Дополнительные занятия

Резкая пощёчина хлопнувшей двери личных покоев заставляет Чонзу оторваться от напряжённого рассматривания пергамента и поднять голову — на Вакида, стремительно приближающегося к нему в серьёзном раздумии. Едва джинн успевает подойти, Чонзу не прерывая зрительный контакт инстинктивно отползает вглубь ложа. — Ты чего? — А ты чего?! Что у тебя с лицом?! Я что-то не так сделал? — Что?.. Ай, не важно, Чонзу, слушай, я тут, в общем, ты же говорил что я должен тебе индивидуальные уроки, и я как раз хотел узнать как можно больше, короче, вот. — и пока один из его смертных избранников пытается осознать смысл торопливого предисловия, Вакид стягивает с себя свой халат и распутывает пояс брюк, чтобы явить результат своих трудов по преобразованию физической оболочки. — Эээ… Мм… — Очень поэтично, Чонзу. Как и всегда. Почему ты отворачиваешься? Не нравится? — НРАВИТСЯ! — торопливо перебивает супруг султана, стремительно пунцовея щеками. — П-просто, если ты хотел, эхм…— что за заминки в речи? — Заняться сексом со мной, то, эээ, это немного не ТАК работает! Да и я не то чтобы хочу… — Не хочешь?! — то есть он зря старался?! Зря настраивал чувствительность тела всю ночь, зря ждал утра, пока Чонзу проснётся, ведь с Лорда хватило ещё вчера, и, что самое главное, зря надеялся, что сможет удовлетворить своё любопытство! — То есть всё-таки не нравится. — сухо резюмирует Вакид, поджав губы в почти нешуточной обиде. Чонзу вздыхает, неловко придвигаясь ближе, ласково кладёт руки на талию и трепетно проводит крупными ладонями вверх и вниз по молочным бокам, тщетно пытаясь не смотреть на маячащий как раз под задранным подбородком недавно сотворённый половой орган — или, во всяком случае, делать это не так явно. — Ты нравишься мне. Весь. Не важно, как выглядишь ты, или части тебя. Просто, видимо, Лорд упустил часть о прелюдиях в своих уроках, чего, конечно, стоило от него ожидать. — место чуть ниже пупка, который мог бы быть у Вакида, если бы он этого захотел, опаляет тихий смешок, и от этого внутри как-то не по себе. В животе странно скручивается, а горло сжимается. Оставаться в дураках для Вакида в новинку. Почему это всегда происходит с Чонзу?.. — Я что-то не так сделал? — Ничего страшного, мой свет, ты не знал. Иди ко мне, будем догонять программу. Вакид неуклюже усаживается на колени Чонзу лицом к лицу. Чёрт, так глупо, так глупо! — Хээй. Ну, что же ты такой печальный, душа моя? — обычно ему не нравится слышать как Чонзу сюсюкает с Лордом. Но почему-то именно сейчас он решает позволить прижать себя в объятия. — Не привык знать меньше смертных. — Ты так много нового показал нам с Лордом. Мы оба рады, что у нас есть возможность отплатить тебе той же монетой. — свежеобрезанными короткими ноготками Чонзу скребёт кудрявый затылок, и почему-то именно сейчас от этого хочется чуть выгнуться в спине ему навстречу, вжаться сильнее в его крепкий торс, и тонко застонать… Так, стоп. — Тебе нравится?.. — Я не настраивал чувствительность кожи головы на Такую реакцию! Ч-что за-ММФХ! ЧОНЗУ!!! — Вакид силится оттолкнуть смертного, но тот только смеётся, тянется, и впечатывает поцелуй в шею. — Знаешь, у смертных такое бывает. — Ага, вот только ты упускаешь детали! Я не смертный, да и что-то я не видел, чтобы вы с Лордом так реагировали на прикосновения к волосам! — Ну, хах, у нас с Лордом другие чувствительные места. Вакид щурит глаза, как если бы Чонзу был ярким медным солнцем. — Ха, ну, да. И какие же это места? — Тебе всё расскажи! Позволю тебе получить удовольствие от изучения самому, душа моя! Кажется, что сейчас из ушей повалит густой дым. Эти двое — самые невыносимые смертные за всю историю человечества. — Не думаю, что готов к изучению, раз не знаю основ. И ты, кажется, хотел помочь мне наверстать программу. — Я хотел, да. Но ты такой напряжённый. — Чонзу метит пухлыми губами ключицы, гладит под лопатками, и едва не мурчит сытой пантерой. — Ты относишься к этому слишком уж научно. — Ну извини, если я вижу в этом вашем сексе чистую химию и биологию! — фыркает Вакид, неуверенно устраивая руки на широких плечах. — велика важность — эндорфин вырабатывается мозгом, чтобы люди охотнее спаривались и продолжали свой род, только и всего. — …Ты совсем не слушаешь сердце, Вакид! Тебе бы научиться отключать голову! Плохо смеяться над любимыми, но такова его природа джинна — смеяться на смертными. Он почти что нежно берёт ладонь Чонзу и устраивает её у себя на груди, чуть слева. — Шахир, ты, кажется, кое-что забываешь. Я не слушаю сердце, потому что у меня его нет! — не сдержав ещё смешок, Вакид тянется второй рукой пригладить острую скулу — Ах, ну не хмурься так, у тебя будут морщины, а гиалуроновую кислоту вы ещё не научились использовать в косметических целях. А я очень люблю это личико молодым! От поцелуя Чонзу отворачивается, так и не разгладив тяжёлую складку бровей. Смотрит тёмными глазами серьёзно-серьёзно. — Тебе нужно сердце. Без него не получится. Если бы Вакиду вообще нужен был воздух, он бы непременно подавился. Но поскольку он не мог, Чонзу пришлось выдержать на себе один из тех взглядов, которые Вакид обычно дарит Лорду. Да, Вакид действительно сдержался от скептичного комментария и промолчал, чем очень гордился, но промолчал склонив голову, стянув губы в тонкую натянутую линию и вздёрнув брови. — Ты в этом уверен? — ну нет, нужно дать ему шанс. — Абсолютно. Окей, шансов нет. Оба его мужа всё-таки действительно средневековые люди со своим средневековым мышлением. Всё в них хорошо, но всего один этот их изъян…! — Малыш, — Вакид выдыхает напряжение, и выдавливает из себя улыбку. — я же только что сказал, что любовь — это сложный химический процесс, последствие взаимодействия гормонов, плюс инстинкт размножения… — Нет, Вакид, это можешь оставить на занятиях Лорда. Сегодня Я твой учитель, и Я говорю тебе: без сердца ничего не выйдет. — Мм, знаешь Чонз, я всё-таки не думаю что это так необходимо. — наклеенная улыбка начинает сползать с лица —Вакид упрям, да только Чонзу может быть упрямее. — Ну, как ты сам сказал, в этом ты смыслишь меньше смертных. — Так, с меня хватит. — шутки правда заканчиваются: потеряв весь интерес к процессу, Вакид сползает с чужих коленей, приглаживая волосы — Я хотел похвалы от своего любимого смертного по поводу проделанной работы, а ты просто решил раскидываться оскорблениями, нести чушь, и ставить под сомнение мою компетентность. Нет уж, знаешь что, сиди тут один, я этот абьюз терпеть не намерен! — резкий взмах руки распускает шёлковые лоскуты прямо на его теле, и для пущего закрепления своих слов Вакид хлопает дверью на прощание. Спасибо, Чонзу, очень талантливое преподавание! Не очень-то и хотелось! …Через час Вакид с большим злорадным удовольствием снова отрывает Чонзу от бумаг. Разрезает комнату торопливым шагом, не говоря ни слова нависает над ложем, хватает чужую ладонь и впечатывает в свою грудь. И почти взаправду пытается прожечь в Чонзу сквозное отверстие упрёком льдистых глаз. Смотри, мол, что пришлось сделать ради тебя, тупицы, в кратчайшие сроки. А теперь в груди из-за этого простофили запальчиво и гордо стучит свой гулкий набат глупая бесполезная мышца, перекачивая кровь. И Чонзу явно это чувствует — иначе бы на его лице растерянность не сменилась бы такой щенячьей радостью. — Вакид… О мой лунный свет…! — Оставь своё подхалимство, всё равно оно тебе больше незачем, я уже сделал что ты хотел. — фыркает визирь, закатывая глаза, но стиснутый в порывистых объятиях, чуть крякнув падает прямо на Чонзу и кучку его бумаг, и быстро даёт попятную в своём желании до последнего оставаться непреклонным. — Ты такой… Такой.! — Волшебный? — хорошо что здесь так мягко. Падать Вакид не любит. Хотя упасть вот так — очень даже ничего. — Самый лучший. Самый талантливый. Самый волшебный. Хитрец, накручивает кудряшку на палец и шепчет свои комплименты. Знает, как задобрить. Вакид ёрзает, устраиваясь на чужих бёдрах поудобнее. Пусть продолжает. — Может быть тебе есть что ещё сказать? — улыбка сама расползается на устах, и Вакид устраивается со всем комфортом — готовый слушать оды в свою честь. — Спасибо, что прислушался ко мне. Я очень ценю это. Я правда постараюсь научить тебя… Или хотя бы просто показать. — пухлые губки расплываются в нежной улыбке, и Чонзу очаровательно глупенько хлопает ресницами (и где только научился? Или, вернее будет спросить, у кого?) — и как тебе с сердцем? Чувствуешь же разницу?! — Мм… По правде говоря — просто жуть. Я старался сделать так, чтобы моё тело это игнорировало… Но я буквально слышу и чувствую, как ВСЁ пульсирует! Я слышу этот стук в ушах, я ощущаю собственный пульс на кончиках пальцев, я чувствовал, как сердце колотится в горле, когда бежал к тебе- — Ты?! Бежал?! — Чёрт, сболтнул лишнего! Чонзу фыркает и давит гулкие смешки, зажав рот ладонью, и сделав вид, что кашляет. Дурень! — Так не терпелось показать, да? — И что с того?! Да, я ради тебя торопился! Потому что вы, смертные, имеете гадкую привычку умирать в самые неожиданные моменты! Я не мог допустить, чтобы мои старания прошли даром, и ты даже их не оценил по достоинству! Чонзу наконец-то перестаёт «кашлять», но всё сияет лукавой тёплой улыбкой. — Ну хорошо, хорошо, я надеюсь, ты доволен. Так, говоришь, всем телом чувствуешь, как бьётся твоё сердце? — Наконец-то его ладони находят себе место на бёдрах Вакида, то ненавязчиво выводя круги, то наоборот разглаживая ткань. — Ага. Я ведь создал полную сердечно-сосудистую систему, а не только сердце. — Мгм. А здесь, чувствуешь?.. — пальцы одной руки осторожно касаются его паха, и внутри всё снова поджимается, но только не как тогда, а как-то непривычно приятно. — Ммм… Ну… Н-нет?.. Кажется? Это плохо? Я опять облажался?! — Нет, нет, мой яхонт, всё хорошо. Просто спросил. Иди сюда, нам стоит поменяться местами, если ты хочешь чтобы я показал тебе, что такое прелюдии. Рокировка — Вакид сдвигает бумажки в сторону, ложится на спину, а Чонзу уверенно нависает сверху. — Подаришь мне несколько поцелуев, мой дарованный небом? — Чтение книг идёт твоему вокабуляру на пользу. Я не могу отказать такому очаровательному смертному. Он всегда чувствуется как сама суть тепла. Тёплые губы, тёплые руки, тёплый взгляд и тёплый голос. С ним хорошо. Как спокойный огонь в очаге, на котором можно запечь вкусного нежного ягнёнка. Как рыжая в пятнышко пыльцы лилия. Как мягкая шерсть тигра, который ласков словно котёнок. В общем, по какой-то причине, а может и без причины вовсе, целоваться с Чонзу — великолепно. Тёплые и мягкие губы тычутся в подбородок; в шею; в запутавшиеся в шёлке ключицы. Вакид прикусывает губу, приподнимаясь на локте, когда кожу головы массируют чуть под затылком. Кажется для Чонзу несуразный стон, который Вакид пытается задавить или хоть как-нибудь приглушить — знак, что тот всё делает правильно. — Я… Я, мф, должен что-то сделать? — Да. Получить удовольствие. Почему-то внизу и внутри всё поджимается от его голоса. Кажется в тот раз Вакид не обратил внимание на то, каким завораживающим этот голос может быть? Что ж, наблюдательность можно исключить из списка его благодетелей — хотя такой длинный список от этого не обеднеет. — Мм. Мне… Уфф… Мне нужно снять одежду, да? С-сейчас, я… — но Чонзу мягко переплетает свои пальцы с пальцами Вакида прежде, чем тот успевает щёлкнуть чтобы воспользоваться своим волшебством, и целует костяшки, томно прикрыв глаза. — Не стоит, милый. Позволь мне насладиться тем, как медленно всё происходит. Змейкой струится на пол лента пояса халата, и нежная ткань расшитая созвездиями соскальзывает с плеч и спины. От прикосновения к груди он немного вздрагивает, но потом понимает, что его смертный, кажется, пытается почувствовать пальцами биение нового сердца. И как ему всегда так легко удаётся быть таким очаровательно смущающим? Лицо словно вспыхивает огнём, и Вакид прижимает ладони к щекам, сожжённый новым ощущением в теле. Видимо, кровь прилила к лицу. — Что ты делаешь… — он чуть поджимает плечи от странной покалывающей щекотки прокатившейся волной по всему телу. Но Чонзу молчит, развязывает все узелки, ленты, путается в ткани, увлечённо целует без остановки, гладит, гладит, гладит… Все ощущения смешиваются в пелену, и Вакид запрокидывает голову, чтобы хотя бы поменьше видеть, потому что всего снова становится слишком много. Кажется, наконец-то получается отпустить контроль. Остаётся только голый, сжигающий до костей стыд, наступивший тяжёлой лапой на горло. С трудом удаётся просипеть: — Ну… Как тебе.? Чонзу уже где-то внизу, мнёт и целует бёдра. Смотрит своими глубокими тёмными глазами. Снова бежит волна щекотки, Вакид стонет почти болезненно, настолько всё невыносимо-сюрреалистично. Будто чувство дежавю смешалось с одурью совершенно новых ощущений, для восприятия которых у него раньше и органов-то не было. — Выглядит как что-то среднее между мной и Лордом, если честно. Ты специально так сделал? — Я хотел, чтобы вам обоим понравилось… — Глупыш. Нам обоим понравится всё, хотя бы потому что это Ты. Мне нравится. И вообще… Ты очень красивый, особенно сейчас. Вакид даже не успевает выбрать, обидеться ему на «глупыша» или быть польщённым: мышцы живота напрягаются сами, и спиной джинн вжимается в мягкие подушки срываясь на позорный всхлип, потому что Чонз с пошлым причмоком целует головку, и, словно только этого и не хватало, сердце заходится в грудной клетке, а кровь приливает вниз, оставляя мозг пустым, идиотским и бесполезным. На периферии успевает промелькнуть какая-то немного злая шутка про Лорда. Проклятый Чонзу усмехается своим бархатным голосом, проводя вдоль члена ладонью. — Ладно, не дёргайся так сильно, я оставлю это удовольствие Лорду. Он выныривает, поправляет упавшие на лицо кудри, и нежно чмокает в уголок стыдливо поджатых губ, чтобы снова нырнуть вниз, между ног, закинув его коленки на плечи. — А для себя я выберу вот это местечко… Ох, нет, что он- ох, нет, он опять! Вакид, будучи на протяжении всего этого дня самым стойким джинном из всех джиннов, наконец трескается на куски, и вцепившись в потные и взъерошенные волосы, извиваясь угрём, жалко-позорно переходит на подвывание, мычание и сопение, вздрагивая всем телом и сжимаясь сзади от каждого движения мокрого языка между ягодиц. Вокруг и почти внутрь. Сил не остаётся на слова, да даже на то, чтобы сформулировать мысль. Взгляд влажно замыливается, дышать становится тяжелее и Вакид снова всхлипывает. Кажется, уши сейчас лопнут от того, как громко колотится его собственное сердце! Неужели Чонзу этого не слышит?! — Ч-чонз… Чонзу! Ммфхха… Чо-о-онз…— приходится буквально за волосы оттащить этого слюнявого шакала от задницы, чтобы он наконец увидел, как по щекам Вакида катятся горячие слёзы стыда. Стыд сменяется на злорадство когда Чонзу испуганно распахивает глаза, до этого сожмуренные негой. — О боги, прости пожалуйста, Вакид, всё в порядке? — он тут же тянется утереть слёзы, и Вакид позволяет. Прижаться щекой к его ладони гораздо привычнее, чем стонать под ним без сил на мысли и задыхаться. —Что я сделал не так, мой драгоценный? Прости меня, я правда не хотел тебя обижать, мой любимый… — Чонзу, как ты вообще можешь называть меня так после того как вытащил язык из этого… Этого… Грязного места?! Тебе самому не противно?! — Кажется, Вакид всё-таки не сдержался и вспыхнул крохотной яростной молнией, потому что волосы встают дыбом, как шерсть взбешённой кошки. Но, к большой его досаде, «демонические штучки» не пугают Чонзу как обычно. Будто бы даже наоборот: он вдруг замирает, сосредоточенно нахмурив брови. — Если всё, что тебя тревожит — это чистота мест, в которых бывает мой язык, то, думаю, твои тревоги немного… Преувеличены. Я делал это только с Лордом и с тобой. В Аграбе не найдётся человека чище Лорда. А ты… Ты вообще едва ли человек. Извини, но, ты ведь не используешь это «грязное место» по прямому назначению. Но если тебя тревожит не это, то, пожалуйста, прости, что обидел тебя. — Пальцами он нежно оглаживает щёку, аккуратно заправляя кудри за острое ушко, отсекая все пути для контратаки глупой беспричинной злостью. — Ты ведь сам пришёл ко мне, и попросил заняться с тобой любовью… Возможно, я поддался соблазну, но я так хотел попробовать тебя на вкус, мой- — ААААА, ЗАМОЛЧИ! — Не в силах вынести эту пытку, Вакид втыкает в лицо Чонзу бархатную подушечку, удачно подвернувшуюся под руку, и с головой накидывает на себя покрывало, отвернувшись от Чонзу. — …Вакид, если тебе правда настолько плохо со мной; если тебе правда так сильно не понравилось, я уйду. — Да куда ты собрался, это твоя комната! Агх, ты, ты просто! Просто! Невыносимый! Невыносимый красавец! Со своими руками, и голосом, и глазами, и вообще! Ненавижу, какой ты хороший, разглагольствуешь тут и в задницу меня целуешь! — Кажется, ещё чуть-чуть, и Вакид начнёт молотить по кровати ручками и ножками от… от… Злости? Обиды? Невозможности понять свои новые чувства. Невозможности с чем-то их сравнить. Всемогущий джинн — 0, римминг — 1. Замечательно. Теперь он ещё и выглядит тупицей в глазах Чонзу. Вот сейчас он уйдёт. — …Слушай, Чонз. Мне сложно. Ты не виноват в этом, ты всё делаешь правильно. Наверное. Агх, я не знаю! У меня нет опыта, и я чувствую себя Полным Идиотом! Я даже не знаю, как называется вообще всё то, что у меня в голове! Сейчас он чувствует нежное, мягкое прикосновение. Не пошлое, а ласковое. Чувствует как проминаются подушки за спиной, чувствует объятия и трепетный поцелуй в затылок. Где-то рядом с сердцем зажигается огонёк. — Мне тоже сложно. Я не знаю, как сделать хорошо именно тебе, но мне очень хочется. Попробовал как умею, как получалось с Лордом, — не вышло. хочешь, попробуем по-другому? Вакид стягивает с головы дурацкое покрывало, и в награду за смелость получает поцелуй в висок. Хорошо… — Хорошо. Что предлагаешь? Я даже не сразу понял, что мне не нравится. Мне кажется, я в сексе — полный ноль. — Если тебе так будет проще, я буду действовать осторожно и мягко. Мы будем двигаться так медленно, как ты захочешь. Вакид сопит, так и не повернувшись к Чонзу лицом. Почему-то на это смелости не хватает. Зато хватает чтобы стянуть покрывало ещё ниже, перехватить его руку и ткнуться примирительным поцелуем в пальцы. — Ты сбавишь темп, если мне станет некомфортно? — Я ведь так и сделал, мой волшебный. И буду делать столько, сколько тебе нужно. — Хорошо. Всё ещё прижимаясь к Чонзу спиной, Вакид кусает губы, и, аккуратно устраивает его ладонь на своей груди. Чтоб чувствовал как стучит. Спокойно и сильно. — Это сердце правда доставляет проблемы. Но кажется я начинаю понимать, что ты имел ввиду. Мне тепло с тобой и всё ещё немного стыдно что так получилось. Кажется, я всё испортил… — Не испортил. Всё хорошо. — Чонзу выдыхает прямо за ухом и снова мажет поцелуем. — Ах, вот, вот опять! Чонзу, что это за щекотно-колючее ощущение по телу? как будто волной прошлось. — Оу, думаю, это мурашки. — Яснее не стало. Ладно, давай попробуем снова. — Всё ведь хорошо? Тебе приятно? — Ну, не жалуюсь, но вообще чувствую себя так, будто у меня лихорадка и несварение одновременно. Очень жарко и в животе всё дрожит. Мокрый поцелуй куда-то в четвёртый позвонок, смешок в загривок, и явно не пистолет у бедра (их ведь, вроде как, ещё не изобрели?) запускает новую волну «мурашек». — Может, ты хочешь попробовать что-то конкретное? — Избавь меня от мук выбора, п-пожалуйста. Я даже не знаю, что я мог бы хотеть, кроме тебя. Он что-то неразборчиво мычит, потираясь носом, и стискивает в объятиях. — Я разденусь…? — Если нужно. Почему-то Вакид не решается обернуться. Нервно перебирает бахрому на покрывале, и старается понять, как обуздать пламя, разгорающееся внутри, пока Чонзу снова пристраивается сзади. Одной рукой вновь обнимает, просунув её под боком визиря, и становится чуточку проще. Пальцы другой чуть щекотно поглаживают грудь, спускаются к животу, совсем немного отодвигая ткань покрывала. — Всё хорошо? — Ты очень горячий. — Кх-хах?! — Ох, перестань! Буквально, Чонзу! Ты… Очень… Горячий. — А тебе это нравится? В тяжёлой задумчивости он замолкает. Сложно ответить. Физически сложно. А так, разумеется, Чонзу ему нравится любой. Получается медленно кивнуть. Щекотка ласки кругами и завитками спускается ниже места, где у смертных должен быть пупок. У Вакида нет волос на теле. Совсем, даже на руках. Такой уровень детализации ни к чему. Кажется, Чонзу ёрзает сзади. Не похоже на него. — Мф. Звёздочка моя. Мой свет. Можно я коснусь тебя… Ниже? — пальцы кружат у края покрывала, и прикусив язык Вакид, на секунду дрогнув, стыдливо отодвигает ткань в сторону, и не найдя куда бы её деть, сбрасывает на пол. Висок щекочут жёсткие взъерошенные волоски, Чонзу целует в уголок губ, кажется, стараясь успокоить — всё-таки почувствовал, как сердце колотится. Теперь, без ткани между ними, в зад отчётливо упирается толстое и мокрое. Не пистолет. — Ты такой красивый, Вакид. Ты удивительный, ты такой замечательный…— кажется, Чонзу вот-вот замурчит. Щека к щеке всё-таки спокойнее, хоть и говорить об этом не хочется — особенно пока у Чонзу на лице короткая, колючая, недобритая щетинка. Всё равно родной и любимый. — Я очень аккуратно. — пальцы наконец касаются члена, и Вакид непроизвольно подаётся бёдрами вперёд и запрокидывает голову к Чонзу на плечо. — Ох, чшш, такой нежный, мф… И пока другая его рука, под боком у Вакида, аккуратно поглаживает живот — уже не так щекотно; пока он чуть сжимает, гладит и шепчет, слова ощущаются как тягучий пряно-горький яд, медленно растворяющийся в сознании как в мутной воде… —… Вакид, любимый, нам кажется нужен… Ну, что-то вроде, м… — дрожащей рукой Вакид щёлкает и вытаскивает полупустой флакончик с соком алоэ из ящичка в комнате у Лорда и глупо пытается отдать Чонзу. Тот почему-то смеётся. — Умница. Открой, пожалуйста. Почему-то он пытается открыть её руками а не магией. Впрочем, всё рациональное мышление сходит на нет под градом поцелуев — в шею, и в плечи, а ещё Чонзу нежно поглаживает бедро с внутренней стороны, и хочется попросить чтобы все закончилось или наоборот, чтобы он сделал хоть что-нибудь, потому что, кажется, это всё работает как наркотик. Чонзу щедро зачерпывает и размазывает склизкий сок по члену, и от контраста Вакид прогибается в спине и жалко заскулив хватается за его руку. — Тиише, мой алмаз, всё хорошо, сейчас привыкнешь… — Ах, гадкий обманщик! Обещал же чуть что — при… Притормо… Мм… Мххаа… — Что ты хотел сказать, мой свет? Тысячу проклятий он нашлёт на Чонзу позже, когда они закончат… Понемногу темп ускоряется, и держать себя в руках всё сложнее: по коже пробегается новая волна жара, и Вакид слегка раздвигает ноги, мыча от удовольствия — не такого, какое бывает от сладкого вина или хорошо запечённой куропатки: от мало с чем сравнимого удовольствия. Не успевает опомниться, как между ног оказывается совсем твёрдый член Чонзу. Это что за сюрприз… — Душа моя… Я не могу уже… Ты так заводишь… — лёгкий укус в нежную шею заставляет вздрогнуть в его руках и глубоко вдохнуть, несмотря на то что воздух ему и не нужен. Чёрт, кажется, он уже давно глотает воздух ртом, будто задыхается. — Н-нет… — Чонзу замирает, перестаёт вести по коже языком, будто вслушиваясь. — Нет? — Н-не внутрь… — сдавленно сипит Вакид, почему-то сквозь ком в горле. Щёки сильно-сильно горят, но, кажется, до пожара в личных покоях Чонзу ещё далеко. — Да, да, как скажешь, как скажешь любимый, всё что пожелаешь… Пожалуйста, дай мне флакон. Ах, молодец… Я немного нанесу сюда? — между бёдер становится мокро и прохладно, немного неприятно, но терпимо. — можешь свести бёдра и аккуратно сжать? Аахмм… Хорошо, душа моя, х-хорошо, я начну двигаться, ты не против? — Д-ДА! — получается чуть громче чем хотелось бы, но Чонзу снова двигает рукой. И аккуратно, медленно трётся членом между его сжатых ног. Влажное хлюпанье снизу тут же заглушается его низкими стонами, и своими собственными. Что ж, это не то, что Вакид мог бы представить, но Чонзу так хорошо сжимает и гладит по всей длине, что желание возразить пропадает ещё в зачатке. Непослушными пальцами Вакид сжимает его свободную руку на своём животе, переплетает пальцы накрыв тыльную сторону ладони. Совершенно интуитивно подмахивая тазом в такт, толкается в тесный кулак сам. Подумать только. Как это не в духе бессмертной мудрости. — Сожми бёдра сильнее. — этот хриплый голос мог бы сниться Вакиду, если бы он видел сны. Агх, к чёрту! Чонзу слишком горячий. Во всех смыслах! По-собачьи высунув язык, сипло глотая нагретый воздух, не думая уже совсем ни о чём, джинн послушно стискивает дрожащие бёдра как может. Жалобно стонет, стараясь не думать о том, как плохо, наверное, выглядит со стороны, потому что становится невозможно хорошо… Сломавшись под этим напором, он прижимает ладонь, за которую держался, к своей груди — если сердце всё-таки пробьёт рёбра, очень хочется, чтобы Чонзу его поймал. Но, кажется, этот смертный решает, что будет отличной идеей остановить его насовсем: аккуратными круговыми движениями подушечек пальцев, видимо, даже не задумываясь, он мнёт светлую кожу иллюзорного тела, касается альвеолы, и Вакид всхлипывает, когда он вдруг стискивает дурацкий нефункциональный сосок между пальцев. Это даже не больно, но встряхивает всё тело — будто всего происходящего мало! — как удар тока. — Тебе… Ммм… Ах, тебе нравится? Так хорошо? Ваки-ид? Ох, Вакид, милый, ты плачешь?! ААГХ, ДА СКОЛЬКО МОЖНО ОСТАНАВЛИВАТЬСЯ! Он только вошёл в кураж! — Даже не думай сейчас за что-то извиняться! — В силу своих возможностей, на энергии чистого разочарования, пытается тараторить сухим языком Вакид, пока Чонзу не взбрело ещё сильнее оттянуть… Что-то, ради чего они всё это устроили! — Понятия не имею почему у моего тела опять слезятся глаза, но всё было ИДЕАЛЬНО, пока ты не остановился! — Ох, воу, тише, звёздочка… Я же и сам хочу закончить… — Ты уйдёшь?! — он почти испуганно хватается за руку, прижимая к щеке — приходится выпустить из крепко сжатых бёдер член и лечь на спину, чуть оттиснув Чонзу назад. Получает вместо ответа слишком жадный, слишком напористый, слишком собственнический поцелуй — еще и такой глубокий, будто Чонзу всерьёз пытается языком гланды достать. Блять, как же голову ведёт.​​ — Если я когда-нибудь брошу тебя такого — можешь меня проклясть. — внутри и снизу что-то сжимается, а в черепе будто кто-то тоненько радостно визжит. — …Тогда сделай со мной, чёрт возьми, уже хоть что-нибудь. — С удовольствием. — В этот раз видеть, как он нависает, не так уж и тревожно. Даже немного приятно. — Всё ещё не хочешь внутрь? — НЕТ! Что-нибудь, кроме этого! — Хорошо-хорошо! Просто спросил! Тогда так… Чонзу елозит, закидывает на плечо ногу джинна, заставив охнуть от удивления, и после пары секунд возни, наконец притирается членом к члену. Почему-то снова стыдно. Почему-то хочется отвести глаза и спрятать лицо. В предыдущей позиции было проще. Вакид ведь никогда не стеснялся наготы, он вообще раньше не стеснялся! Наверное, это и есть смущение? Почему он смущается своего любимого смертного, разве это не глупо? — Вакид, можно…? — Не спрашивай, просто делай! Можно! Как и до этого, Чонзу стискивает уже оба члена в руке — кажется, ему не так-то просто — и окончательно вдавив визиря в ложе, принимается потираться о него, одновременно с этим надрачивая сразу обоим. И ощущается это абсолютно крышесносно, во всех смыслах. Слишком много жара, слишком много его дыхания, слишком много его рук, слишком много вообще всего — Вакида крупно трясёт, и всё превращается в какой-то психодел. Он правда чувствует себя так, будто задыхается. Словно силы небесные поражают прямо в сердце — дурацкое сердце, бу́хающее и в горле, и в ушах, и в животе, и у Чонзу в руках — и джинна подбрасывает с жалким воем, стоном, плачем, чёрт разберёт с чем! Вакид пытается схватиться за что-нибудь, чтобы не утонуть, находит его плечи, шею, и рвано вскрикивает его имя. Еще пару раз его выгибает в пояснице, выжимая остаток слёз, и он совсем обессиленно опускается наконец на влажные простыни, загнанно дыша. Драгоценный Чонзу слезает с него и устраивается рядом. Абсолютно каждая мышца наливается свинцовой тяжестью — особенно веки. Даже дышать приходится с крохотным усилием. Щёки липкие от подсыхающих слёз, живот — от семени Чонзу. Он бормочет что-то путанное и нежное, усыпая всё лицо поцелуями, и становится так спокойно. Удивительно: только что Вакид и правда на секунду испугался, что умрёт, а теперь чувствует себя лучше, чем когда-либо за последнюю вечность. Наконец-то слова Чонзу постепенно приобретают для Вакида смысл. — Ты всё?.. А почему ты не… Не кончил? — Ммфф, не хочу. — А… В смысле? — О Аллах, его голос такой очаровательно-сиплый. Кажется, Вакид начинает понимать дополнительные прелести секса. — Мне не нужно размножаться, особенно сейчас… Не люблю все эти… Жидкости… Получается приоткрыть глаза. Чонзу задумчиво вглядывается в его лицо, и вдруг тянет руку, чтобы немного растрепать волосы, а потом убрать со лба налипшую по время секса прядь. — Ты вспотел. Это что-то новенькое. — Ох, нууу… Мне было жарко, и я постарался решить эту проблему. Чонзу, ну не придирайся… К мелочам. — А то, что ты плакал — тоже мелочь? — Честное слово, если бы было можно, Вакид бы продал полмира за этот щенячий встревоженный взгляд. Только бы Чонзу так не тревожился по пустякам. — Тебе ведь понравилось?.. Всё было хорошо? Визирь устало — и смущённо — прикрывает глаза ладонью и отмахивается от этих пустых переживаний: — Д-да, чёрт, конечно… Конечно всё было замечательно, Чонзу… Лучше некуда, ох. И слёзы — мелочь. Я… Я это подрегулирую… Ммм, ну, ох, ну что ты…— целоваться с ним так хорошо, даже если он встревожен. Так тепло и искренне получается каждый раз… Не прекращая поцелуя, джинн из последних усилий щёлкает пальцами, даруя приятное ощущение чистоты и себе, и своему горячо возлюбленному, заодно заменяя простыни и покрывало на чистые. — Ммфф… Ну зачем ты… Я хотел позаботиться о тебе… — Чо-онзуу… — мурчит он в чужое запястье, лениво зыркая одним глазом, — у меня в горле пустыня. Если хочешь, можешь принести воды. Терять такой чувственный источник тепла — даже после того, как мозги чуть не спеклись — как-то горестно, так что Вакид укутывается в покрывало. Хоть какая-то компенсация. К сожалению, Чонзу возвращается всего на минуту позже, чем сладкая дрёма побеждает бренную плоть. Не решаясь помешать, он пристраивается рядышком, и с тяжелым вздохом возвращается к отложенным свиткам… Солнце над Аграбой клонится к закату, затопив комнату оранжевым тёплым светом.