растасканный ветром и домыслами черновик, непостоянство целей и тяжелый вздох.

всё становится абсолютно незначительным, проблемы будто уменьшаются, как вода через незасорённый слив за считанные секунды, стоит госсену усесться поперёк эймоновских бёдер и вальяжно вытянуться рукой по плечам. ещё мгновение и он лезет в пять пальцев в пепельные патлы, ерошит прилизанную укладку на затылке и тянется с длинным горячим вздохом носом за ухо. госсен прекрасно знает: на него смотрят не менее пяти пар глаз, некоторые с ненавистью, некоторые с завистью, некоторые — с отсутствием всякого интереса к происходящему, и, если быть честным, госсен наслаждался абсолютно каждым. наслаждался моментами, когда целенаправленно позорил брата, срывал совещания, нарушал всевозможные границы дозволенного и ломал пополам семейные уставы. госсен шатал во все стороны это разросшееся семейное древо, шатал у основания, шатал каждую ветку и мял под пяткой каждый плод с таким удовольствием, на которое даже сложно придумать сравнение. — благодарю за сведения, я разберусь с этим в ближайшее время. — у эймона даже голос не дрогнул, ни намёка на раздражение, на банальное удивление, будто госсен ежедневно вот так врывается во время собрания местных чиновников, чтобы посопеть братским извращением в шею. — всю документацию, будьте любезны, оставить на столе, ровно там, где каждый из вас сидел, о своих решениях и уведомлю лично каждого. эймон мягко вскидывается свободной от расслабленных объятий рукой, тыльной стороной ладони вверх, чётко дав понять, что уже пора закрыть высокую дверь за последним представителем власти и оставить паксли в покое. минута тянется долго, в процессе эймон успевает зацепить бокал с водой и осушить его аккуратно до последней капли, не то из рвения подчеркнуть будничность происходящего, не то из слишком нетипичной модели поведения, совсем не будничной. — объяснись, будь так любезен. госсен только втирается ядовитой улыбкой в изгиб шеи и откидывается назад, на придерживающую под лопатками руку, отсвечивая абсолютным удовлетворением собой и сложившейся ситуацией. — скучно, — тянет, бессовестный, и толкается штангой в собственные зубы с противным звуком, растягивая и губы, и границы эймоновского терпения бесконечной чередой импульсивных выходок без возможности составить хотя бы намёк на последовательность и мотивы. — не делай так больше, — просит и прекрасно знает, что для госсена это выглядит как призывом сделать все наоборот в десятикратном объёме. знает, что это повторится и ещё, и ещё, и ещё сотню раз. госсен только кивает и снова растягивает губы в улыбке, чтобы размазать свой оскал в поцелуе, стукнуться штангой уже об эймоновские зубы и требовательно царапнуть нёбо. эймон длинно втягивает воздух и не менее требовательно перекидывает ноги госсена в адекватное расположение, так, чтобы лицом к лицу, подтягивает под бедра ближе и зажимает в тиски — поперёк спины, поперёк поясницы, залезая ладонью на затылок и принципиальным доминированием. госсен гортанно рычит, сглатывает гулко и опускает веки, цепляясь укусом за нижнюю губу, по-зверски цепляясь за язык, вылизывая вдоль, до самого корня, и длинно-крупной вздрагивает, когда широкая ладонь брата плотно обхватывает шею сзади, давит под ухом и фиксирует. госсен сдаёт позиции. госсен послушно распахивает губы шире.