За Черной рекой

      Крису всегда говорили, что за Черной рекой обитают безжалостные кровопийцы, какие и не взглянут на то, что он сын старейшины стаи оборотней. Что они одним случайным взглядом гипнотизируют, всецело завладевают волей и телом, а затем вгрызаются в глотку, до последней капли осушая бьющиеся в предсмертном припадке сосуды. Ему всегда говорили: «Лучше умереть, чем попасть в их мерзкие кровожадные лапы, не знающие ничего, кроме жажды крови».       Но молодому оборотню ведь так интересно, в свободное время, когда никто не видит, чем он занят, Редфилд любит залезать на самую толстую ветку старой ивы, сосредоточенно разглядывать соседний берег и долго ждать, воображая, как из проблеска густой зелени на него вытаращатся пугающие до смерти глаза, а он сможет противостоять их силе, потому что эссенция вербены, принимаемая им ежедневно, точно защитит волчонка от смертоносных вампирских чар.       Однако вся уверенность в оберегающей настойке исходит искрами в глазах, когда на том берегу взгляд Криса наконец перехватывается чужими зрачками, точно острыми клыками вонзающимися в пальцы юноши, судорожно силящиеся не отцепиться от ветки — то ли от волнения и все больше потеющих ладоней, то ли от силы принуждения, что неумолимо пробивается сквозь защитный барьер трав. А может, ему все привиделось?       Жизнь пролетает перед оборотнем в ярких, обгрызанных картинках, пока его тело падает с высоты нескольких метров и поглощается ледяной весенней водой, бескомпромиссно забирающейся в рот и легкие. Судьба всегда была благосклонна к нему, но сегодня, вероятно, захотела проверить его на прочность, что с каждой секундой таяла в теряющемся сознании.       Волчонок помнит лишь пронизывающий холод, хирургическими иглами проходящийся по коже, вспышку адской боли в районе бедра и руки температуры ключевой воды, в энергичных компрессиях продавливающие ребра, чтобы добраться до сердца, предавшего своего хозяина, слишком затихшего, чтобы исправно работать и качать душу по организму. Дальше — пустота.       Светлое помещение, напоминающее больничную палату, необычно просторную и чистую, каких Крис не видел на стороне оборотней, вселяет иррациональный страх, постепенно прогрессирующий в неокрепшем сознании. Он начинает искать места укусов, ощупывая себя вдоль и поперек. Когда руки доходят до бедра, подушечки щекочет аккуратный шов длиной в ладонь — от не самого осмотрительного прикосновения черты Редфилда искажаются нестерпимой мукой. Его, к счастью, не покусали. Оборотень думал, что очнется подвешенным на грязных крюках в подвале для пыток и будет наблюдать, как его кровь скапливается в большой винной бочке, какая не сможет насытить и даже самого хилого, неказистого кровососа. Теперь, ослепленный стерильностью и удобностью койки, он точно понимал: наберется сил, и его выпотрошат, как неведомую зверушку, повесят на всеобщее обозрение уродливое чучело, которое послужит всем неоспоримым доказательством превосходства расы вампиров над оборотнями.       Мысли о немедленном побеге прорываются сквозь пелену сна, однако больно ударяются, тут же разбиваясь, о сталь наручников, категорично сдавливающих одно из запястий. Мышцы ломит, точно их разбивали тупым предметом, превращая в отбивные. Взор мечется от ног, едва прикрытых тонкой больничной сорочкой, к двери. Парень все ждет, когда она откроется и придет медсестра, чтобы обработать зашитую рану. Но медсестра не приходит — в палату заходит мужчина в халате, поражающий Криса до анемичности бледным цветом кожи и темными очками, каких Редфилд в жизни ни на ком не видел. Он в непроизвольном жесте поправляет солому коротких, уложенных кзади волос, и одаривает напуганного оборотня оценивающим взглядом.               — Ты очнулся, — врач приближается к постели больного, пока у Криса стук сердца перемещается в барабанные перепонки. — Как ты себя чувствуешь?                     Волчонок сглатывает, когда мужчина, все еще ждущий ответа, достает из шкафчика железную миску фасолеобразной формы и складывает туда марлю, пинцет, прихватывая с собой и небольшую бутылочку с жидкостью из зеленого стекла.               — Когда я тебя спрашиваю, это значит, что я хочу получить ответ, — очки скрывают часть его эмоций, однако Крис словно кожей чувствует, что доктор начинает злиться.               — Нога болит. И холодно.                     Горячий лоб оборотня вздрагивает от прикосновения прохладной руки, проверяющей температуру.               — У тебя жар, — доктор снова роется в медицинских шкафчиках, чтобы отыскать лекарство.                     Крис выпивает с ложки сироп, отдающий на языке противным послевкусием горькой травы. Этот мужчина в халате не выглядит слишком враждебно, и вряд ли будет поить юношу ядовитым волчьим аконитом вместо лекарств. Редфилд не был на сто процентов уверен, но предполагал, что он — тоже вампир.               — Я обработаю шов, — его голос звучит обнадеживающе спокойно, и парень кротко кивает, с живым интересом разглядывая каждое отточенное действие мужских рук в резиновых перчатках.                     Изо рта Редфилда вырывается протяжное шипение, как только ткань, смоченная в растворе карболовой кислоты, широко проходится от центра к периферии, стараясь не задевать кетгут, с ювелирной аккуратностью вшитый в плоть пациента. Использованные материалы, запачканные в розоватой сукровице, сбрасываются пинцетом в лоток, пока молодой волк щурится и ведет носом от запаха антисептика, что отдает на языке концентрированной гуашью.               — Как тебя зовут? — парень не думает, что игнорирование будет лучшим вариантом, когда над его больной ногой повисает пинцет, кажущийся таким острым и угрожающим в руках незнакомца.               — Крис, — собственное имя производится голосовыми связками слишком хрипло, отчего оборотень прочищает горло, внимательно разглядывая своего доктора.               — А ты неразговорчив, Крис-с, — шипит мужчина, в оскале раскрывая на мгновение рот достаточно широко, чтобы Редфилд смог разглядеть вампирские клыки, которых на месте не оказывается. — Если тебе интересно, — врач заводит ладонь под коленку, приподнимает поврежденную ногу, не нарочно заставив сорочку сползти чуть выше, — тебя нашли на берегу с веткой в бедре без дыхания. Повезло, что я вытащил ее и зашил, пока ты ворочался, иначе пошло бы заражение.                     Хоть Крис и был рожден в дворянской семье, он никогда не видал вблизи врачей-хирургов, столь опрятных и статных, как этот мужчина в непроницаемых очках с диковинными темными линзами. Каждое его движение было таким точным, словно ритм сердца, уверенным, будто это он первоначально расчертил анатомию человеческого тела, отдав Богу свои чертежи. Повязка уже была наложена, а Редфилда все не оставляло ощущение неловкости от чужих, хоть и профессионально выполненных, касаний. На памяти парня, перевязкой ран у них занимались женщины в возрасте, которые едва отличали перелом от маленького синяка. Может, дело было в том, что семья Криса просто-напросто не могла себе позволить хороших врачей, ведь едва прокармливала девять ртов, где волчонок, еще даже не переживший свое первое превращение в зверя, был одним из младших.               — Почему вы помогаете мне? — выражение бледного лица меняется, его тонкие, сжатые в нерассасывающуюся ниточку губы слабо искривляются задумчивой усмешкой, отчего Крису становится стыдно за свой вопрос.               — Это мой долг, — нет, оборотень не начинает безоговорочно доверять мужчине в халате, однако семечко доверия все же просачивается внутрь, потому что ему как никогда хочется поверить доктору.                     Врач удаляется, обещая скоро вернуться, однако вместе с его уходом начинает испаряться и ясное сознание Криса — температура тела поднимается, лихорадка шпарит организм в колючем ознобе. Сквозь пелену болезни он уже едва обращает внимание на боль в грудных мышцах, оставшуюся после непрямого массажа сердца и при каждом вдохе напоминающую о том, что оборотень мог умереть. Любопытство губит.       Пока Редфилд пребывает в воспаленной полудреме, ему в видениях приходит белый ангел без крыльев, нависающий над ним и то охлаждающий мокрыми повязками лоб, то меряющий температуру градусником под мышкой. В одни мгновенья Крису чудится, что воображаемый ангел даже снял очки, смотрит своими ледяными глазами на парня и устало вздыхает, протирая темные линзы. Но, когда больной приходит в почти осознанное состояние, глаза врача всегда оказываются скрыты, и оборотень уже начинает сомневаться, насколько четко он может отделить сон от яви.       Неделя. Проходит неделя, прежде чем Крис вновь может без мутной пелены глядеть на выхаживающего его мужчину, поднимать глаза вверх без остро возникающей пульсации в голове и дышать полной грудью без тянущего в мышечных волокнах чувства. Удивительно, но кроме врача Редфилд не видел никого, кто мог бы зайти в его палату, даже чтобы просто убрать грязные марли или занести тот наваристый куриный бульон, каким его аккуратно поил доктор. Мужчина сам делал всю работу, будто специально не пуская никого к мальчишке. За эту неделю наручники как-то сами собой растворились за ненадобностью с запястий юноши. Теперь, проснувшись в бодром состоянии, Крис попытался встать на ноги, но с еще не зажившей раной на правом бедре это оказалось проблематично. Его глаза цепляются за дверь, но что его ждёт там? Он вряд ли сбежит со своей больной ногой, но теперь он только и мог что ждать, как дверь откроется и явит ему своего спасителя. Крис был нетерпелив.       Дохромав до дверной ручки, которая, конечно же, не поддалась, Редфилд начал вспоминать все байки и легенды, что рассказывались его предками о графстве за Черной рекой. О том, какие они безжалостные убийцы, как по праздникам они пьют кровь из краденых младенцев, а чужая жизнь для них — ничто. О том, как их граф, самый страшный и свирепый из всех ныне существующих вампиров, любит выслеживать оборотней, а потом насаживать их головы на кол вокруг фамильного особняка. Может, этот доктор сжалуется над ним, не отдаст в когти графа. Крис мог уповать лишь на это.       Доктор возвращается с подносом и застает Криса сидящим и рассматривающим свои швы. Мужчина чувствует настороженность волчонка с самого порога, ставит принесенный завтрак на столик подле кровати, а сам ставит стул напротив парня и присаживается, широко расставив ноги и вопрошающе глядя на пациента, отчего тот смущается, не зная, куда деть, как сложить ладони.               — Ну же, спрашивай, — мужские пальцы в ожидании прокручивают на фаланге золотое кольцо с синим камнем, пока взгляд, спрятанный под очками, изучает мальчишку, силящегося выдавить из себя хоть какие-то блещущие разумом слова.                     Все в зашедшем словно ужесточилось с того времени, когда Редфилд первый раз принимал помощь этого господина — точно черные линзы стали толще на пару миллиметров, морщины — глубже, изгиб губ — острее. Теперь парень чувствовал скрытую угрозу в его вальяжной позе, в брошенной чуть ли не с порога фразе. С каждым днем рана затягивалась, однако нахождение Криса здесь, в одном маленьком помещении, как взаперти, должно было когда-то подойти к концу. По крайней мере, на это он очень надеялся.               — Моей ноге уже, кажется, лучше, — начал волчонок издалека, нарочно оттягивая самый главный для него вопрос.                     Врач, еще пару секунд пристально изучая Криса, поднимается с места, в один шаг приблизившись к парню так, что коленом касается чужого согнутого, отчего Редфилд в изумлении приоткрывает рот, едва заметно стискивая в пятерне простынь.               — Да, твое бедро и правда быстро заживает, — ноготь указательного пальца медленно проходится по коже юноши и царапает ее в паре сантиметров от затягивающейся раны, пока зрачки мальчишки устремляются на непроницаемое лицо, изборожденное пугающей ухмылкой. — Так что ты хотел спросить?               — Я хотел спросить… — темные ресницы трепещут от волнения, спрятав глаза, в которых роилась боязнь услышать вовсе не утвердительный ответ, — позволите ли вы мне уйти?                     Проходит словно целая вечность перед тем, как Редфилд ощутит на своем подбородке прохладные подушечки тонких пальцев, какие скользнут выше, приподнимая лицо оборотня, чтобы как можно лучше рассмотреть обеспокоенный взгляд голубых глаз. Парень захочет отвести глаза, но не сможет, думая, что это гипноз. Однако виною всего этого была лишь такая странная, непозволительная близость доктора и рука, не дающая отвернуться.               — Нет, не позволю, Крис-с, — снова по-змеиному шипящая «с» пускает мурашки по конечностям, кажется, доктор сейчас снимет очки и, подобно Медузе-Горгоне, превратит волчонка в статую. — Тебя не торопятся искать. Вернее, они уже нашли какой-то труп и, наверное, репетируют твои похороны, — он тактично умолчал о том, что собственноручно позаботился о похожести растерзанного тела на Криса.                     Плотно сжатые губы Редфилда мелко вздрагивают, но парень не показывает слез, глядя на мужчину с остатками упрямой гордости. Теперь его не будут искать — лишь оплакивать, раз в год бросая два цветка на пустую могилку. Криса выпускают из унизительной хватки, бросая напоследок, что ему нужно поесть.               — Вы отдадите меня графу? — вопрос безнадежно выскальзывает изо рта, заставляя врача, уже стоящего у входа, обернуться.               — О чем ты говоришь?               — Он выпьет всю мою кровь, а потом оторвет голову, да? — Крис хочет знать, что его ждёт, и адреналин в организме расплетает юный язык.                     Парень не знает, что пугает больше: раскатистый смех мужчины в халате или собственная противная дрожь от неожиданного звука. Он берётся за дверную ручку, на прощание одаривая оборотня снисходительной усмешкой.               — Это слишком безвкусно для него, — эти слова вселяют толику призрачной надежды на то, что Крис останется в живых. — Не скучай, юный волк, я скоро вернусь.               Юный волк.       От этого специально выделенного обращения, обнажающего природу оборотня, Редфилда передернуло. Насколько много тут знают о них? Как это можно использовать, ведь он даже полноценным волком еще не стал. И если его старшие братья претерпевали свое первое превращение еще в пятнадцать-шестнадцать, то Крис и в семнадцать лет каждое полнолуние ждал и надеялся, что с ним тоже произойдет трансформация. Это ужасно — чувствовать себя слабым и неполноценным.       Желудок скулил от голода, и поднос с кашей и хлебом пододвинулся ближе. Он ждал дальнейшего решения своей судьбы, думая о том, что за свою жизнь толком ничего важного не сделал — ни в чем не преуспел, не выучился. В голове проносились мерзкие мысли о том, что Крис — балласт для семьи. Быть может, его смерть чуть облегчит их положение. Редфилд пролежал в раздумьях, кислотой разъедающих его изнутри, несколько часов, прежде чем тяжелая дверь вновь отворилась, являя уже привычную светлую фигуру.