Born to Kill(Рожденный убивать)

43：   Взгляд полицейского, который он бросил перед уходом, был острым, как шип, и глубоко вонзился в душу Гарри. Но на самом деле он боялся не угрозы одноглазого полицейского, а того, какие плохие последствия повлечёт за собой раскрытие правды. Реальность заключалась в том, что под ногами у них с Томом было пушечное ядро, готовое взорваться в любой момент от малейшего движения и разнести весь мир вдребезги.   Гарри стоял наверху лестницы и смотрел на Тома, который шел к нему, как будто заново изучал другого мужчину и пытался содрать с него эту идеальную кожу. Что именно было под этим? Была ли это теплая человеческая плоть и кровь или холодные демонические щупальца?   Тишина повисла между ними, как прозрачный барьер. Гарри первым отвел взгляд, и его уверенность прозвучала как пророчество: —Они вернутся, по крайней мере... он вернётся!   — В следующий раз такого не будет, — Том сделал два шага по ступенькам и обхватил лицо Гарри ладонями, прижав лоб ко лбу, так что их взгляды встретились. — Я не позволю им вернуться сюда. Никто не помешает нашей жизни, никто не разлучит нас — ты ведь чувствуешь то же самое, да? Гарри, Гарри. О, твои дрожащие зрачки похожи на светлячков... ты смотришь на меня, и единственный человек, которому ты теперь можешь полностью доверять, — это я. Потому что мы неразлучны.   Это тяжёлое и извращённое доверие разъедало сердце Гарри, как яд, и он крепче сжал воротник Тома и спросил, почти задыхаясь: —Так что же мне... нам делать дальше?   —Ответ давно у тебя в голове, так зачем спрашивать его у меня? Ты знаешь, что нам нужно делать.— Его слова были такими мягкими и тихими, словно он читал стихи на ухо своему возлюбленному.   Убить... убить их всех. Ответ таял на языке Гарри, как чистое какао без сахара, заставляя его зрачки беспокойно сужаться.   Убийство было единственной правдой, которой придерживался Том, и после всех его тщательных планов оно, наконец, укоренилось в сознании Гарри. Оставался лишь последний шаг. Контроль Тома разгорался, как пламя, усиливая хватку его руки, тайно заставляя Гарри заговорить — дать ответ, которого он жаждал.   Произнеси слова: "да". Хорошо. Правильно.   Позвольте мне услышать каждое слово, выражающее согласие и послушание.   Под пристальным взглядом Гарри задрожали губы и зубы, кровь отлила от щёк, и лицо его выглядело так, словно его несколько раз и подолгу окунали в ледяную воду. Та часть его души, которая отвечала за нравственность, была потрясена, и в результате Гарри увидел нечто похожее на укус медузы: холод медленно лизал кости по всему его телу. Он увидел себя в зрачках Тома, в странном и ужасном лице, словно сотканном из злой магии, и через эти тёмные глаза он проецировал в реальность «Гарри», которого Том придумал в своей голове, заменяя его.   Прежде чем он успел подавить в себе жгучее желание сказать «да», его оставшаяся совесть взвыла так громко, что это заставило его мозг очнуться. Гарри посмотрел в тёмные глаза Тома и увидел в них своё крошечное отражение и невнятно пробормотал: —Они не сделали ничего плохого, и выслеживать преступников — это работа полиции! Мы не можем просто убивать невинных людей!   Гарри Поттера отличала твёрдая, маленькая и жалкая справедливость. Том улыбнулся, тщательно и жадно смакуя каждую черточку, каждую морщинку на лице мальчика. Ясные голубые глаза были окружены густыми ресницами, как самые маленькие и глубокие моря, в которых можно утонуть, если не обладать достаточной силой воли. Он долго-долго изучал их, словно в последний раз.   — Гарри, как ты можешь быть таким... наивным, — Том сочувственно погладил Гарри по уху. — Ты снова просишь у меня оправдания для убийства. Только виновные будут наказаны смертью? Невинные обретут вечную жизнь? Смерть — это просто то, что рано или поздно должно произойти. После всего, через что ты прошёл, ты должен осознать самую важную истину: мы имеем право убивать. Только убив определённых людей, мы сможем обеспечить себе свободу... жить. Разве ты не хочешь этого?   —Но...   Том продолжил: —Твои сомнения, твои мучения — результат того, что ты слишком долго был связан моралью и правилами. Слишком долго. Что за бесполезные вещи все эти люди вбили тебе в голову — доброту? Сострадание? Или бесполезную преданность? Посмотри на меня, Гарри, не закрывай глаза.   —Я посмотрю на тебя, а ты… ты посмотришь на меня.—Гарри было ясно, что он не может переступить через стену, которую воздвигли его совесть и мораль, и что Том уже давно находится по другую сторону этой стены. —Нам не нужно убивать так много людей, Том, послушай, мы с тобой и Нагини можем выбраться отсюда, уйти туда, где они не смогут нас найти.   Том на мгновение замолчал, отпустил Гарри и покачал головой: —Не нужно пытаться меня убедить. Гарри, я думаю... — его намеренная пауза заставила Гарри стиснуть зубы, — ты выбрал другой путь.   —Что?— Гарри почувствовал внезапную жгучую жажду, в нём проснулось любопытство, и он отчаянно хотел получить от Тома другой ответ, другой путь — тот, который не требовал бы, чтобы кто-то ещё пострадал или умер?   — Давай поговорим об этом позже. Больше всего тебе нужно, мой дорогой, успокоиться. Как я тебя учил, излишняя эмоциональность и импульсивность мешают рациональному мышлению, и мы не можем решать такие важные вопросы на ходу. — Том снова окинул Гарри таким пристальным взглядом, что тот словно застыл, словно запечатлевая в памяти каждую черточку его лица. Гарри подпрыгнул от неожиданности, а когда он попытался задать вопрос, Том непринуждённо отвёл взгляд и повернулся, чтобы спуститься по лестнице: —Подожди до ужина, мы можем задать все вопросы за столом.   И вот мы заново начинаем это. Если бы Гарри попросили назвать самое ненавистное в Томе, это должно было быть отсутствие искренности и желания что-то сказать. Неужели ему никогда не надоедала игра в угадайку? Это всегда было одно и то же - намеренно забрасывать Гарри вопросами с загадками, а затем ждать, когда он прыгнет в ловушку - чем это отличалось от того, чтобы держать комок шерсти перед кошкой и не позволять ей к нему прикасаться? Гарри с трудом понимал, что в этом такого весёлого, но всё равно наклонял голову и морщил нос, когда бежал за Томом.   Гарри с грустью посмотрел Тому в спину, почти поддавшись искушению проткнуть несколько дырок в его выпрямленном позвоночнике, но тот внезапно обернулся, прислонился к кухонной стене и спокойно спросил: —Гарри, я должен был спросить тебя давным-давно: ты о чём-нибудь жалеешь?   Гарри хорошенько подумал, прежде чем ответить: —Совсем чуть-чуть. Потому что у меня нет времени так сильно об этом думать, а твой голос всегда звучит у меня в голове и влияет на меня.   — Это хорошо. Замечательно. — Том улыбнулся и пошёл на кухню, чтобы приготовить оставшуюся часть ужина.   44：   Гарри сел за стол и внимательно заметил, что Том держит бокал с вином в левой руке — это была не его обычная хватка — и к середине ужина бокал не опустел. Поэтому Гарри прямо спросил: —Почему ты сегодня не пьёшь?   —Алкоголь парализует разум, а я не любитель любых излишеств, которые мешают рациональному мышлению.—Том вздохнул: —Помнишь, что я тогда сказал?   —Ты сказал, что пил только для того, чтобы убедиться в одном, — воспоминания Гарри сложились в единое целое, и он понял, — ты хотел узнать, правда ли то, что было написано в дневнике? Был ли твой отец — о нет, тот мужчина, — был ли он и твоя мать пьяны и вели себя неподобающим образом?   — Иногда ты сообразительный, иногда — нет. — Том поднял свой бокал в сторону Гарри, жестикулируя так, словно тот был королевским кулоном.   Но Гарри, который в тот момент был более насторожен, решительно отверг его ухаживания, отодвинул свой бокал от тарелки, вызывающе посмотрел на Тома и вернулся к грибному супу, который был идеальной температуры. Ложка заскребла по стенкам тарелки, издав тонкий пронзительный звук, из-за которого Том перестал резать мясо своим столовым ножом и молча стал следить за каждым движением Гарри. В этот момент Нагини неторопливо подползла и положила голову на ножку стола, любопытствуя, чем эти двое людей наслаждаются за её спиной. Прежде чем она успела выплюнуть своё шипение, её затолкали обратно и сурово отчитали: —Возвращайся в свою теплицу, не балуйся. —Не похоже, что она балуется!— Гарри возмутила холодная, жёсткая манера Тома, как будто они были плохой семьёй с напряжённой атмосферой. Отмахнувшись от вялой змеиной дамы, Том объяснил Гарри: —Тема, о которой мы говорим, не подходит для того, чтобы Нагини присутствовала при этом, не позволяй ей тебя отвлекать. —...... Хорошо.—Он пошел на компромисс. — Вернёмся к нашей предыдущей теме. Ты уверен, что всё обдумал, Гарри? — Том сложил салфетку и аккуратно положил на неё использованные столовые приборы, показывая, что больше не будет есть. — Если мы их уладим, то решим проблему раз и навсегда. Мы достаточно хорошо знаем друг друга, чтобы понимать, что действительно работает, и да, Гарри, ты знаешь, что делать дальше, я тебя научил. И вот оно снова. Гарри не мог описать то глубокое разочарование, которое охватило его, заставив органы в брюшной полости бесконтрольно опуститься. Перед ним были варианты, и, как и прошлой ночью, он смело посмотрел прямо в глаза Тому, увидев в них сильное желание... такое желание, которое, если бы его скрыли, могло бы легко всё разрушить. —Мы могли бы уехать отсюда, из Лондона, даже из Англии!— Гарри, казалось, чувствовал запах воздуха чужой страны. —Просто поедем на машине, как раньше, только нам понадобится машина побольше, с задним сиденьем, достаточно большим для Нагини. Честно говоря, мне немного грустно покидать этот дом, но... Его слова прервал Том: —Гарри, у тебя нет ни паспорта, ни какого-либо удостоверения личности. Ты хочешь жить как тень? Гарри застыл, явно не ожидая столкнуться с такой суровой и жестокой реальностью: он был тем самым мальчиком, который добровольно последовал за убийцей и спрятался. От начала и до конца этого кровавого путешествия его присутствие было очевидным. Как печально. Даже узнав всю правду, Гарри остаётся в пассивной позиции, всегда выступая в роли молчаливого свидетеля мести Тома за прошлое, кровавых злодеяний, свидетелями которых он становится своими зелёными глазами, и... церемонии прощания с тем, кем он когда-то был. Так что же на самом деле означает его существование? Гарри хотел спросить, и его интересовал только ответ Тома. Что именно я для тебя значу? — Гарри, — прошептал Том его имя, — ты снова сделал неправильный выбор, тебе стоило прислушаться ко мне и немного выпить. — Что? Что в этом вине? — Гарри импульсивно вскочил, локтем опрокинув бокал. Хруст стекла сменился звоном осколков, словно предвещавших зловещую судьбу. Том сказал: —В вине ничего нет, я положил всё лекарство в суп. Тебе нравится этот грибной крем-суп? Я даже добавил в него немного измельчённых гребешков. Еда в его желудке внезапно стала невероятно тяжёлой, и Гарри прикрыл живот, подсознательно представляя, что может выплюнуть суп, если надавит на него. Но лекарства начали действовать; его кожа, мышцы и кости сами по себе стали тяжёлыми, и по всему телу разлилась невыносимая боль. Гарри пришлось откинуться на спинку стула с глухим стуком, как тяжёлому мешку, набитому грязью, и он с трудом удержался за край стола. Том встал, отодвинул мешающие тарелки и с глухим стуком швырнул Гарри на стол, ударив его спиной о дерево. Он не обратил внимания на еду, разлетевшуюся по полу, потому что Гарри был настоящей целью. —Не делай этого — не делай этого со мной!— До этого момента Гарри всё ещё сопротивлялся и без разбора наносил Тому удары ногтями, зубами и всеми частями тела, которые ещё могли двигаться. Но эти действия, как у дикой кошки, защищающей свою территорию, не могли предотвратить роковое разрушение. Том не обращал внимания на незначительные раны, разрывая одежду Гарри, как будто срывал обёртку с рождественского подарка, полный предвкушения и тоски. Одной рукой он мог держать грудь Гарри, который корчился от тупой боли в спине, и оставлять раны на щеках, губах, шее и плечах Гарри бесчисленными поцелуями с зубами. В тот момент, когда в него проник половой орган, душа Гарри покинула его тело, на мгновение заглушив все ощущения боли. Вот почему он так отчётливо услышал, как что-то внутри него разбилось, когда в него проник пенис, мужской фаллос, твёрдый, как молоток, бьющий по стеклу... Оказалось, что это разбилось его сердце. И всё же Том отказывался отпускать эти осколки и, как тиран, жестоко и безжалостно использовал свой член, чтобы снова и снова проникать в плоть Гарри, заставляя мальчика снова и снова балансировать на грани сознания. Почему? Почему ты так меня наказываешь? Гарри пытался закричать, взвыть, как умирающая птица, выплескивая свой гнев, и в идеале эти звуки должны были превратиться в острые лезвия, которые пронзили бы тело его обидчика, как это делал он сам. Однако из-за действия наркотика горло Гарри не могло нормально издавать звуки; оно перестало даже дрожать и могло лишь выдавливать из себя крики, похожие на хныканье и рыдания. Он подозревал, что на самом деле проливает слёзы, но конечности были самыми большими предателями: он не мог даже пошевелить пальцем, не говоря уже о том, чтобы вытереть их. Тот, кто вытирал слёзы Гарри, был тем самым, кто причинял ему боль. Нежными поцелуями, горячими, влажными губами и языком он слизывал горькую воду, которая стекала по его щекам, как мёд, как преданный и близкий любовник. Затем он снова и снова целовал Гарри в щёки губами, на которых оставался горький привкус, и кровь, сочащаяся из некоторых ран, исчезала в поцелуях, словно заживая, но боль оставалась. Какими бы нежными ни были ласки Тома, какими бы грубыми ни были его дальнейшие действия, он превратил стол — стол, за которым Гарри разрезал торт в честь своего шестнадцатилетия, — в алтарь непристойности. И Гарри стал тортом, который вот-вот разрежут в честь разрыва определённой эмоциональной связи. — Гарри, проснись. — Том внезапно перестал двигаться и мягко спросил: — Скажи мне, какое желание на день рождения ты загадал за этим столом? Это был очень, очень острый вопрос. Он заставил Гарри, пребывавшего в замешательстве, пролистать несколько воспоминаний: сладкий, тёплый аромат пирожных с сиропом, поцелуи без боли и крови, первое официальное желание... такое прекрасное, такое сказочное, что в сравнении с тем, что он пережил до сих пор, оно казалось сладкой, лживой ложью. — ... А, — слабо произнёс Гарри, изо всех сил стараясь держать глаза открытыми. Очки давно куда-то делись, и без того размытое зрение стало ещё хуже. Он даже не мог разглядеть лицо Тома, прижавшегося к нему, как будто он был каким-то странным существом. — Я не могу вспомнить... — солгал он. Из-за этой лжи Том поднял ноги Гарри и прижал их к полу, так что его колени оказались на уровне ушей, а член сдавливал сигмовидную*** кишку. Ощущение разрыва связок и смещения внутренних органов было почти невыносимым, и Гарри должен был закричать от ужаса, это было его право, и Том ничем не затыкал ему рот. Но Гарри молчал, и только сбивчивое дыхание доказывало, что он ещё жив. —Всё закончилось? — спрашивал Гарри, не знаю, сколько раз, но никто не мог ему ответить. Возможно, прошли часы, и Гарри потерял всякое представление о времени. Он повернул голову набок, потому что шейные позвонки больше не выдерживали его веса, и в своём туманном, размытом видении Гарри увидел, как Том, снова в полном обмундировании, поднял с пола осколок стекла и прижал его к вздымающемуся горлу. От кожи Гарри исходило холодное режущее ощущение, болевые рецепторы ещё не отключились полностью, и в голове Гарри, опустевшей после изнасилования, продолжали вспыхивать белые огоньки — это инстинкты предупреждали его, что стоящий перед ним мужчина хочет его убить.— "Том пытается меня убить." Гарри задыхался, как будто каждое его дыхание могло стать последним. Стекло скользнуло по переносице, глазам и лбу и, наконец, остановилось на лбу. Медленно, с теплотой Том оставил символ, влажную, свежую молнию, которая пронзила кожу и разум мальчика и с тех пор выжгла его плоть. Пока это причиняло боль, пока это было отчётливо, пока это существовало, Гарри никогда не смог бы забыть, чья это была рука. Боль от порезанной кожи была ничтожной по сравнению с болью от насильственного полового акта, который произошёл всего несколько мгновений назад, и каждый нерв в теле Гарри онемел и притупился от невыносимой боли. По его лбу потекла жидкость горячее слёз и собралась в глубоко запавших глазницах, из-за чего размытое, смутное зрение Гарри внезапно окрасилось в алый цвет. —"Это я истекаю кровью." Гарри, погружённый в густой, сладковато-рыбный запах, не сразу это заметил. Но он не мог сказать, в каком именно месте на его теле это было, потому что ран было слишком много. В какой-то момент мир погас, исчезло всё: свет, звук, ощущения — всё, что было вокруг Гарри. Может, прошёл час? Два часа? Или даже целая ночь? Гарри впал в смертельный ступор. Но он вспомнил, как исчезло из поля его зрения — ах, лицо Тома, расплывшееся в улыбке. Неужели он улыбался? Неважно, в будущем у Гарри будет больше времени, чтобы поразмыслить над этой загадкой. По мере того, как его организм восстанавливался, мозг Гарри медленно освобождался от наркотического воздействия, и тяжесть, давившая на его веки, исчезла. Он приоткрыл глаза, вяло различая этот возвращающийся, незнакомый мир. Ступеньки... табличка на двери... были знакомой картиной, и ему казалось, что он проспал дюжину лет, а теперь, наконец-то очнувшись от долгого сна, лежит один и беспомощный в дверях дома Дурслей. Том вернул его в прошлое. Все подошло к концу. Все вернулось к самому началу. Гарри был уверен, что бежит вперёд, но не догадывался, что мир должен был стать весёлым циклом.