Ночь у водного края

Хуа Чэн стонал под его ногой, его голос был низким, хриплым, дрожащим от напряжения, и Се Лянь чувствовал, как его собственное тело откликается, но он хотел большего — не просто дразнить, а взять, полностью, до конца. — Достаточно, Сань Лан, — сказал он, и его голос был мягким, но твёрдым, с лёгкой насмешкой, что сквозила между слов. — Ты слишком хорошо вылизал меня, мой аленький цветочек. Теперь я хочу тебя по-настоящему. Се Лянь поднялся, его движения были плавными, уверенными, и он шагнул к бортику купальни, где лежал мягкий шёлк, сложенный в стороне. Его волосы, влажные от пара, липли к спине, капли стекали по коже, но он не обращал на это внимания. Он схватил Хуа Чэна за запястье, потянул его вверх, и тот подчинился — его тело было напряжённым, готовым, но послушным под взглядом Се Ляня. — Ложись, дорогой, — приказал Се Лянь, и его тон стал чуть резче. — Я хочу видеть тебя подо мной. Хуа Чэн посмотрел на него словно впервые, его глаз горел тёмным огнём, но он не спорил. Он откинулся на бортик, шёлк мягко смялся под его спиной, защищая кожу от холодного камня. Его грудь вздымалась быстро, член стоял колом, блестящий от воды, и он выдохнул, когда Се Лянь наклонился к нему, его руки упёрлись в бортик по обе стороны от его головы. — Гэгэ… — начал Хуа Чэн, звук сквозил дрожью, но Се Лянь прервал его, приложив палец к его губам. — Тихо, мой милый демон, — шепнул он, и его губы изогнулись в улыбке. — Ты будешь говорить, когда я позволю. А сейчас… смотри. Он потянулся к маленькому флакону с маслом, что стоял рядом — тёмное стекло блестело в свете огней, — и открыл его одним движением. Запах жасмина и сандала разлился в воздухе, сладкий и тяжёлый. Се Лянь налил масло на пальцы, его движения были медленными, почти театральными, и он смотрел на Хуа Чэна, не отрывая глаз, пока его рука скользнула вниз, к своему телу. Он раздвинул ноги, стоя над Хуа Чэном, и его пальцы нашли свою дырочку, тёплую и уже еле влажную от воды. Он ввёл один палец, затем второй, растягивая себя с лёгким стоном, что сорвался с его губ, тихим, но полным удовольствия. — Чувствуешь, Сань Лан? — прошептал он с лёгкой хрипотцой, что пробивалась сквозь слова. — Это всё лишь для тебя. Хочу, чтобы ты смотрел, как я готовлюсь… чтобы ты знал, как я стараюсь. Хуа Чэн был готов потерять дар речи, его руки сжали шёлк под собой, пальцы впились в ткань, и он смотрел — широко открытым глазом, полным отчаяния. Его член дёрнулся, капли влаги стекали с него, и он выдохнул, почти простонал: — Ваше Высочество… вы… ты слишком… я не могу больше ждать, любимый… Се Лянь улыбнулся шире, его пальцы задвигались быстрее, растягивая себя, масло делало всё очень скользким, и он чувствовал, как его тело отвечает взаимностью — жар нарастал, дырочка сжималась вокруг пальцев, готовая принять больше. Он убрал руку, наклонился к Хуа Чэну, его губы оказались так близко, что их дыхание слилось воедино. — Тогда не жди. Я возьму тебя сейчас… и ты будешь только мой, Сань Лан. Он опустился, медленно, его колени упёрлись в шёлк по обе стороны от бёдер Хуа Чэна, и он направил его член к себе, чувствуя, как головка касается его дырочки. Он сел на него, сначала осторожно, позволяя маслу облегчить вход, а затем глубже, с громким стоном, что вырвался из его горла, когда Хуа Чэн заполнил его целиком. Его руки легли на грудь Хуа Чэна, пальцы сжали кожу, и он начал двигаться — медленно, смакуя каждый толчок, каждый вздох, что срывался с губ его возлюбленного. — Чувствуешь, дорогой? — прошептал Се Лянь, голосом полным власти и желания, что горело в нём. — Ощущаешь, как я завладеваю тобой, Сань Лан? Ты мой целиком… и я буду держать тебя, пока не выпью каждый твой стон до последней капли. Хуа Чэн застонал, его руки рванулись к бёдрам Се Ляня, сжимая их с такой силой, что могли остаться следы, и его тело выгнулось, встречаясь с каждым движением. Его глаз был полон огня, губы дрожали, и он выдохнул, почти прорычал: — Любовь моя… ты… ты такой узкий, ах, гэгэ... ты раздираешь меня на части… я весь твой… делай со мной, что хочешь. Се Лянь наклонился ближе, его губы коснулись уха Хуа Чэна нежно поцеловав, и он сладко прошептал: — О, я возьму, Сань Лан. Я возьму каждый твой вздох…каждый твой взгляд, и эта ночь будет еще очень долгой. Он ускорил движения, его бёдра двигались быстрее, жар стал почти невыносимым, и купальня наполнилась звуками страсти — плеском воды, их стонами, скрипом шёлка под телом Хуа Чэна. Се Лянь чувствовал, как Хуа Чэн дрожит под ним, как его член пульсирует внутри готовый вот-вот излиться. Се Лянь сжал его грудь сильнее, что кожа побелела под пальцами, и он толкнулся ещё раз, глубоко, чувствуя, как Хуа Чэн кончает — горячая струя заполнила его, вытекающая наружу, стекая по бёдрам на шёлк. Хуа Чэн задрожал, его стон был громким, почти криком, и это подтолкнуло Се Ляня к краю — он кончил следом, сперма брызнула на живот Хуа Чэна, смешиваясь с водой и потом. Они замерли, дыхание было тяжёлым, прерывистым, Се Лянь опустился на грудь Хуа Чэна, его тело расслабилось, руки мягко легли на плечи, пальцы медленно скользнули по влажной коже, оставляя лёгкий след. Его губы прижались к шее Хуа Чэна, жаркие и влажные, и он слегка прикусил её, втягивая кожу с тихим звуком, оставляя алый засос — яркий, как память об их вечере, где роли сменились, а страсть стала их царством. Хуа Чэн выдохнул, его руки обняли Се Ляня, притягивая ближе, и он улыбнулся, едва заметно, с любовью, что светилась в его единственном глазу. — Мой нежный господин… — прошептал он, голос был хриплым, уставшим, но полным тепла. — Ты забрал всё, что у меня было… Се Лянь тихо рассмеялся, его губы скользнули по засосу ещё раз, оставляя лёгкий поцелуй