Deep

      Он как раз слушал очередной разговор о рынке недвижимости, когда взгляд случайно зацепился за фигуру у дальнего столика. Свет падал так, что половина лица этого человека скрывалась в тени, но Намджун безошибочно узнал блондина, одетого в темное, в перчатках, которые казались неуместными в теплом помещении. Крупный заказчик, загадочная личность, появившаяся из ниоткуда, которая точно скоро уйдет в никуда.       — Ну что вы, я не мог не посетить ваш праздник. Однако я не задержусь, не хочу надолго оставлять больную дочь, надеюсь, вы понимаете… __________________________________________________________________       — Ах-х, как же мне не хочется вновь тащиться на какое-то там мероприятие...       В собственной квартире, когда его единственным слушателем был его телохранитель, Хосок позволял себе говорить что-угодно. Конечно, Хоупу очень нравилась его квартира. Нравилось то, что в лёгком беспорядке от разбросанных носков и штанов он слышал пусть и раздражённый, но столь же заботливый голос мамы, с которой он буквально час назад болтал по телефону, говорящий о том, что не смотря на то, что парень прожил на десяток больше четверти века, он остаётся тем же маленьким мальчиком и "пора бы уже повзрослеть".       Несмотря на то, что ныне так называемый J-Hope является частью высшего общества, за маской скрытного, но более чем успешного бизнесмена не потерялся улыбчивый парнишка, любящий свободный танец, утренние прогулки в ветреной восходящей тишине и ленивый подъём со взъерошенными волосами. Высший класс не испортил Хосока — наоборот, он показал, что мира на этой планете два и в то время как второй спокойно теплится в душе мужчины, ожидая возвращения домой или очередной встречи с семьёй, первый маской повис на лице беловолосого красавца.       — Хоуп, Вам пора собираться, — демонстративно посмотрев на наручные часы, что сам Хосок подарил своему телохранителю, сказал внушительный мужчина добродушным голосом. Хосок хорошо его воспитал.       Чон лишь отпустил немного презренный взгляд за "неуместную" фразу, после чего отправился составлять очередной сногсшибательный образ с улыбкой на лице. Он должен вновь всех покорить. Притягивать взгляды, будучи в тени, вызывая к себе всё больше интереса, чтобы люди не переставали им восхищаться. Восхищаться нищим. Выбор пал на чёрный пиджак с белыми лацканами, а также классические чёрные брюки. Белые "лакейные" перчатки сменили его спортивные домашние, без пальцев. Даже дома Хосок не позволял себе их снимать, пока рядом был телохранитель. Ни одна живая душа не должна знать о шрамах J-Hope, ведь тогда их удастся расковырять, ведь только на рубцах ничто прочее не вырастает, это уже не кожа.       Отправления в сторону дома, что претерпевал сегодня излишнюю тряску от переполнения надменными голосами и лицемерными движениями, ждать долго не пришлось, да и к тому же Хосок предпочитает приезжать одним из первых, если не первым. Чем раньше приедешь — тем менее невежливым покажется виновнику торжества ранний уход ресторатора.       Как и ожидалось, Хоуп оказался первым. Восхищения в образе гостя вызывало всё — идеально уложенные волосы, чистейшая кожа, сияющие цепочки из белого золота на ушах, а затем и восхитительно подобранный образ. Хосок никогда не сомневался в собственном внешнем виде, а эта идеальная картинка становилась ещё прекраснее, когда на лице расцветала "ангельская", как говорили некоторые, улыбка и звучал нежный тембр голоса — не слишком низкий, но и не слишком высокий — идеальная середина. Глаза на половину скрывались за овальными очками, на ногах — лакированные, будто отполированные, ботильоны на четырёхсантиметровом каблуке. Лицо и обувь — зачастую первое, на что люди обращают своё внимание.       — А-а-а, Джей-Хоуп! Мой дражайший, как Вы не вовремя, я только отправил прислугу разливать шампанское! — явно медленно, но верно лысеющий мужчина лет сорока с излишком спустился с широкой лестницы, приветствуя своего друга. — Как доехали? Нормально? Люди не редко жалуются, что до меня не так уж просто добраться, мол, через весь центр нужно ехать по всем пробкам! — на лице сияла улыбка. Гонджо хотел бы приобнять за плечо Хоупа, но чёрная, словно смерть, фигура, стоящая почти вплотную за спиной своего хозяина одним своим видом не давала этого сделать, из-за чего ген. директор на мгновение замялся, но быстро пришёл в себя и тут же указал куда проходить. — Поскольку я знаю насколько тебе важно не затмевать людей своей красотой, я специально оформил для тебя райское местечко.       Рука Гонджо указывала на полукруглый белый бархатный диван, перед которым стоял стеклянный кофейный столик. Как приятно.       — О-о, господин, Вы всегда знаете, что мне нужно! — наконец был растоплен айсберг молчания прибывшего гостя. — Как Ваш бизнес? Не посидите со мной в этой чудесной обстановке, пока не пришли другие? — лицо ресторатора озаряла улыбка, пока владелец этой улыбки шёл в сторону "его" места.       — Ну конечно, Джей-Хоуп, о чём речь! Знаете, бизнес... * * *       «Неужели это происходит...»       Вся корейская элита медленно стягивалась в большой дом, столь любезно предоставленный в распоряжение сегодняшним гостям. Хосок отдыхал в его личном оазисе, с отвращением наблюдая за этими людьми и как прекрасно, что этого отвращения не пропускали тёмные очки, которые Хосок полюбил наравне с перчатками. Изредка к мужчине подходили здороваться знакомые ему люди, с которыми он мог пересекаться в одном из своих ресторанов, либо же те были как-то связаны с его бизнесом. К примеру, один — председатель букмекерской компании, из-за которого Чону пришлось на протяжении полугода рекламировать в своих ресторанах ставки на всевозможные виды спорта. С другой стороны, то была уж слишком выгодная сделка — ежемесячно около трёх-четырёх миллионов вон и за каждого нового клиента — 15 миллионов вон. Эта букмекерская компания явно чересчур в себе уверена, но пока Хоуп не несёт ответственности — он готов на любую сделку.       «Я не верю своим глазам.»       Чон Хосок дрогнул, что чутко заметил его телохранитель. Он уже медленно потянулся рукой за линию перегиба лацкана, но лёгким движением разжавшейся кисти Хосок остановил мужчину и тот вновь встал непоколебимой скалой за низкой спинкой дивана. Высокая фигура в идеально выглаженном костюме, казалось, не должна была выделяться в общей картине, но это лицо — единственное, на всю планету, на оба мира. Лицо, которое что даже за мгновение до смерти Хосок узнает. Причина, по которой Чон прямо здесь и прямо сейчас почувствовал, как в момент взвыло всё его тело, а в особенности кисть, которую будто прострелили. Всё тело Хоупа было готово прямо сейчас сорваться с места и, забыв про телохранителя, пуститься наутёк, лишь бы не видеть этого лица, эту ухмылку. И непонятно какими силами Хосок до сих пор оставался неподвижен, лишь крепко сжав ладонь, готовясь сквозь ткань перчаток вонзиться в шрам, только бы тот перестал ныть.       В тот же момент, как состояние ресторатора ухудшилось, оно вернулось в прежнее. Здесь сидит не Чон Хосок, а J-Hope. И кто бы ни пришёл сюда, перед этими людьми он навеки будет оставаться J-Hope'ом. Здесь нет и никогда не окажется Хосока и тех, что этого Хосока сможет увидеть. Клеймо успокоилось и Хоуп сделал небольшой глоток, безусловно, отменного шампанского, тем самым окончательно ставя точку и приводя мысли в порядок. Как бы там ни было, J-Hope — абсолютно другой человек. Узнать его невозможно и Хосок уверен в этом. Неважно что сейчас произойдёт. Ресторатор в полной безопасности.       Тем не менее уйти рано ему не позволено. Каждый второй подходит к нему якобы случайно, начинают начинается вежливый, но натянутый разговор, и окольными путями собеседники медленно добираются до интересующих вопросов. Им нужны контракты, инвестиции, связи, но все это произносится так, словно Намджун не замечает их намерений. Он замечает. Намджун не такой медийный человек, как каждый в этой комнате, его личность мало раскрывалась в любой купленной статье, на любой конференции. На нескольких интервью его раскрывали лишь как примерного семьянина, идеала человека Кореи. Мужчина, что смог вовремя вытащить компанию отца из долговой ямы, приумножить ее прибыль, захватить большинство крупных контрактов и перехватить государственные заказы. Главный застройщик Кореи, с которым хотят сотрудничать, но боятся переходить дорогу.       Вот только все это – фальшь. Долговая яма на пороге смерти отца была создана искусственно. Она послужила не только эффектным катализатором для его будущего образа успешного бизнесмена, но и лакмусовой бумагой, выявившей всех союзников, которые были готовы вонзить зубы в ослабленное тело. Он наблюдал, кто первым начнет рвать плоть. Кто полезет в глотку. Все союзники медленно увядали, кому-то везло меньше, их компании уничтожались за несколько лет, кто-то из них все еще существует только лишь по милости Ким Намджуна. Человека настолько же жестокого, насколько и ненавистного в узких кругах соперников, в любой момент готовых перехватить невидимые бразды правления.       — Пошлите это предложение моему офису, господин Мин, мы обязательно его рассмотрим, — голос мягкий, но ровный. Слова учтивые, но пустые. Ни обещаний, ни конкретики.       Мин Чондэ, ранее пользовавшийся большой популярности своих сетей развлекательных центров, сейчас хватался за любую ниточку, только бы оказаться на плаву. Намджун знал, что он для этого старика сейчас выглядел пробивающейся звездой на темном, затянутом небе, но помогать ущербным он не намеревался без собственной выгоды.       Поймав короткий момент, когда никто не приковывает его к разговору, он выходит на улицу. Минует несколько ступеней, отходит в сторону от входа и останавливается у фонаря. Воздух влажный, пахнет мокрыми листьями, вечер дрожит в холоде, но настоящий холод еще не пришел. Конец осени не был теплым, но и холодный ветер сегодня будто решил остановиться где-то на востоке, прежде чем с новыми силами настигнуть суровое время года.              Хосок был готов змеёй извиваться, видя Намджуна и то, как ему улыбаются все эти люди. Некоторые из них были не такими уж и плохими, но в шкафах каждого были скелеты, каждый из них был прихвостнем самого Дьявола. И вот он — Ким Намджун — сам Дьявол в самом великолепном его обличии. В голове Хоупа крутились сотни и тысячи мыслей. Стоит ли сейчас что-то предпринять или оставаться непоколебимым? Напомнить о себе или остаться загадочным незнакомцем? Нет... Всё это были остатки детской обиды, которые были ни разу не уместны здесь и сейчас. Но это не значит, что эти детские обиды останутся без внимания их владельца.       Компания из трех человек, завидев Намджуна, быстро ретируется с места, негласно решив докурить уже по пути ко входу в особняк. Ким на это даже внимания не обращает – уж слишком он привык к подобным проявлениям «уважения» со стороны людей низших, недостойных.              Он поднимает глаза к светилу над собой. Пару месяцев назад его бы окружили многочисленные мошки, они бы отбрасывали крупные тени несмотря на то, что сами ничего из себя не представляли. Вызывали бы неприятную рябь в глазах, а Джихен… она бы обязательно неотрывно смотрела за каждым мотыльком, переживая за него, спрашивая, почему они не могут его забрать себе.       Он был ужасным человеком. Никогда не скрывал этого.       В начале своей карьеры его действия вызывали не восхищение, а ненависть. Холодную, выжидающую, ту, что сковывает тело и пробирается под ногти иглами. Он чувствовал ее в каждом рукопожатии, в каждом взгляде, полном скрытой угрозы. Ужасным он и остался.       Стать неугодным Намджуну сейчас значило большие убытки, падение в пропасть, из которой выбраться пусть и можно было, но уже не в прежнем виде. Огонек загорается у него меж ладоней, и сигарета начинает медленно тлеть, обдавая костяшки мужчины еле осязаемым теплом. Он прикладывает белый сверток к губам, вдыхает едкий дым и задерживает его у себя в легких на несколько мгновений. Выдыхает, выпуская вместе с тем сегодняшнюю усталость. Постройка филиала в Японии изматывала, все вопросы с ней связанные заставляли бросать на них все свои силы, перекрывая возможность смотреть на что-то, что было рядом. Но семья всегда была рядом. Она ждала его дома.       Намджун курил спокойно, без спешки. Дым поднимался к небу тонкими, почти прозрачными лентами, и он следил за их медленным исчезновением, прежде чем снова прикладывал сигарету к губам. В ушах шумела музыка изнутри особняка, приглушенная расстоянием, размытая, будто пленка с плохим звуком. Ким знал, что вернется внутрь через несколько минут, может, через десять, но пока мог позволить себе стоять здесь, в одиночестве, среди осеннего холода, что не мог пробить толщу дорогого пальто. Шаги он заметил сразу, но не повернулся. Кто-то подходил со стороны, неторопливо, уверенно. Двое. Один высокий, другой пониже. Он чувствовал их присутствие, их взгляды, но не реагировал, лениво проводя языком по задней стенке зубов. Блондин остановился ближе, чем его спутник. Его волосы казались почти белыми под светом фонаря, а руки, спрятанные в перчатки, выглядели неестественно неподвижными.       — J-Hope, верно?       Он не был заинтересован в разговоре. Ему просто не хотелось оставлять этот момент без комментария.              — Надо же! Не думал, что я настолько известен, что сам Ким Намджун знает обо мне, — Хосок улыбнулся, слегка жестикулируя.       Чон пусть и не крутился в строительном бизнесе, он не раз слышал от Гонджо о Джуне и о том, что он великолепный застройщик, который делает всё пусть и чуть по хуже, но также ответственно. При одном упоминании Намджуна Хосок беззвучно шипел и его лицо легко дёргалось, незаметно для остальных. Презрение было почти непреодолимо сильным. И раз уж Намджун до сих пор оставался наплаву, он определённо отъявленный умелец к созданию прекрасной картинки, за которой скрывается сгнивший, измятый льняной холст, а сама картина изображена разноцветной плесенью. Но плесень всегда выглядит пушистой, привлекательной, а вкус этой плесени сладок.       Увидев, как Ким выходит на улицу, мозг Чона тут же охладел. Ему нельзя упустить эту рыбку. Оставив опустошённый бокал из-под шампанского на стеклянной поверхности столика, Хосок шустро накинул на себя кожаный плащ и, обойдя шуршащую толпу, выскользнул на улицу, минуя взгляды, что уже через мгновение вернулись на собеседников.       Холодный воздух ударил в лицо, слегка царапая нежную кожу ресторатора, но не смея тем самым портить его внешний вид. Хосок несколько вальяжно подошёл к стоявшему рядом со входом Намджуну приспуская оправу с тёмными линзами. Озорной взгляд окинул короткостриженого мужчину с сигаретой в зубах. Захотелось курить. К сожалению никотин как ничто другое хорошо выводил желчь из организма, а Чон стоял сейчас прямо рядом с источником.       — Приятно знать, что Вам обо мне известно, господин Ким, — Хоуп достал из кармана металлический портсигар и зажигалку с гравировкой китайского дракона. — Мне не раз рассказывали о Вас. Неужели в рыночной экономике Вам удаётся успешно выстраивать олигополию, стремящуюся к моно? — вслед за тихим шипением светло-коричневой бумаги, формирующей сигарету, последовали не менее обжигающие слова. Тема монополии была больной буквально везде, и в любой стране, и в любом мире.       Чон начал испытывать хищный интерес к Намджуну. Что скрывается за его спиной? Дьявольский цветок не мог увять, иначе самого Джуна не было бы здесь. Он бы не стоял здесь и так лениво не выдыхал бы дым из своего поганого рта. Хоупу ни в коем случае нельзя было упустить его из виду, что было так же легко, как потерять самого Хосока. Поэтому мужчина понимал всю критичность ситуации и то, насколько быстро ему нужно было действовать.       Очередной разговор о работе, все та же заезженная схема, от которой самого Намджуна и любого, кто оказался бы на его месте, уже тошнило до немощи в теле. Эти разговоры всегда звучали одинаково, даже интонации у разных людей были похожи — сначала сдержанный восторг, тонкая лесть, затем восхищение, переходящее в осторожные предложения. Слушать о том, как он хорош, могло бы быть приятно, но, когда вечер состоит лишь из похвалы, плавно перетекающей в просьбы и попытки заключить сделку, это отзывалось щекотанием под лопатками, напоминая о необходимости держать спину ровно.       Поздняя осень нагнетала. Влажная земля приятно поблескивала под кустами разных цветов, но взгляд все равно тянулся к затянутому небу. В такие вечера хотелось тишины. Покоя. Он вышел сюда именно за этим. Но, видимо, не был единственным, кто считал, что улица — хорошее место для передышки.       Он выглядел так, как и полагалось человеку его уровня. Черный костюм, сшитый по индивидуальному заказу, сидел безупречно, подчеркивая силуэт, а шелковая ткань отражала свет фонаря мягкими бликами. На пальцах — украшения, не броские, но дорогие. Обручальное кольцо на безымянном пальце левой руки, а рядом — еще пара колец, лаконичных, из последней коллекции какого-то именитого бренда. Их выбрали для него стилисты, но он едва обращал на них внимание. Единственная деталь, что не вписывалась в строгий образ, — галстук. Он был чуть светлее, чем следовало бы, с неброским, но все же неуместным узором. Его подбирала Джихен. Она заболела, но настояла, чтобы он взял именно этот, заявив, что так вечер пройдет лучше.       — Что вы, я не стремлюсь к монополии. — Дежурный ответ. Достаточно вежливый, чтобы не дать повода к спорам, достаточно расплывчатый, чтобы не быть откровенной ложью. Монополия запрещена во всех странах высшего мира, а в Корее с этим особенно жестко. По большей части многие строительные фирмы держались на плаву только благодаря этой строчке в конституции. — Просто так получилось, что люди доверяют мне, и я это доверие оправдываю.       Он делает очередную затяжку, глубоко вдыхая дым, но облегчения не наступает. Напряжение между ним и собеседником не рассеивается, скорее наоборот — сгущается, оседает тяжелым налетом на языке, будто в воздухе действительно стало труднее дышать.       Все, чего он хотел сейчас, — покурить в одиночестве, но этот несносный мужчина, похоже, не спешил уходить. Либо он намеренно игнорировал очевидное, либо действительно не понимал.       Намджун устало потянулся, чтобы пригладить пальцами левое плечо, там, где под тканью рубашки прятался старый ожог. Жест вышел неосознанным — коротким, почти незаметным, но в нем чувствовалась привычка.       — Не расскажете, как вы придумали свой псевдоним? — Голос звучал спокойно, но было в нем что-то... изучающее. Не просто вежливый интерес. — «Hope» — надежда, а «J» — первая буква имени Иисуса в английской транскрипции. Вы католик?       Он все же посмотрел на мужчину, стоящего рядом. Тот был светловолосым, слишком сильно выбивающимся из общей темной палитры вечера, в перчатках, что не сочетались ни с чем из его образа. Странный. Не вписывающийся в общую картину. Но все же не вызывающий отторжения.       Что-то сводило в глубине души. Будто кровь сворачивалась в желудке, стягивая абсолютно все органы в кашу, что означало для Хосока его высшую степень презрения к тому, кто находится рядом. Было ощущение, что изо рта вот-вот вырвется жижа жёлто-зелёного цвета с кусочками пищи, ознаменуя первое появление истинных эмоций Чона в этом мире.       — Моё имя означает надежду, которую я несу людям. Возможно Вам неизвестно, но у «Grumms» есть младший брат — сеть танцевальных клубов качества кратно ниже, чем рестораны. Я даю людям надежду на то, что пусть они не столь богаты, они всё равно имеют место существовать и они так же прекрасны, — отточенный ответ, который был бы полностью удовлетворительным, если бы не уточнение про букву. Не может же Хосок сказать, что это первая буква его фамилии. — Да, я католик. Мои родители, как и я, верим в Иисуса, им я и вдохновлялся. Пусть они не любят об этом распространяться, я горжусь своим верованием, — Чон умел забалтывать, чтобы побольше отвечать на лёгкие вопросы и поменьше на сложные. Незаметно для Джуна Хоуп закинул затравку о том, что его родители так же бывают нередко удостоены вопросов, поскольку не отвечают на них. Это стало хорошим подкреплением.       — Не думаю, что нам с Вами есть смысл излишнее количество времени точить лясы, я бы хотел обговорить с Вами возможность постройки здания в ближайший год. Я хочу немного расширить свой бизнес в сторону гостиниц, поэтому, если Вы не сильно загружены проектами, хотелось бы начать строительство сразу после Нового года, — в момент после того как Хосок поэтично порассуждал о своём прозвище, его лицо резко потеряло всякие краски, а движения стали несколько более манерными, появился чуть оттопыренный мизинец. Чон в две глубокие затяжки докурил сигарету, не позволив её огню коснуться белоснежной перчатки, и бросил окурок себе под ноги, не смея травмировать подошву.       Серьёзно? Расширение бизнеса?       «Самое гениальное, что пришло тебе в голову, господин Джей-Хоуп?» — Хосок сам осуждал себя за сказанное. Но главное, чтобы Намджун клюнул на эту приманку и Хосок не потерял его из виду.       Прямо сейчас Чону хотелось содрать с себя перчатки, показать этому человеку свой шрам, прострелить каждую часть тела, разодрать в клочья глотку. Отвращение перетекало в гнев и обратно, всё никак не успокаиваясь. Хоуп понимал, что уйдёт прямо сейчас, так как сдерживать свою ненависть с каждой секундой становилось всё сложнее, а уйти прямо сейчас у Хосока была возможность — на мероприятии он отсидел уже достаточно. По крайней мере для него. Да и даже если нет, Гонджо с пониманием отнесётся, если Хоуп напишет всего пару строк о том, что в клубе случилась серьёзная потасовка и ему нужно ехать.       Кима подкупала его прямолинейность. То, как быстро он обозначил свои желания, не тратя много времени на пустые разговоры, заставило Намджуна скривить губы в усмешке. Его присутствие здесь было оправдано не только значительной суммой на счетах, но и, кажется, намерением двигаться вперед именно так — без суеты, без прелюдий. Простая вещь — не утомлять собеседника, — но в ней чувствовалась особенная расчетливость, понимание, которое многим в этом зале так и не удалось постичь.       — Хм… — Ким мягко улыбается, выбрасывая окурок в урну точным движением, будто здесь он был частым гостем, а затем кивает. — Католик. Можем обсудить подробности завтра на мессе. Собор Мёндон.       Хосок даже не кивнул. Получив ответ о месте назначения их будущей встречи, Хосок развернулся и убедивший, что взгляд виновника торжества направлен на него, рукой попорощался. Машина. Дом.       Ким уезжает с праздника спустя час. Дома его встречает Джихен, которая тут же бросается на шею отца, звонко смеясь. Её маленькие руки цепляются за него, и Намджун легко подхватывает её, придерживая за спину. Теплая, домашняя энергия окутывает его с первых секунд, будто стирая холод осеннего вечера, оставляя после себя легкое, приземляющее чувство.              — Папа! — Она ловко спрыгивает с лестницы и приземляется прямо в его объятия. Намджун на секунду задерживает дыхание, чувствуя, как тонкие пальцы хватают его за воротник пальто. Маленькая девочка, чей мир был еще простым, без примесей, без грязи. Чистая. Безупречная.       — Ты сегодня задержался, — её голос полный мягкого упрека, в котором уже слышится прощение.       — У папы была работа. Я мчал к тебе так быстро, как мог, — Намджун сдаётся, пожимает плечами, усаживает её на стул и сам садится напротив. На белоснежной скатерти под чутким руководством главного повара дома появляется ужин. Кальби, чапче, несколько гарниров, которые всегда подавались по субботам. Почти традиция. Почти неизменность. Как и бокал сухого белого вина, который он позволял себе в конце недели. __________________________________________________________________       — На сегодня можешь быть свободен, Мин, завтра в восемь жди меня у выхода из квартиры, — Хосок не смотрел на своего телохранителя, а голос звучал до дрожи холодно. Мин без лишних слов удалился из квартиры, а Хоуп закрыл за ним дверь на все засовы, коих было пять — Чон был слишком обеспокоен собственной безопасностью, тем более когда рядом не было телохранителя. Но любому человеку нужен отдых, хотя Хосок часто давал ему отдыхать в собственной квартире или в машине, когда его присутствие было неуместным или не необходимым. Хоуп не зверь и он старался заботиться о том, кто несёт ответственность за его здоровье и даже когда ресторатор сам пропускал приёмы пищи, за рационом Мина он следил.       Как только Чон убедился в том, что он совершенно один, из его груди вырвался громкий крик. Затем последовали слова о бесконечной ненависти к тому, кого он сегодня встретил.       — Упиваешься своей жизнью, а, Дьявол? — Хоуп сорвал с рук перчатки и озлобленным взглядом, мутнеющим от слёз. — Пятнадцать лет прошло, Ким, мать твою за ногу, Намджун! Пятнадцать лет я не видел твоего уродливого еблища и был так рад этому, но ты вновь явился предо мной. Такой же отвратительный как тогда... — Хоуп схватился за собственные волосы, продолжая смотреть на рубец от гвоздя. — А знаешь, ведь я мог остаться инвалидом из-за тебя, подонок... Я почти полгода хромал из-за вечных болей в спине! — последнее предложение мужчина выкрикнул настолько громко, что даже ладонью почувствовал вибрацию, а в ушных раковинах отразилось оглушительное эхо. — Но ничего... Ничего страшного, теперь то ты не причинишь мне боли... Ни грамма боли, ублюдок, теперь страдать будешь ты. Дочка, говоришь, болеет? — в этот момент в голове Хосока крутились самые наихудшие мысли, которые он только мог допустить. Ростки бамбука проклёвывались сквозь мягкую плоть и душу.       — Нет... — Чон быстро выправил голову. Что это с ним? Ребёнок, это лишь ребёнок... — Но ведь это дитя дьявола... Ребёнок — это отросток от корня... — Хосок сходил с ума.       Ресторатор ещё около получаса просидел, смотря на свою ладонь, изредка разворачивая её тыльной стороной и назад. В голове мысли из раза в раз спутывались в клубок и когда Хоуп пытался их распутать, те становились ещё более склочными. Но вот явилась золотая нить, что пронеслась сквозь весь этот клочок, растворяя его в своём свете. Главное сейчас — сбор информации. Хосок понятия не имеет о том, кто такой сейчас этот Ким Намджун и чтобы сделать хоть что-то, нужно знать что делать. Эта мысль придала Хосоку ясности, и он смог наконец оторваться от созерцания рубца и пойти в душ. Тот придал ещё большей свежести, но и вместе с собой смыл любой намёк на усталость, а там и на сон. Да и как вообще можно было бы уснуть после сегодняшнего? Хоуп так и пролежал всю ночь, смотря на свою ладонь, а голова была то ли пуста, то ли заполнена до отказа. За всю ночь Чон не сомкнул глаз, а на утро пришлось скрывать тёмные круги тональным кремом. Мужчина и так им пользовался в обычное время, но сейчас придётся нанести более плотный тон.       С восходом Хоуп не мог больше без дела лежать в кровати, поэтому решил заняться делами — размяться, немного потанцевать, да обзвонить администраторов с вопросами о начале смены и о прошедших днях. К тому же админы всегда радовались, когда им звонил ресторатор — с каждым из них Хоуп состоял в приятельских взаимоотношениях.