Ночь у водного края

Вода вокруг них плеснула, мягкие волны разбежались кругами, лаская их кожу, а пар поднимался всё выше, клубясь над поверхностью, словно дыхание земли, что пробудилась от долгого сна. Се Лянь смотрел на Хуа Чэна — на его грудь, что поднималась чуть быстрее, на его губы, что приоткрылись, выпуская тихий, почти неуловимый стон, и на его глаз, что горел, как одинокая звезда в ночной мгле, полный желания, что было слишком велико, чтобы скрыть. Его нога двигалась с неспешной уверенностью, пальцы скользили по члену Хуа Чэна, обводя его контуры, словно художник, что ведёт кисть по холсту, дразня головку лёгкими касаниями, что заставляли воду дрожать от его движений. — Тебе ведь это по душе, мой аленький цветочек? — прошептал Се Лянь, и его голос был мягким, как лепесток лотоса, но с острой гранью, что резала тишину, как нож. Он сжал пальцы чуть сильнее, массируя его под водой, и тёплая влага купальни делала всё гладким словно бархат. Хуа Чэн выдохнул — звук был хриплым, низким, как рокот далёкого грома, что катится над горизонтом, и его руки сжали края купальни, пальцы впились в камень, оставляя лёгкие следы напряжения. Его взгляд встретился с глазами Се Ляня — чёрный, почти звериный, но полный первобытной преданности. — Мой принц… — проговорил он, и его голос был как мёд, что стекает по раскалённому камню, тёплый и густой, с лёгкой дрожью, что выдавала его слабость перед этим касанием. — Ты играешь с огнём… и знаешь, как разжечь его во мне. Се Лянь рассмеялся — мелодично, как звон ручья, что бежит по камням, и его нога двинулась смелее, сжимая член Хуа Чэна между пальцами, двигаясь вверх и вниз с лёгким ритмом, что заставлял воду плескаться, словно сердце, что бьётся в груди. Он наклонился чуть ближе, пар обволакивал его лицо, придавая коже мягкое сияние, и его волосы скользнули по плечам, касаясь воды. — Огонь, говоришь, дорогой? — Се Лянь склонил голову, его улыбка стала отчётливее. — Тогда гори для меня, Сань Лан. Гори так, чтобы я чувствовал каждый твой жаркий вздох. Его пальцы сжали сильнее, дразня головку лёгким круговым движением, и Хуа Чэн задохнулся, его бёдра невольно дёрнулись под водой, поднимая волны. Он стиснул зубы, но стон всё равно вырвался — низкий, протяжный, полный муки и наслаждения, что отозвался в груди Се Ляня эхом, что возвращается из глубины пещеры. — Ваше Высочество… — выдохнул Хуа Чэн, и это прозвище было как молитва, что сорвалась с его губ, хрупкая и искренняя, — ты… слишком… ты заставляешь меня терять рассудок. Се Лянь улыбнулся ещё шире, его нога двигалась с искусной точностью, пальцы скользили по всей длине, сжимая и отпуская, дразня его с лёгким нажимом, что был как танец — медленный, но неумолимый, как прилив, что наступает на берег. Се Лянь чувствовал, как Хуа Чэн отзывается — как его дыхание становится тяжелее, как его пальцы вцепились в камень сильнее, как его член пульсирует под его касаниями, горячий и живой, полный желания. Голос Се Ляня был как лёгкий ветер, что играет с лепестками, но с тенью власти, что заставляла Хуа Чэна дрожать. — Тогда теряй его для меня. Покажи, как ты сдаёшься своему нежному господину. Тихие стоны Хуа Чэна вырывались из его горла, как ноты, что срываются с натянутой струны. Се Лянь смотрел на него — на его запрокинутую голову, на его пульсирующую шею, и чувствовал, как его собственное тело откликается, как тепло разливается внизу живота, как его власть над Хуа Чэном становится осязаемой, как мёд, что стекает по губам. — Любимый… — выдохнул Хуа Чэн, дрожащим голосом продолжая что-то выпрашивать — ты… ты слишком хорош… я не выдержу… — Выдержишь, сокровище, — ответил Се Лянь, и его голос стал твёрдым, как сталь. — Ты выдержишь всё, что я захочу тебе дать. И я ещё не закончил с тобой, Сань Лан. Хуа Чэн задохнулся, его тело изогнулось, как натянутый канат, что звенит под пальцами ветра, и из его груди вырвался стон — низкий, шершавый, как звук рога, что зовёт сквозь туман, полный томления и восторга, что разлетелся над купальней, словно птица, выпущенная из клетки. Свет фонарей играл на его коже, высвечивая её бледность, что казалась почти призрачной в этом влажном полумраке. Его голова откинулась назад, обнажая шею, где капли воды скользили, как стеклянные бусины, что катятся по мрамору, и свет фонарей выхватывал его черты — резкие, как вырезанные резцом судьбы, но смягчённые паром, что клубился вокруг, точно дым от жертвенного костра.