Ночь у водного края

Се Лянь смотрел на него, его нога всё ещё ласкала член Хуа Чэна под водой, пальцы сжимали его с лёгким, но непреклонным давлением, словно садовник, что пригибает ветвь, чтобы сорвать плод. Его улыбка была мягкой, но колючей, как шипы розы, что прячутся среди лепестков, и он чувствовал, как его власть над Хуа Чэном расцветает, подобно вину, что настаивается в дубовой бочке — терпкая, густая, пьянящая. Вода вокруг них шепталась, её тёплые волны касались их кожи, как пальцы любовника, что гладят в темноте, и пар поднимался выше, вился над поверхностью, как вуаль, что скрывает тайны от любопытных глаз. — Сань Лан, — прошептал Се Лянь, и его голос был как мякоть персика, что лопается под зубами, сочный, но с твёрдой косточкой внутри, — ты так сладко стонешь для меня. Неужели тебе так нравится, когда я тебя мучаю? Хуа Чэн издал ещё один звук — глубокий, почти утробный, и его руки рванулись вперёд, стремительные, как ястреб, что падает на добычу, схватив ногу Се Ляня с жадной лаской. Вода взметнулась вверх, брызги рассыпались в воздухе, сверкая, как осколки хрусталя, и Се Лянь задохнулся, чувствуя, как его кожа вспыхивает под этими ладонями, горячими, как угли, готовые разгореться под малейшим дуновением. — ...Гэгэ, — прорычал Хуа Чэн, и его голос был как смола, что стекает по коре, вязкий и тёмный, полный страсти, что билась в нём, как зверь в клетке, — ты разрываешь меня на куски… позволь мне вкусить тебя, хоть каплю, пока я ещё держусь. Он поднёс ногу Се Ляня к своим губам, его дыхание обдало кожу, жаркое, как выдох дракона, что охраняет сокровище, и его язык — быстрый, ненасытный, — скользнул по пальцам, смакуя их с медленной, почти ритуальной жадностью. Вода стекала с его губ, капли падали обратно в купальню, звеня, как монеты, что бросают в колодец желаний, и он лизнул снова, от кончиков пальцев до свода стопы, его язык был мягким, но цепким, оставляя за собой влажный след. Се Лянь прикусил губу и посмотрел на Хуа Чэна — на его ресницы, что дрожали, как крылья мотылька, на его губы, что двигались с жадной нежностью, на его напряжённые руки, что держали его ногу, словно хрупкую вазу, что нельзя уронить. — Сань Лан… — выдохнул Се Лянь, его голос треснул как лёд весной, — ты… чересчур дерзок, мой милый. Кто дал тебе право так алчно меня пожирать? Хуа Чэн поднял взгляд, его припухшие, налитые кровью губы поблёскивали от страсти, и он улыбнулся — хитро, словно лис, крадущийся в ночи. — Мой драгоценный принц, — промурлыкал он низким и обволакивающим голосом, — ты разжёг этот голод, но я не останусь нищим у твоего стола. Позволь мне пировать… пока ты не решишь, что я насытился. Он наклонился снова, его язык скользнул по лодыжке Се Ляня, медленно, смакуя её вкус. Его губы сомкнулись вокруг пальцев, втягивая их с лёгким давлением. Хуа Чэн начал с большого пальца — его язык лизнул кончик, влажный и тёплый, обводя его мучительной медленной, словно пробуя спелый фрукт. Он втянул палец глубже в рот, губы плотно обхватили его, и язык заскользил по подушечке, дразня её быстрыми, короткими касаниями, прежде чем прижаться сильнее, лаская снизу с влажным звуком. Се Лянь выдохнул, его пальцы на руках сжались в кулаки, а ноги напряглись от этой откровенной ласки. Затем Хуа Чэн перешёл к указательному — он выпустил большой палец с тихим чмоканьем, оставив его блестящим от слюны, и его губы тут же сомкнулись вокруг следующего, втягивая его с голодным нажимом. Язык обвил его, скользнул по бокам, дразня кожу между пальцами, и он слегка прикусил кончик, не больно, а так, чтобы Се Лянь почувствовал лёгкий укол, что заставил его пискнуть а дырочку под водой — сжаться от желания. Хуа Чэн стонал тихо, почти неслышно, наслаждаясь каждым движением. Средний палец получил ещё больше внимания — Хуа Чэн втянул его целиком, его язык прошёлся по всей длине, лаская снизу, как будто вылизывая каплю мёда, что стекает по ложке, и его губы сжались вокруг основания, посасывая с лёгким ритмом. Безымянный палец был следующим — Хуа Чэн лизнул его кончик, затем втянул глубже, его язык обвил его, двигаясь кругами, дразня кожу, что была мягкой и горячей от воды, и он слегка прижал его к нёбу, посасывая с жадностью, что была почти непристойной. Слюна капала с его губ, смешиваясь с водой, что стекала по стопе Се Ляня, и он выдохнул, его голос был хриплым, полным муки: — Мой сладкий… ты… ты слишком вкусный… Мизинец Хуа Чэн взял последним, но не менее жадно — он облизал его медленно, от основания до кончика, его язык прошёлся по каждой складке, смакуя её, как последний глоток вина, что задерживают на языке, и затем втянул его в рот, сжимая губами с лёгким давлением, что было как финальный аккорд в мелодии страсти. Он посасывал его, дразня языком, пока Се Лянь не задрожал сильнее, его дыхание сбилось окончательно, превратившись в громкий стон. — Ты… слишком смел, дорогой, — прошептал Се Лянь, чем заставил Хуа Чэна замереть на миг, как зверь, что прислушивается к шагам охотника. — Но я всё ещё царь этой ночи. Поклоняйся мне… и не забывай, кому ты служишь. Он мягко потянул ногу, вынуждая Хуа Чэна отпустить её, и тот подчинился — с лёгким ворчанием, но его взгляд остался голодным.