Это весна, Маугли

Лю Сан приезжает немного позднее, когда великий Слепой и великий Хуа-эр уже покинули скромную обитель Треугольника, а внезапный рождественский снег смыло мелким дождем. Ван Панцзы не знает, кто его пригласил — Лю Сана, а не дождь, — но путем несложных вычислений приходит к выводу, что это У Се. Наивняшу очевидно неловко переживать начало их с Сяоге взаимной любви, когда вокруг ходит совсем одинокий и неприкаянный Ван Панцзы. Наивняш хочет как лучше, но ослабленная взглядами и прикосновениями Сяоге интуиция подводит его. За столом Ван Панцзы не затыкается, потому что иначе они с Лю Саном окажутся зрителями на чужом свидании. Поэтому Ван Панцзы несет чушь, успевая следить лишь за тем, чтобы никого не обидеть в запале и не коснуться очевидно болезненных тем. Лю Сан слушает и даже смеется его откровенно топорным шуткам. Натянуто смеется, но это неудивительно. Даже виски, как всегда, оставшийся после визита Се Юйченя, который пьет куда меньше, чем привозит, не разряжает атмосферу. Сяоге молчит, как обычно, кивает в нужных местах, порой роняет пару слов. У Се улыбается и следит за нитью разговора, даже обрывает Ван Панцзы, когда тот увлекается и пытается перейти границы. Они настолько в себе, между собой, ведут какой-то свой разговор полувзглядами, движениями рук, улыбками, что Ван Панцзы хочется их остановить, прервать. Он так радовался, когда у этих двоих все изменилось — в деревню будто весна пришла раньше положенного срока, так они светились и освещали все вокруг. Но сейчас у Ван Панцзы ладонь сжимается в кулак. Он же чувствует, чувствует, что происходит с Лю Саном. Зачем У Се позвал его, идиот малолетний? Конечно, давно не малолетний; так тем более. Совсем перестал думать головой, счастье глаза застило... Ван Панцзы продолжает болтать и улыбаться, ощущая себя тупой марионеткой. Когда этот ужин закончится?.. Лю Сан выходит подышать свежим воздухом, пока У Се и Сяоге удаляются мыть посуду. Вокруг сплошные кавычки. И свежий воздух в кавычках, и посуда в них же. Ее, конечно, вымоют; но Ван Панцзы не хочет при этом присутствовать. Он выходит на большую террасу. Под снегом, при свете фонариков и гирлянд она выглядела совсем празднично. Сейчас невидимое ночное небо в рваных облаках, дерево напиталось влагой и стало почти черным. Неуютно. Лю Сан стоит у одной из опорных балок посередине, прислонившись спиной. Поблескивает только оправа очков. Ван Панцзы так стоял бы всю ночь, глядя на него; но что толку? Он подходит и прислоняется к балке с другой стороны, почти спина к спине, если бы не деревянная преграда. С губ срывается самый тупой вопрос из всех безнадежных: — У меня нет ни единого шанса, да? Лю Сан молчит. Долго, очень долго, куда дольше, чем мог ожидать Ван Панцзы. А потом с его стороны доносятся какие-то звуки. Смех? Что ж, Ван Панцзы его даже понимает. Что тут скажешь. Лю Сан, продолжая издавать все те же звуки, сползает по опоре вниз, на пол, откидывая голову, и в какой-то момент до Ван Панцзы доходит: он не смеется. Он плачет. Рыдает сдавленным горлом, икает и немного задыхается. И смеется тоже, потому что это Лю Сан. Человек, которому Ван Панцзы отдал себя почти без борьбы. Вот он, тут, — сидит, рыдает, и ничем не помочь. Ван Панцзы поворачивается, падает на колени, вглядываясь. Теперь не только дужки, но и щеки блестят, и глаза под очками. И губы. Губы шевелятся, слова лихорадочно вылетают между иканием. — Ты думаешь... я не хочу?.. я не хочу... жить нормально? ...Я не могу, не могу... никому шансов... я люблю его... всегда... Я не могу... Ван Панцзы обнимает его сбоку, с опаской — оттолкнет, уйдет, ударит, Лю Сан непредсказуем, — топит в себе все повторяющиеся «не могу... люблю...», будто пропитывается чужим несчастьем. Усталость, алкоголь и нервный срыв в конце концов делают свое дело: бормотание сходит на нет и Лю Сан засыпает. Ван Панцзы полусидит на коленях, неудобно, скрючившись, и думает, что делать дальше, всю ночь так не проведешь. Будить? Уводить? В конце концов он подхватывает Лю Сана под лопатки и колени, с трудом выпрямляется — несмотря на худобу, тот далеко не пушинка — и несет в дом, как хотел когда-то вынести из пещеры. Все совсем не так, как в мечтах, но Ван Панцзы не жалуется. Сбылось же. Пусть и криво. Магия Рождества, не иначе. Тело Лю Сана расслабляется, тяжелеет, он закидывает руку на шею Ван Панцзы, удобнее устраивает голову и сонно-пьяно тянет: «Чжан Цили-и-ин...». В груди разом становится горячо и больно. Если вдруг инфаркт, думает Ван Панцзы, обязательно спишут на нездоровый образ жизни. Так-то бы неплохо, но если сейчас упадет, уронит Лю Сана, глупо как выйдет. Он продолжает переставлять ноги, доходит до гостевой комнаты — никакого инфаркта, конечно, и в помине нет, болит и болит, — опускает свою ношу на постель. Легче не становится. Он снимает с Лю Сана очки, кладет на столик, стаскивает обувь, куртку, накрывает краем одеяла. Тот совсем отключился, не пытается улечься поудобнее, дышит приоткрытым ртом. Ван Панцзы поправляет свесившуюся с кровати руку — кости и мышцы, как и весь Лю Сан. Рука вдруг вцепляется в его куртку, сильно, не оторвать. — Не уходи, — четко произносит спящий, будто приказывает. Ван Панцзы знает, кому это адресовано. Но он же может на крохотную часть, на самую-самую крохотную, принять это на свой счет? Куртку Лю Сан так и не выпускает. — Я... не уйду, — отвечает Ван Панцзы в растерянности. Как же глупо так себя обманывать, идти на поводу у иллюзий, как же глупо, но как хочется верить, что... Оглядывается, не находит ничего, кроме неудобного стула, скрючивается у кровати. Ставит будильник на телефоне — Лю Сан убьет его, если увидит утром здесь. Не убьет, конечно, а отдалится еще на уйму световых лет. Будет игнорировать, уедет и когда еще вернется. Зато эти несколько часов можно побыть рядом. Вот как так можно — забрать у человека сердце и даже не пользоваться? Ван Панцзы не спит толком, то дремлет, то думает, то в фантазии уходит. У Се ждал Сяоге десять лет. Ван Панцзы такое не поможет, Лю Сан и не заметит его отсутствия. Да и нет у него десяти лет, он же не Хэй Сяцзы. Что же сделать, как вообще заставить одного человека полюбить другого? Ван Панцзы знает, что ответа еще никто не нашел, поэтому может только представлять всякое невозможное, но приятное. Например, как Лю Сан утром откроет глаза, поморгает, приходя в себя, и улыбнется. Ему.