Deep

      Тёплые апрельские дни радовали своей погодой. Ветер был совсем нежным, словно аккуратное соприкосновение кончика носа с лепестками самого дорогого букета, но его дороговизна заключалась не в цене, а в сути подарка самым близким и родным человеком, будь то немолодая матушка, отложившая деньги с пенсии, или младшая сестричка, прибежавшая после прогулки с подвянувшими полевыми цветочками – ромашками, лютиками.       Школьники, уже адаптировавшиеся к учебе, стягивались к своим учебным заведениям. Буквально пару месяцев назад каждая школа была пуста, заключена в холод морозной зимней погоды, наполнена оглушительной тишиной, нарушаемой разве что треском пальцев по клавиатуре, чирканьем шариковой ручки по бумаге и редкими приветствиями между учителями, не ушедших или только вернувшихся из отпуска, а теперь она окутана теплом давно весеннего солнца, смехом одноклассников, улыбками, энергией.       Среднестатистический школьник среднестатистической внешности, никаких причин для особенной любви или особенной ненависти не было, но так явно не думают такие же, как и он сам школьники. Мотивы подростков редко могут быть хотя бы от части понятны, тем более взрослым, что как один притворяются, будто в их жизни такого не было.       Школа, как бы там ни было, сама по себе место гиблое. Собрание ещё недостаточно взрослых для рациональности, ответственности, осознанных решений, но и недостаточно маленьких для невинности людей, что проживают половину своей юности в стенах одного здания и в окружении в точности таких же, как они сами, людей, изо всех сил пытаясь найти себя, выстроить свою индивидуальность и громко заявить о ней. И никому и ничего с этим не сделать, таков уж этап созревания человека как существа социального.       Чон Хосок никогда не понимал почему его задирают и вряд ли когда-либо смог бы. Сначала это были лишь лёгкие толчки, подколы со стороны пары горячо любимых им одноклассников, но вскоре это переросло в нечто намного более страшное, намного более... извращённое. Одноклассники сбивались в уродливые кучки таких же охочих до безобразного смеха и чужих страданий индивидуумов, находя друг в друге пусть и не дружбу, но поддержку и поощрение социально неодобряемого поведения, за которым даже учителя не всегда были способны уследить.       «А вдруг со мной и в правду что-то не так... Может я действительно урод?» — предательски отвратительные мысли начали преследовать уже спустя полгода издёвок перед зеркалом в ванной в попытке понять причину, по которой своим «любимчиком» выбрали именно его. Постоянные оскорбления в его сторону, смех из-за малейшей осечки или стеснения на любом уроке.       Вы не подумайте, друзья у пугливого сынишки учителя литературы, разумеется, были, но то были такие же забитые создания, избегающие любого взгляда даже шестёрок местных "задир". Так или иначе Чон дорожил своими друзьями — может они и были такой же "добычей", они были прекрасными друзьями, благодаря чему школьная жизнь не ощущалась Хосоком столь уж мрачной, да и отец во многом скрашивал огорчение от очередных синяков, появляющихся вслед за не сошедшими, полученными буквально пару дней, а то и часов, назад. * * *       День не задался с самого начала. Отец должен был на двое суток уехать на конференцию в Чонджу (город, располагающийся на 2 часа южнее электричкой от Кванджу). Хосок, разумеется, очень расстроился из-за этого, ведь вопреки всем предписаниям школы, учителя позволяли Чону с друзьями обедать в учительской с инициативы, разумеется, отца ученика. И Хосок знал, что если в школе его нет, то никто не позволит потрапезничать в кабинете, предназначенном для преподавателей. Сразу нужно было готовиться к тому, чтобы искать укромное место, ведь в столовой он будет более, чем легкодоступной целью для всех его, мягко говоря, недоброжелателей.       Погода на улице не радовала своей благосклонностью. Небо затянуло облаками, будто вот-вот грозится выпустить дождь, отсудить жар асфальта, на удивление холодный северный ветер слегка морозил икры.       С приходом в школу ситуация ухудшилась — если вчетвером их компания выглядела не столь рассеянной, то сегодня из четверых было лишь двое. Чон полностью осознавал насколько опасны обстоятельства, в которых он оказался сегодня и сразу готовился к худшему. Не зря.       Сразу после того, как прозвенел звонок на большую обеденную перемену, Чон машинально смахнул все свои вещи с парты в рюкзак с мыслью: «Потом разложу.» И поторопился как можно скорее скрыться в самом тихом уголке школы, о котором бы знал только ответственный за пожарную безопасность, повесив туда давным-давно списанный с завода полуживой огнетушитель, датой производства старше даже школы, если не самой Кореи.       Хосок такой паники не чувствовал никогда. Он чувствовал себя словно жеребёнок, оставленный его родным табуном на огромном поле, где не виднелось ни конца, ни края. Юноша судорожно оглядывался каждый раз, как слышал вскрики за спиной, каждый раз надеясь, что-то не та гиена, что заправляла чёртовой бандой. Какое счастье, что каждый раз то был не он. Какое счастье, что каждый раз Чон мог на доли секунды вновь сосредоточиться на том, куда он идёт, а не от чего бежит. Спрятавшись между запасным входом в каморку с инвентарём спортивного зала и лестницей – в туалете, Чон поторопился поправить учебник, тетрадь и прочее, что так неаккуратно оказались в рюкзаке, после чего достал небольшой пластиковый контейнер с едой, что так бережно подготовила для него мама сегодняшним утром. Каждый раз Хосок искренне, с таким необъяснимым счастьем улыбался, вспоминая свою заботливую маму, поэтому и в этот раз его губы растянулись, а глаза прищурились, видя рис, варёное яйцо и немного овощей.       Ничего не предвещало беды. Школьник спокойно наслаждался своим обедом в укромном местечке, забравшись с ногами на унитаз, где даже крики проходящих людей неподалёку казались почти неслышными, будто эта часть школы была поодаль от основного здания. В своей идиллии Чон не услышал приближающихся шагов и не сразу заметил, что перед кабинкой стоят люди, чьи тени словно демоны окутали кабинку со всех сторон. Лишь скорый вскрик о том, как невежливо не здороваться с людьми, когда те стоят буквально перед ним, прозвучавший голосом одной из "шестёрок", отразившийся в ушах Хосока головной болью и участившимся пульсом заставил мальчика проснуться.       Недоеденная еда осталась покоиться на кое-как вымытом полу, а самого юношу почти за шкирку вытащили, не забыв пару раз столкнуть с кафелем писсуаров и только после положить на пол.       «Почему!? За что так со мной поступают!?» — мольбы и попытки молчаливо воззвать к совести тех, кто сейчас так яро вторгается в с трудом налаженное после предыдущих побоев кровообращение звенели в голове Чона, пока руки инстинктивно закрывали лицо, ноги поджимались, в попытках защитить живот, а потом так же резко разгибались, когда удары прилетали в спину. Сегодня процветала особая жестокость.       Намджун всегда был фигурой, о которой в школе говорили шёпотом. Его имя не произносили вслух без необходимости, потому что за этим именем всегда следовали последствия. Он не нуждался в громких угрозах или показной жестокости, потому что его власть зиждилась на страхе, который он прививал годами. Каждый шаг, каждый взгляд говорил за него: если ты не на его стороне, значит, ты против него. А быть против него — это всегда плохая идея.       Хосок, возможно, знал это, но этого оказалось недостаточно. Слова, которые он позволил себе сказать, всё ещё звучали в голове Намджуна, жгли кожу напоминанием о том, что он не мог оставить это без ответа. Всё должно было быть так, как он решит. Иначе какой в этом смысл?       Туалет был тихим. Запах дешёвого освежителя воздуха, влажные кафельные стены. Намджун вошёл первым, позволяя своим людям сомкнуть круг позади. Он не торопился. Он позволил себе задержаться на секунду у зеркала, пригладить смоляные волосы, прежде чем перевести взгляд на фигуру, которую выволокли из кабинки. Он знал, что его заметили. Он чувствовал, как тело напрягается ещё до того, как Хосок оказался перед ним.       — Прячешься? — его голос прозвучал спокойно, даже лениво, но в нём угадывался металл. Жестокая, холодная порода, рожденная Он не ждал ответа. Достаточно было увидеть выражение лица. Намджун шагнул ближе, а за его спиной заговорил один из ребят:       — Невежливо так игнорировать, когда к тебе обращаются.              Это было сигналом. Чьи-то руки схватили Хосока за плечи, рывком разворачивая к стене. Намджун отступил на шаг назад, наблюдая, как его люди работают. Один из них толкнул его вниз, заставляя упасть на колени, другой нанёс удар в живот, вынуждая согнуться. Удары не были беспорядочными — они следовали один за другим с выверенной точностью, разбивая любые попытки сопротивления. Намджун не вмешивался. Пока что.       — Достаточно, — наконец произнёс он, и комната словно застыла.              Ребята разомкнули круг, делая шаг назад, оставляя перед ним ту самую картину, которую он хотел увидеть. Он подошёл ближе, опускаясь на корточки.       — Ты ведь думал, что я не узнаю? — он говорил мягко, почти с интересом. — Думал, что я просто забуду?       Он позволил этим словам зависнуть в воздухе, прежде чем резко поднялся на ноги и, не раздумывая, врезал носком ботинка в рёбра. Глухой звук удара разнёсся по помещению, а затем ещё один, когда он ударил снова. Спокойно, без лишних эмоций, как человек, который просто доводит начатое до конца. Закончив, он поправил рукава, стряхнул что-то невидимое с ладони и медленно выдохнул. В воздухе пахло потом, страхом и чем-то ещё, более тяжёлым.       — В следующий раз будешь думать, прежде чем брать чужое? Нет? — Намджун хищно облизывается, пряча руки в карманы. Он изучающе оглядывает юношу на полу, а затем наступает на его висок, заставляя нежную кожу испытывать холодные прикосновения грубой резины. Он давит, но не с целью раздавать чужой череп. Хочет испытать его, испробовать его унижение, которое скапливалось на языке ядовитой слюной.