных любовников на наличие неладного, а после и самого Юнги в поисках правды. Чонгук на это только неловко пожимает плечами, поджав губы. Ему нечего скрывать, как и добавить. Вчера он умирал и рождался заново. Больше не зазорно быть нижним или оправдывать слёзы. Стоны тем более. Это его часть, которую больше не хочется скрывать. Скорее, если вспоминать своё прошлое, Чонгуку следует стыдиться своей предвзятости к этой позиции и беспорядочным связям в баре. Но не того, где он любим.       — Ночью, — исправляет Сокджин. — Вылет утром, но надо за пару часов уже быть в аэропорту.       Из головы Чонгука не выходит факт того, что Юнги не спал, взвинчен и страдал бессонницей от перевозбуждения, когда слышал отголоски не только стонов, но и наверняка один из всхлипов. Был невольным свидетелем личного. Он не уверен, что слова тот смог распознать, но другу хватило и звука, чтобы расчувствоваться. Осознать его боль, пожалеть без слов. И раз Чимин спокоен и неверяще разглядывает их, тот точно спал. Бодрствовал один Юнги. Важное в сказанном — это не стояк, а именно факт того, что сердце обливалось кровью на фоне вывернутой души. Главное — надо подчеркнуть. Юнги не говорит ничего почём зря. А если сказал сейчас, то хочет быть услышанным. Из-за боли в рёбрах, стресса или лишних переживаний тот наверняка лежал на своём мальчике, обняв за живот, и нежился, часами осмысляя их жизнь. И вот это его признание жалостливого сочувствия к Чонгуку стало сродни откровению. Очередному. Юнги хранит свои эмоции личного характера за семью замками, а здесь… переживал. Открыто. Говорит об этом, пусть и в грубой форме, но Чонгук слышит то самое, что пытаются скрыть. Ему даже кажется, что тот мог тихо приподняться в тревоге, услышав слёзы, и… подслушать. Ну и пускай. Эта немая любовь друга для него очень ценна. Юнги заботится и проверяет, в надёжных ли он руках уже не в первый раз, ведь целый год с ним нянчился, а сейчас, возможно, в какой-то степени ревнует подопечного, всё больше высказывая открытую заботу. Этот сирота растёт над собой с каждым годом. Не только в стремлениях и изменённом образе жизни, но и открывает душу другим, ведь был лишён такой возможности всю сознательную жизнь.       — Мы придём тебя проводить, хён, — лепечет Чимин, пока он сам пялится на Юнги почти безотрывно.       Чонгук делает шаг навстречу к Юнги и с уверенностью притягивает его к груди, обнимая, отодвинув от столешницы. Неожиданно для всех. Под тишину удивления, застывшего на лицах.       — Извини. Неудачная шутка про кличку. Я не буду больше. Или буду, не знаю. Спасибо за кофе, — отбирая новую кружку, Чонгук прикрывает свой порыв простой благодарности небольшой кражей, несдержанно хихикнув с этого. — Правда, за всё, — уже с серьёзным взглядом в глаза. — За то, что ты такой заботливый друг, — шепнув губами откровение. В шутке это прозвучало или нет, Юнги услышит искренность. — Как рёбра, сильно болят? — Чонгук тянет руку и коротко похлопывает Юнги по плечу, пока растерянный друг моргает, забыв о краже кофе. Отступая, следом он прикасается к боку так аккуратно, как может.       — Нормально всё. С чего им болеть? — шипит Юнги возмущённо, намекая, что эту информацию знает только он и ею точно не следует делиться больше ни с кем. Чонгук понимает, что от Чимина синяки скроют футболкой, пока они не сойдут окончательно. Поэтому Юнги остался вчера на диване и не пошёл в комнату. Избежал контакта с раздеванием любым способом.       — У тебя сильно болят рёбра, Юнги? — встревоженно поднимается Чимин с дивана, тут же забывая, о чём говорил с Сокджином. — Как же? Вчера… — опуская подробности личного, где он в забвении отдавался ласкам. — И вчера так сильно болели? Почему не сказал?       — Да не болит у меня ничего! Чонгук мелит что попало! Бред! Вот, — хлопая себя ладонью по животу, Юнги притворяется на глазах у всех, что в порядке. — Бил бы я себя, если бы у меня что-то болело? Нет же. Хватит его слушать, он недалёкий. И юмор у него убогий. Все плоские мозги протрахал ночью, — один зоркий, но уничижающий взгляд достаётся Чонгуку, когда его отталкивают от себя подальше. — Уйди, придурок, — в голосе слышно обвинение в глупости. — И вообще, кофе не для тебя было!       — Забудь, — приподнимая кружку в знак благодарности, Чонгук отходит подальше, чтобы не забрали. — Да, я чёт подумал, раз тебя в столб шарахнуло, может, болит что-то поутру? Оно всегда так бывает, — неловко врёт он остальным, почёсывая шею. — Нет так нет, — беззаботно фырчит, как умеет только он. — Сокджин? Так значит ночью в аэропорт? Так скоро? А тебе дня хватит? — перекидывая взгляд, Чонгук поддерживает тему с отъездом друга, чтобы и остальные забыли его слова об ушибах Юнги, не придав им значения.       — Да, почему нет? Зайду в универ, напишу заявление, контракт подпишу и надо ехать. Там сроки уже горят. Я и так затянул с ответом.       — Тогда сбор и проводы в аэропорт? Мы будем здесь к девяти. Да? — обращаясь к остальным. — Посидим в тесном кругу за разговорами о детстве.       — Чёрт! — вскрикивает Чимин, хватаясь за телефон. — Я забыл про уборку! Твоя мама меня убьёт, Чонгук. Я не пришёл на работу, — на лице нежного мальчика паника.       — Думаю, один раз не страшно. Я скажу ей, что мы были вместе, и я тебя не отпустил.       — Это не оправдание, — скулит Чимин, убегая в комнату для звонка. Оттуда ещё с минут пять слышны извинения.       На лекциях Чонгук из раза в раз возвращается к событиям прошлой ночи. Не может не думать об этом. И о том, как сильно он изменился за время, проведённое с Тэхёном рядом. Свой рост от разбитого, раздавленного депрессией человека, который занимался саморазрушением так долго, что привык жить с этим, до восставшей самооценки, влюблённости, значимости и былого ощущения лёгкости в душе. И всё благодаря одному-единственному, кто не жалел его в моменты заблуждений и глупости, кто ставил на место и показывал, как вести себя не стоит. Что за таким саморазрушительным поведением всегда идут последствия, даже если думаешь иначе. Тэхён терпеливо открывал ему глаза на всё происходящее с ним. Объяснял и показывал, как правильно. Чонгук благодарен за эту руку помощи, которую временами ненавидел. Пылил, бесился, но всё же принимал помощь. За открытость, которой не хватило Юнги. За то, что показал, что в отношениях неважно ничего, кроме уважения и чувств к друг другу. Без загонов с позициями и прочего. Важно только понимание близкого тебе человека. И вот когда ты открыт для этого понимания, оказывается, что слышать и слушать разные вещи. А проговаривать проблемы и показывать себя настоящим — колоссальный труд. Чонгук вырос над собой, гордится этим и мысленно клянётся, что не вернётся в илистую мглу той черноты, в которой варился последний год.       Две пары с лекциями пролетают в грёзах о деталях секса из-за скуки. О том, как нежен и заботлив был с ним Тэхён. Ему важно запомнить каждую мелочь. С ним занимались любовью, обласкивали и дарили тепло. Чонгук вспоминает, как его дразнили, удерживая баланс наслаждения на том уровне, где всё, чего ты хочешь, — это продолжение. Стоит воспроизвести поцелуи, зажатые соски в тисках умелых пальцев и толчки внутри него — Чонгук заводится. И в этом возбуждённом состоянии фантазия рисует и другие разы, где он непременно будет как принимать, так и брать. Возможно, в одном и том же акте любви. У Чонгука слегка сводит колени от того, что вертится в голове. Где они поочерёдно стонут друг под другом. Он, не выдерживая накала, хватается за телефон. Если в свой первый раз Чонгук хотел свыкнуться с мыслью, что он примет в себя Тэхёна максимально по классике, то последующие фантазии уже воспринимают не так безобидно. Те же шлепки с новым утром в фантазии выглядят привлекательно. Их он примеряет не только на себя, но и на Тэхёна.        «Я уже две пары дымлюсь. Хочу, чтобы ты знал. У меня в мыслях самый неуместный разврат с тобой в главной роли.», — тихо хихикнув, Чонгук отправляет это Тэхёну.        «Тебе не хватило. Я понял. И что мы там делаем?», — игриво отвечают почти сразу.        «Я планирую это осуществить в ближайшем будущем. Узнаешь. Ты будешь трахать меня, а я потом тебя. И всё в этом духе… И. Хочу тебя отшлёпать. Чёрт, я не выдерживаю, придётся идти в туалет».        «Тогда самое время сделать это сейчас. До встречи там. У тебя на этаже. Я пошёл. Лично расскажешь, когда будешь стонать мне в ухо, а я дрочить тебе…»       Чонгук поднимает глаза вверх, опуская телефон на парту, представляя написанное. И тут же хватается за рюкзак, прикрывая им пах, чтобы выскочить из аудитории и помчаться в туалет, пока тот не занят толпой студентов перед началом большой перемены. Залетая в туалет, Чонгук торопливо выбирает относительно чистую кабинку для будущих утех и затягивает туда Тэхёна, стоит тому появиться. Внезапный порыв оправдывается сполна яркостью испытанного. Чонгука глубоко целуют, вжимая в стену, нагло стискивают каждую часть тела и с вызовом смотрят в глаза. Позволяет сделать с собой то же самое, меняя стены. Там, за закрытыми пластиковыми дверьми идёт борьба за власть. Слегка с проявленной дикостью, жаждой и голодом. Как и предсказывалось, в итоге Чонгук делится фантазиями, шепча их Тэхёну на ухо, пока оба обмениваются ласками ладоней в паху. С тихими, приглушёнными и такими отзывчивыми стонами в самые губы. И неразрывным зрительным контактом. Тэхён от развратных разговоров кончает первым, а начатое с Чонгуком заканчивает минетом уже во время перемены. На пике оргазма за дверью кабинки слышатся возгласы удивления из-за стонов Чонгука. Тэхён специально доводит его до исступления каждую их близость.       Столовая с обедом пропущена, но Чонгук понимает, что там особо и не было никого. Только Юнги с Чимином. Намджун предсказуемо прогуливает день, волочась за Сокджином по пятам. Вплоть до дома, где оба проводят последние часы перед долгим расставанием в обнимку на кровати.       После лекций, на которых он в силу временного удовлетворения рисует эскиз своего будущего тату, поделившись им с Тэхёном, Чонгук поджидает у входа в университет.       — Ну как? Тебе нравится? Я хочу набить это. Сегодня. Пойдёшь со мной? Будешь моим солнцем? — ему не терпится увековечить этот день в истории собственного тела. Рукав уже занят множеством рисунков той части жизни, где он был разрушен. Теперь Чонгук навязчиво хочет забить кожу по-настоящему значимыми моментами уже с другой стороны. И начнёт с обещанного Юнги символа любви где-то посередине от этих рукавов. Как центр вселенной, что разделила его тело на до и после.       — Я улучшил и добавил кое-что своё, если ты не против, раз уж это в мою честь затея, — Тэхён достаёт рисунок из кармана, протягивая его Чонгуку, взамен того, что он держит. — Я тоже набью. Будет парной.       — Серьёзно? — разглядывая рисунок, Чонгуку нравится, что он создан ими. Тэхён срисовал тот, что он прислал, и добавил деталей в виде лица внутри круга. На удивление не в том стиле, что рисует обычно, но Чонгук этому рад.       — Почему бы и нет? Не оставаться же мне в стороне, когда ты хочешь набить символ наших отношений себе на кожу.       — Чёрт, да! Мне нравится. Сейчас. Пойдём сейчас. Мне не терпится. Я правда потом буду на мели пару недель и тебе придётся меня кормить, но ты мне не откажешь, да? — Чонгук честно признаётся в том, что залезет в кредит. — До отлёта Сокджина успеем. А как проводим, я хочу поехать на пляж. Знаю, что там аэропорт, и не так уж романтично. Но мне всё равно. Хочу встретить там рассвет. С тобой. Хочу запомнить эту ночь. Рассвет. И весь следующий день проведи его со мной, Тэхён, пожалуйста. Давай прогуляем занятия, а? Пусть завтра будет только для меня и тебя. В постели до самого вечера и работы. Пожалуйста, — канючит Чонгук, шагая задом наперёд в сторону метро. Им необходимо забрать мотоцикл у дома Чимина, где он его бросил ещё вчера. Прокатиться до салона и вот тогда уже осуществить мечту.       — Хорошо. Как скажешь, — с улыбкой соглашаются на предложенное.       Чонгуку остаётся только определиться, где именно он хочет набить эту тату. Большое солнце в виде сияющей звезды. Как хвалился перед Юнги — оно у него будет больше. Возможно, на шее или под самым горлом на грудине. Потому что каждый раз от поцелуя с Тэхёном сердце норовит выскочить через доступный выход в горле. Его гиперфикс на этом занятии теперь вечен. Ожидая очередь с неплановой явкой к знакомому мастеру в тату-салоне, Чонгук рассматривает рисунок внимательнее. Добавленное Тэхёном лицо внутри солнца отчасти напоминает азиата. Прищуренные в удовольствии глаза, нежность, довольство в лике. Чонгук влюбляется в рисунок, зная, что он создан ими.       За проведённый час под иглой и наблюдающим Тэхёном, он встаёт с кресла, теперь уже точно зная, что отмечен знаковой любовью. Той, о которой он расскажет каждому, демонстрируя рисунок, а следом и историю их тернистого пути. Тэхён садится на его место следом. Этого мужчину больше не придётся метить засосами, потому что на замену там отныне будет красоваться его личная рассветная звезда.       Чонгук с умилением в глазах наблюдает за происходящим увековечиванием истории на теле любимого человека, незаметно потирая пальцами плёнку с собственным рисунком. И наспех целует парня в щёку.       Почти всю ночь, когда в итоге к одиннадцати все наконец-то собираются, друзья проводят на диване в обнимку. Парами, делясь воспоминаниями о дружбе. Даже Юнги говорит о своих мыслях со времён школы, когда залипал на Чимина. Конечно, скрытно, тайно. По-другому было никак. И как недолюбливал их всех, как ревновал, бесился, переживал. Чонгук запоминает вечер знаковым моментом начала. Начала их долгого пути крепкой дружбы. Все они такие разные, но как будто бы похожи в одинаково переплетённых судьбах.       Часы улетают незаметно. К трём часам ночи Сокджин беспокойно поглядывает на часы, поднимаясь с дивана. Пора. Пора идти дальше, шагать навстречу чему-то новому, но с известной стабильностью в отношениях. Добравшись до аэропорта, Чонгук первым обнимает друга у пропускных ворот паспортного контроля.       — Я присмотрю за ним, не переживай, — с шёпотом на ухо Сокджину.       Следом Тэхён дружески пожимает руку, как и Юнги. С разницей лишь в хлопках по спине и плечам от последнего. Чимин же льнёт с объятиями. От нежного мальчика другого Чонгук не ожидает.       — Удачно добраться, хён! Тебя ждёт успех. Вот увидишь! Мы будем ждать тебя обратно. Звони. И я сам буду!       А вот смотреть на то, как Сокджин с тоской в глазах смотрит на Намджуна, когда обнимает Чимина, Чонгука трогает. Даже удручает, ведь те не могут поцеловаться на глазах толпы в аэропорту. Контракт, будущая известность и публичность в итоге станет камнем преткновения. И начало положено прямо сейчас. В поглядывающих на них людей, что ожидают в очереди на стойке регистрации, веет любопытством. Близость в таких местах недопустима. Чонгук знает. Оттого и тяжело смотреть на то, как два любящих сердца придерживаются общественной цензуры, крепко обнимая друг друга.       Намджун отказывается выпускать Сокджина из рук. Льнёт щекой к щеке до сморщенной кожи, опутав в капкан рук худощавое тело. С затяжкой обнимая крепко. Только это Намджун может позволить себе. Втиснуть пальцы в ткань одежды, сжать, впечатать и замереть, наслаждаясь близостью. По мимолётному потиранию носа по шее и приглушённому неумелому шёпоту с громким: «Люблю тебя, возвращайся ко мне поскорей».       С уходом Сокджина в их компании на какую-то долгую минуту, пока Намджун тяжело дышит, воцаряется тишина. Чонгук спешит нарушить эту давящую глухость.       — Мы сделали тату с Тэхёном! Вот, смотрите! — первым он оборачивается к Юнги, отодвинув ворот толстовки. Ночью он утаил это, оставив новость на такой вот случай, чтобы отвлечь. Намджун округляет глаза, заглядывая под ткань толстовки, как и Чимин. Юнги же молча сверлит взглядом в глаза, прежде чем опустить их на знаковое место.       — Солнце? Реально? — скептично выгнув бровь, Юнги недовольно морщится. — Ничего оригинальнее не придумал? Боже, Чонгук. Ты даже это украл. Смазку у Сокджина, тату у меня. Совесть не мучит? Ноль оригинальности.       — Я же обещал! Помнишь? Я сказал, что набью. Ничего я не крал, — толкая ворчливого друга в плечо. — Что за моду взял? Ты в последнее время меня постоянно осуждаешь. Нельзя быть таким злым, бамбино!       — Да ты бухой тогда был! Обещал он. Ещё раз так меня назовёшь, я тебе пизды дам, Чонгук. Это личное. Ясно? Не для тебя и твоего болтливого рта. Злой я, ага, — скептично морщится Юнги. — Ты просто бесишь.       — А нечего тогда мне было рассказывать про то, что для тебя это солнце значит. Ясно? Я, может, впечатлился! И вообще, на тебя люди равняются, гордись, блин! Татухой вдохновился, подумаешь. Тц, сразу украл, — кривляется Чонгук. — Ничего больше не скажешь? Посмотри, — хитро горделиво прищурившись, Чонгук суживает глаза. — Оно больше, чем у тебя, заметил? — тыча в плёнку, под которой красуется тату. — И красивее. У Тэхёна тоже есть. А у Чимина есть? Как появится, мне тоже сказать, что он у Тэхёна украл, да?       — Да я и не планировал как-то, — бормочет в неловкости Чимин, переплетая с Юнги пальцы в замок. Попытка оказать внимание у нежного мальчика выглядит как извинения. Тот всё же вопросительно смотрит на Юнги, пытаясь понять, хочет ли его парень, чтобы тату было и у него.       — А ему и не надо. Теперь у троих есть это солнце. Никакой индивидуальности. Как метка какой-то банды. Умудрились же испортить всё, а, — сетуя, Юнги отворачивается к Тэхёну, поглядывая на грудь. — У тебя такая же или другая?       — Парные. Такая же.       — Да ладно, — оживляется Намджун, нагло оттягивая на себя ворот одежды, чтобы заглянуть. — Реально. Ну вы даёте. Это и нам тоже надо, что ли?       Юнги точно не рад такому плагиату. Он поджимает губы, чтобы в результате, глядя на Чонгука, без слов прошептать губами:       — Идиот, — и сразу после нахмуриться, захныкать и прокричать Намджуну. — Блять! Нет! Не смейте, — протестуя, Юнги капризно топчется на месте. — Нет, нет, нет!       На что Чонгук показывает ему средний палец, горделиво задрав подбородок.       — Да. И моё солнце больше твоего, Мин. Я его выстрадал! Понял?! Сам идиот, — закидывая руку на плечи Тэхёна, Чонгук утягивает его вперёд, махнув друзьям рукой, чтобы следовали за ним. — Мы идём встречать рассвет на море. Вы с нами?       — Рассвет? Да! — восторженно соглашается Чимин, потащив за собой хнычущего Юнги и подталкивая Намджуна в спину. — Чонгук, знаешь, что мы с Юнги тоже встречали рассвет, когда ты отдал нам письмо с деньгами на окончание школы? На горе были. Так романтично было. Юнги тогда прослезился, кстати, — пытаясь развеять обстановку шутливым тоном, Чимина одёргивают за руку.       — Молчи! Не говори ему ничего. Ты же видишь, он всё ворует.       — Вот, значит, как? Сопли распустил? А мне так и не сказал об этом! — обернувшись, Чонгук злорадно усмехается, возвращая издёвку, которую получил от друга. Потирая в воздухе кулаками глаза, припоминает утро.       — Ну ты чего, Юнги? Это же так мило. Что такого? Пусть знают. Да, Чонгук, он тогда стеснялся говорить о чём-то личном. Помнится, ты сказал, Юнги, — Чимин оборачивается к хмурому парню, что в расстройстве выпячивает губы, волоча ноги за ними, — что обязательно скажешь спасибо. Как-нибудь. — И снова к Чонгуку: — Ну, ты же знаешь, Юнги немного зажимается в этом плане.       — Чимин, может хватит рассказывать им то, что было озвучено только для тебя? — одёргивает его Юнги снова. — Перестань уже.       — И где моё спасибо, а? — настаивает Чонгук, вечно озираясь назад. — Так и не сказал, козлина. Полтора года прошло!       — Топай уже, придурок, — Юнги подталкивает друга, кривясь лицом. — Тебе вредно такое слушать.       Добравшись до берега Чонгук тормозит почти у самой кромки воды. Сейчас отлив — море с нежными мурлыканьями отступает и тихо плещется в накатывающих волнах. Чонгук поднимает с берега розовую ракушку и вертит её на ладони. Наверняка всем нравится нежиться в лучах солнца на тёплом подоконнике или любоваться летящей по небу птичкой, но гулять прохладной ночью, что уже на исходе, когда над головой меркнут самые яркие звёзды — отдельное удовольствие.       Одна из этих звёзд с неба находится рядом с Чонгуком и греет его своим светом. Он оборачивается на подступившихся друзей и спешит за спину к Тэхёну. Обнимает его, укладывая голову на плечо, сомкнув пальцы на животе, и театрально урчит от наслаждения. Юнги по его примеру кутает Чимина в себя, обволакивая распахнутой курткой, зажав в медвежий капкан нежного мальчика. На миг воцаряется тишина. Остаются только взгляды на бескрайние просторы синей глади и тихий шум прибоя ранним весенним утром, что приносит ветерком на берег моря. Где-то в стороне взлетают один за одним самолёты. И только Намджун, что стоит в одиночку, провожает каждый взглядом. Чонгуку жаль, что друг вынужден будет скучать по лучшему другу и любимому невыносимо долгих четыре месяца. Но это временно. Ведь их совместная история вовсе не закончена, и даже более того — продолжится, как только всё вернётся домой. Потому что они вместе свой рассвет уже встречали, и сейчас это лишь новый шаг в долгой жизни.       — Он вернётся, Намджун, — тихо говорит Чонгук, повернувшись в сторону. — А мы будем рядом до этого момента. И вот так же вместе встретим рассвет здесь уже летом.       — Знаю, — кивает Намджун, вздыхая. — Знаю. Встретим.       Становится заметно светлее. В моменте на горизонте появляется полоска ярко-красного рассветного солнца. Это значит одно — ночь закончилась. Для Чонгука точно. Та, что длилась для него полтора года. Она отступила перед новым прекрасным светлым чувством, что расцвело в душе, пока он втискивает в себя Тэхёна. Первые лучи ознаменовывают новое начало жизни. В висках пульсирует. И это не мешает наслаждаться личным зрелищем зарождающегося утра, нежного зарева, проникавшего в глубины сознания. Чонгук поворачивает голову в другую сторону и с минуту смотрит на то, как улыбается Юнги, не отводя взгляда от горизонта. У этого сироты романтическое сердце, как бы он ни пытался скрыть его от всех. Чонгук видит это. От этого хочется улыбаться. И он с довольством лишь сильнее притирается к щеке Тэхёна, оставляя там поцелуй. А на ухо шепчет красноречивое: «Люблю тебя всем сердцем».       — Чон! — окрикивает его Юнги, продолжая смотреть вдаль на розовый полукруг, что поднимается над гладью воды и отбрасывает оранжевые блики на синеющую гладь. — Спасибо!       — А? — Чонгук непонятливо поворачивает голову, чтобы понять, к чему это было сказано, но на него не смотрят.       — Я сказал, спасибо! То самое. Спасибо тебе, Чонгук, — целуя личное солнце в щёку, Юнги не может повернуть голову, чтобы столкнуться глазами. Наверно, это для него ещё слишком.       Такое новое начало отношений, такой налаженный в любом возрасте контакт, разговор, обмен переживаниями, доверие даёт мощный запас прочности и уверенности в завтрашнем дне. Для Чонгука солнце только взошло и больше никогда не опустится, как и для Юнги когда-то. Ночной мир продолжает тускнеть с каждой минутой и растворяться прямо на глазах, будто был из тумана и тает под лучами рассвета. Чонгук закрывает глаза, подставляя бледное лицо свету, испытывая настолько острое счастье, что слёзы сами собой наворачиваются на глаза. Юнги бы сказал, что и этот момент он у него крадёт, копируя слёзы, но Чонгук считает иначе. Восходящее в душе и наяву становится для него символом обновления и возрождения. Эта комбинация — опьянённая любовью, — новое начало.       Чонгук его дождался…       Свой рассвет.