Deep

      «Это чудо, что он не сильно повредил спину, пока добирался от школы до дома...» — слышался спокойный, монотонный голос врача. Замутнённый разум и зрение не позволили понять больше, не позволили понять кто стоит напротив врача, хотя не трудно было догадаться, что это его мама. __________________________________________________________________       Хосоку запрещали двигаться. Теперь его хозяином стали одновременно все ребята в помещении. Они смеялись громко, знали, что их не услышат. Били больно, знали, что защитят. Они пинали парня, старающегося хоть как-то защититься, но каждый его рывок лишь вызывал новый всплеск ударов. Кто-то наступил ему на кисть, скручивая запястье, пока в суставе что-то не хрустнуло. Острый туфель соскользнул по рёбрам, оставляя саднящую боль и предвещая будущие синяки. Его голову дёрнули назад за волосы, обнажая шею, и ладонь, влажная от пота, с размаху прилетела по щеке, оставляя огненный след. Кто-то другой пнул его в живот, так, что воздух вышел резким, сдавленным хрипом.       Они мерзкие. Стая гиен. Волки, что набросились на безобидную овечку только лишь по своим инстинктам. Почуяв запах крови, им хотелось убивать. Они били его не просто ради забавы — в их жестокости читалось что-то более хищное, более уродливое. Ему не давали подняться, каждый раз, когда он пытался, встречая его кулаками, коленями, носками ботинок, разрывающими кожу, оставляющими синяки, превращающими его тело в бесформенный ком боли. Его лицо теперь казалось чужим — сквозь пелену наслаждения Намджун видел его уродство.       В какой-то момент одним приказом он отгоняет всех от него. Те отступают назад, а Ким смотрит на мальчика. Весь в ссадинах, синяках. Не должен был. Сегодня всё не должно было получиться так. Сегодня должно было быть лишь запугивание и пара лёгких шлепков, но они уже свернули на тропу, с которой вернуться нельзя. Намджун понимает это. И хоть он и негласный вожак здесь, он был всё ещё той же гиеной, тем же шакалом, почуявшим запах чистейшей крови.       — Я даже говорить не буду, что предупреждал тебя. — Намджун отворачивается от него и зачем-то водит по столу руками. Хосок не видно, зато все остальные стали присвистывать и посмеиваться.       — Будешь Иисусом, парень. — Говорит какой-то школьник, стоявший поодаль от Хосок. Намджун улавливает это, и неосознанно хмыкает. Иисус. Как мило.       Намджун наконец поворачивается к юноше, а в руках красуются молоток, забытый тут после ремонта, и не успевший покрыться ржавчиной, и такой же свежести гвоздь. Ким смотрит прямо в глаза парню, кусает в предвкушении свою губу и делает первый шаг. Сердце бешено стучится, ему хочется быстрее увидеть то, как будет однокласснику больно. Как он будет изгибаться, как будет молить. Он никогда ещё не наказывал таким способом людей – ограничивался только животными. Потому всё это было для него волнительно. Ребята наступают на обе его руки, перекрывая путь к отступлению, а ещё один за его спиной крепко обхватывает его голову и заставляет смотреть на юношу перед собой, что с такого ракурса походил на архангела Михаила, а на деле был просто отборной мразью, не достойной существовать в этом мире.       Хосок молчит.       Ким кусает губу и тут же бьёт по лицу, пока тот не оклемался. После этого он упирается подошвой в его щеку и слабо смеётся.       — Назови меня своим хозяином. Скажи это. Попроси прощения. — Он облизывает свои губы. Глаза горят, рот перекошен отвратительной улыбкой, а движения медленные, размеренные. Совсем не подходящие под ситуацию.       Даже если Хосок и извинился – Намджуну было глубоко плевать. Провинившихся нужно наказывать по всей строгости закона. Каждый ответит за содеянное, а без хорошего адвоката содеянному не обязательно исполняться. Внутри что-то трескается от наслаждения, кровь переливается в собственное возбуждение, наполняя нутро Намджуна блаженством. Ногу с лица юноши он перемещает на запястье. Сначала становится на нее всем своим весом, изучающе заглядывая в глаза, прикрытые влажной пеленой, а затем наклоняется.       — «Иисус… не потому ли его в конце убили, что он был невинен?» — Цитируя текст писателя, Намджун был похож на самого прилежного ученика, прекрасно орудующим словом, и ничего не представляющего из себя на самом деле. В реальности Намджун был кем угодно – монстром, насильником, почти убийцей и чертовой скотиной, способной в любом момент зайти дальше. И этот момент случается ровно тогда, когда часть гвоздя исчезает в ладони парня, раздрабливая кости и мешая мышцы с кожей.       По ушам бьет крик Хосока. Слишком громкий крик. Улыбка на лице Намджуна высекается будто камнем и не покидает, в то время как глаза, кажется, осознали, что ситуация вышла из-под контроля. Тело «Иисуса» умертвляется, становится похожим на чертов труп, а Намджун не останавливает удары. Нельзя остановиться, тогда все закончится. Тогда нужно думать над следующим действием, что-то предпринимать, но… что? Он не хочет сейчас думать. Он сейчас наслаждается, но боится. Два чувства вцепились в его тело, раздирая словно на части, хотя на деле он никак не двигается.       В комнате паника. Люди переглядываются, понимая, что все зашло слишком далеко. Кто-то меряет пульс на шее Хосока, кто-то просто стоит, хватаясь за голову. Никто не смотрит на Намджуна. А он — он все еще поглощен этим телом. Почти бездыханным. Почти мертвым. Он не знает, что делать дальше.       Но это не имеет значения.       Дело закрыли через неделю. Сослались на недостаток улик для расследования. Но их можно понять – сложно обращать свое внимание на что-то другое, когда на столе появляется увесистый конверт с крупной суммой денег.       — Мы будем делать все, что в наших силах, чтобы парней, виновных в травме Хосока, привлекли к ответственности. Мы с ним всегда были в хороших отношениях, и в данный момент я и моя семья помогаем им в таком трудном положении. Пожалуйста, ждите новостей по этому делу. Мы не забудем про случившееся. — Сладко произносит Намджун стоя на трибуне на сцене в актовом зале в школе, где проходил сбор пожертвований для пострадавших от буллинга сверстников. Намджун смеялся за сценой с этого абсурда. Хосок для него больше не казался каким-то важным парнем, с которым хотелось разобраться. Он теперь лишь калека, что лежал на больничной койке и плакался о том, как все плохо.       Но были места, где смеяться себе он не мог позволить, при всей неадекватности, было место, где нужно было терпеть. Кабинет отца был именно таким местом. Зайдя в него, он лишь закрывается, и не двигаясь смотрит на человека, что его породил.       — Ты чертово разочарование. Мое личное проклятие.       Он знает. Он прав.       — Твоя мать бы в тебе разочаровалась.       Слова падали на него тяжелее ударов, но настоящая боль пришла после.       Он знал, что нельзя становиться перед ним на колени. Знал, что это неправильно. Что так делать нельзя. Но когда его спина встретилась с деревом шкафа, а взгляд отца стал слишком спокойным, почти отрешенным, он понял, что другого выхода нет.       Он опустился.       — И что теперь? — Отец говорил без злости, даже без раздражения. Голос его был ровным, почти добродушным. — Ты хоть понимаешь, сколько грязи тащишь за собой? Каждый раз одно и то же. Грязный, никчемный, жалкий мальчишка.       Он услышал звук зажигалки, а спустя мгновение почувствовал, как горячий пепел осыпается ему на плечо. Первое прикосновение было резким, колючим. Будто кусала змея.       — Не дрожи. — Отец снова приложил к его коже тлеющий кончик сигареты, медленно, методично. Намджун знал, что если дернется, будет только хуже. — Ты мне противен, но ты все равно мой сын. А значит, будешь держать удар, как мужчина.       Он вцепился пальцами в ткань брюк, когда третья сигарета докатилась до основания его лопатки, оставляя за собой обожженный след.       — Тебе повезло, знаешь? — Голос отца звучал лениво. Почти расслабленно. — У тебя все есть, а ты ведешь себя, как неблагодарный щенок. Ни силы, ни чести. Только позор.       Четвертый ожог. Намджун даже не вздрогнул.       — Как твоя мать, — почти с нежностью добавил отец.       Он не выдержал. Глаза закрылись сами по себе, а зубы впились в язык, заглушая всхлип. Он знал, что это не конец. Он знал, что это еще долго не конец.       Намджун скуривал уже четвертую сигарету за десять минут, держась из последних сил, чтобы не дать слабины. Он кусает свои губы, смотрит на костяшки и его трясет. Нельзя, чтобы люди видели, что с ним можно делать. Тогда он точно не сможет оправиться. Тогда все гиены точно нападут на льва.       Стены спальни иронично увешаны не айдолами и примерами для подражания. На четырех стенах были две фотографии матери и три картины, которые написала она еще когда сам Ким был годовалым ребенком.       Но на это все он сейчас не смотрел. Лишь склонив голову он проходит вперед и сразу ложится под одеяло. В окно светила луна, но Намджун был не готов сейчас наслаждаться прекрасным. Сейчас он пытался лишь забыть случившееся за последние часы. Выкинуть из головы запах отца, его голос. Стереть с тела его цепкие пальцы. Он касается своей талии, на которой все еще были три красные полосы, и сильнее сжимается, издавая тихий всхлип.       Только ночь будет знать, что с ним случилось. Даже луне не позволено знать.       Скандал по делу Хосока не сходил примерно месяц, а затем все затихло. Намджун перестал «бороться» за права Хосока и так же быстро о нем забыл. Стало плевать. Плевать на Хосока. На всех.       В школе он так же держал за собой титул задиры, но больше не главного. Он перестал переходить на действия. Теперь он лишь пускал неприятные шуточки, смеялся с них со своим составом, который менялся не реже раза в сезон. Люди хотели попасть в его круг общения, но быстро покидали его, увидев, какой он на самом деле. __________________________________________________________________       В больнице Чон пролежал ещё около трёх месяцев и ещё столько же восстанавливался. Юноша всё это время был сам на себя не похож — улыбка на его лице появлялась лишь изредка, когда родители вопреки наставлениям врачей протаскивали любимые угощения сына, глаза больше не сияли тем жизнерадостным огоньком, каждый день дарящим родителям и старшей сестре приятное утреннее, а затем и вечернее настроение. Больше всего мальчика угнетала мысль о том, что возможно он больше никогда не сможет заниматься танцами, ведь со спиной шутки плохи, повезёт, если он вообще без последствий на ноги встанет.       Хосок жил танцем. Для него это было самым искренним способом выражения собственных чувств и эмоций, единственной возможностью выпустить все негативные эмоции, которые скапливались в нём за время пребывания в ненавистной им школе. Танец на улице, на другом краю Кванджу, когда люди тебе хлопают, выкрикивают слова восхищения и подначивают танцевать дальше – это было жизнью Чона.          Дни тогда были, вопреки состоянию юноши, солнечными. Они будто поддразнивали, говорили о никчёмности Хосока, о том, как зазря он получил все эти травмы, будто только по своей вине он оказался в больничной койке и что вины одноклассника в этом не было, только его собственная.       Помимо восстановления после травм, Хосок очень ответственно подошёл к подготовке к экзаменам. Юноша целыми днями лежал в кровати — что ему ещё оставалось делать? Но не только бесконечная скука стала стимулом для обучения. Ким Намджун. У Хосока было много причин добраться до него. И не просто добраться до него, а взойти выше. Намного выше него, дабы показать, что он — ничтожество в самом чистейшем смысле этого слова, что Намджун недостоин всего того, что у него есть. Намджун недостоин потреблять кислород, ведь после этого выходит не углекислый газ, а желчь, источник которой родился вперёд Кима, ещё в его матери.       Усиленная подготовка к экзаменам, не взирая на раненные пальцы и повреждённую спину, дала свои плоды и Хосок с отличием сдал экзамены, что дало ему прекрасную возможность поступить в Пусан в один из лучших институтов по менеджменту. С тех пор Чон вновь стал улыбаться и даже шире, чем раньше. Из почки стал формироваться бутон. В институте юный студент познакомился с большим количеством прекрасных людей, в коих не было желчи. В них был свет, который смог впитать в себя Хосок и огонёк в его глазах разгорался всё ярче, но не давал сгорать. Юноша хотел быть как они — нести свет в этот отвратительный с одной, но очаровательный с другой стороны мир. Хотя у судьбы были несколько иные планы на этот счёт.       Мотивация мести Киму постепенно переросла в цель устроить себе и своим родителям лучшую жизнь, так как после происшествия главе семьи – Воджо пришлось сменить работу, где платили кратно меньше. Хосок чувствовал свою вину в этом. А из виноватого стремления родилась цель организовать себе лучшее будущее в лице владельца широчайшей сети ресторанов и танцевальных клубов. Магистратура и работодатель преподали Хосоку очень многое, знания стали бесценны и юноша прекрасно это осознавал, из-за чего жадно пользовался каждой частичкой, способной хоть на долю процента улучшить его новоиспечённый бизнес или повысить от него прибыль.       Таким образом сеть дорогих ресторанов и танцевальных клубов среднего класса носящих названия «Grumms» и «Grumms's» распространилась на все крупные города Кореи — такие как Пусан, Тэгу, Кванджу и, разумеется, Сеул. Вся семья Чон, так гордившаяся своим сыном и братом, переехала в столицу. Честности ради стоит упомянуть что старшая сестра успешного бизнесмена так же неплохо освоилась в Сеуле, занимая высокую руководящую должность в надёжной и успешной компании по разработке и производству одежды.       Вместе с образом богатеющего юнца, Хосок предпочёл несколько засекретить свою личность, из-за чего родилось прозвище J-Hope — псевдоним, под которым юноша в детстве выступал на локальных танцевальных соревнованиях. А вместе с именем появился личный телохранитель, в чьей компетенции Хосок не сомневался. На всех мероприятиях Хоуп появлялся только с телохранителем и представлялся своим новым быстро прижившимся именем. И если в начале карьеры ещё можно было без труда узнать имя скрытного ресторатора, то чем больше времени проходило, тем большим количеством связей обзаводился Хосок, тем более толстым панцирем он обрастал и вот уже спустя пару лет никто не знал истинной личности Чона, видя перед собой успешную беловолосую принцессу, что никогда не снимала своих перчаток.       Не смотря на свою скрытность, Хоуп никогда не пропускал светских мероприятий, хотя редко когда был активным их участником. Он был словно хищник — тихо сидел в стороне и наблюдал, при этом никогда не отказываясь от диалога — охотно в них вступал, задавая вопросы и виляя от заданных ему, лишь бы поменьше сказать о себе и побольше узнать о потенциальном союзнике или добыче. __________________________________________________________________       Друзей у Джуна не было. Пассии тоже. Школа закончилась, а он даже не целовался ни разу, хотя всем говорил, что у него давно уже все было. Университет принял его лучше. Будучи не самым умным первокурсником, не самым обаятельным и симпатичным, он все равно смог завоевать внимание нескольких девчонок. В октябре он впервые поцеловался, в ноябре случился его первый раз, а в декабре его бросили, сославшись на то, что он был всего лишь предметом спора второкурсниц. Это задело его, но не настолько, чтобы запомниться надолго. В отличие от другой новости.       В тот же месяц отец объявил ему, что он помолвлен с девушкой своего возраста, которая в тот момент училась за границей. Разговор не предполагал обсуждения, как, впрочем, не предполагалось и его мнение. В июле следующего года он впервые увидел свою невесту — аккуратную, ухоженную, но бесцветную. Впрочем, ровно то же она могла сказать и о нем. Ни симпатии, ни антипатии. Просто факт. Двое чужих друг другу людей с официальным статусом. Через пару месяцев помолвка рассыпалась, и не по его вине. Ее отец нашел более выгодного жениха, и девушка согласилась, не раздумывая. Намджун не чувствовал по этому поводу ничего. Если бы он сам принимал решение, то сделал бы то же самое. И все же в ту ночь он слишком дорого заплатил за решение, в котором даже не участвовал.       Лежа на кровати, почти двадцатилетний мужчина сжимал белоснежные наволочки, выдыхая в них приглушенные стоны. Он знал, что если расслабится, то будет легче, но тело сжималось, ожидая каждого нового удара. Отец был зол. Отец всегда был зол, но теперь — особенно. Он говорил что-то про слабость, про позор, про недостойность, но смысл утопал в боли, что скручивала Намджуна. А он просто сжимал зубами подушку и ждал, когда это закончится. Это был последний раз, когда отец поднял на него руку. Намджун не знал, что изменилось, но после той ночи он ни разу не ощутил ни удара, ни прикосновения. Его оставили в покое, а он сам себе поклялся, что больше никто не уйдет от него. Никто не предаст, не усомнится, не бросит. Он станет тем, за кого захотят держаться.       Он ушел в тренировки, задерживаясь в зале допоздна. Он перестал тратить время на задирание других, не потому что вырос, а потому что понял: бессмысленно. Он закрылся, но вместо утрат нашел выгоду. Его тело стало сильнее, взгляд — жестче, оценки — лучше. К моменту выпуска он был лучшим на своем потоке. Красный диплом. Ни одной провальной дисциплины. Даже тот профессор, что ставил ему тройки, в итоге просто исчез, а спустя неделю его нашли мертвым в собственной квартире. Самоубийство, как сказали в полиции. Но даже став сильнее, Намджун все равно оставался мальчишкой перед отцом. Он мог бы дать сдачи, мог бы даже убить его, но рука не поднималась. Он терпел, сжимая кулаки. А однажды просто спросил: "Зачем?" Ответом было молчание. И тогда Намджун решил, что не допустит третьего раза.       После этого подобное с Намджуном случилось еще пару раз.       Когда ему было двадцать пять, он свернул ему шею.       От полиции он откупился, подделав историю болезни и заключение судмедэксперта, а на похоронах даже не появился, потому что хоронили закрытый гроб «по желанию самого Джумина», а на деле Ким собственными руками сбросил его в реку, заранее обезобразив лицо и распоров легкие, чтобы его нельзя было опознать.       Следующая помолвка оказалась куда более успешная. Намджуну самому поступило предложение от куда менее влиятельной семьи. Казалось бы, верным решением было бы отказаться и ждать кого-то более подходящего, но долго Намджун будет еще ждать? Он решает, что хорошим решением было бы заключить помолвку с ней. Так и происходит. Сначала помолвка, затем свадьба, и вот два молодожена уже через три года заставляют появиться на свет прелестную малышку Джихен, которую назвали в честь погибшей матери Намджуна.       Ким быстро меняет дом, в котором он вырос. Более того, весь этот дом он разрушил подчистую, сам наблюдал за этим процессом, и приказал построить на его месте детский дом. Сотрудничая с нелегальными бизнесами, это дело затянется на долгие годы, потому выгодно и приятно.       Где-то среди обломков были вещи отца, его любимые украшения, галстуки, которые подарила ему жена. Любимые галстуки, детские фотографии Намджуна. Все это Намджун разрушил, и тогда почувствовал лишь облегчение. Где-то даже среди этих обломков валялись осколки стеклянного бокала, того самого, что отец когда-то разбил об его скулу в одной из бессмысленных вспышек ярости. Чуть дальше, заваленная щебнем, лежала ременная пряжка, об которую еще мальчишкой он разбивал губы, когда отец приказывал замолчать. А в глубине груды камней, среди опаленных пеплом бумаг, затерялись записи, в которых его насильно заставляли расписываться, подписываясь под признаниями в чужих грехах.       Плевать, все в прошлом. Теперь только будущее.       Проходит пять лет, и Намджун празднует свое тридцати пятилетие в один день с дочерью. Он прощается рано утром с женой, отвозит сам дочь до детского сада. Только после того, как он крепко ее обнял и пожелал хорошего дня, он смог поехать на работу. Кажется, без этого не начинался еще ни один его рабочий день.       Следуют дни, недели. Проходят месяца, и Намджун все так же слушает доклады на собраниях, будто они имеют хоть какой-то практический смысл. Будто то же самое он не прочитал за две минуты в предоставленном в отчете. Но смиренно сидит. Отмечает заслуги выделившихся сотрудников, презентует их стратегию таргета и желаемую перспективу развития на ближайший месяц, и затем снова исчезает за дверьми кабинета.       Вечер тянулся лениво, как расплавленный воск, стекая с каждой минутой в одно и то же русло. Намджун вышел из машины, ощущая, как холодный воздух поздней осени проникает под ткань дорогого пальто. Листва, прилипшая к мокрому асфальту, поблескивала в свете уличных фонарей, а небо давило низкими облаками, обещая дождь к ночи.       Здание, в котором проходил праздник, сияло теплом: высокие окна лили наружу золотистый свет, а приглушенные голоса гостей смешивались с музыкой. Войдя внутрь, он легко улыбнулся, пожимая руки, произнося дежурные приветствия, кивая в ответ на тосты, сказанные в его честь. Он не мог пропустить это мероприятие. Генеральный директор одной из крупнейших строительных компаний страны праздновал день рождения, и их партнерство требовало внимания. Шампанское в бокале было терпким, но Ким не спешил пить. Его супруга осталась дома с дочерью, и он позволил себе немного расслабиться в компании знакомых. На таких мероприятиях его всегда окружали люди, но он давно привык к этому. Он был публичной фигурой. Влиятельным. Уважаемым. Тем, с кем хотели иметь дело, кому улыбались, в ком нуждались.