Театр души

Утро наступило слишком быстро. Ваня открыл глаза и первым делом почувствовал – что-то не так. В комнате было тихо, слишком тихо. Он потянулся, перевернулся на другой бок… и только тогда заметил, что постель Саши пуста. Пущин сел на кровати, сжав пальцами край одеяла. Пушкина не было – и это неприятное осознание царапнуло его сильнее, чем хотелось бы. Саша всегда будил его, громко, настойчиво, с бесконечными разговорами ни о чём. А сегодня — ничего. «Злой, конечно. И правильно», — подумал Ваня, сердито взъерошив волосы. Всю ночь он не мог уснуть. Его мучили мысли о той записке, о том, что кто-то знает. А ещё – Пушкин. Его взгляд, полный обиды, и холодная, отстранённая усмешка. «Я идиот», – с горечью признал Пущин. Саша не заслуживал такого. Ему и так приходилось сложнее – он был более смелым, более свободным, готовым бросить вызов всему миру ради того, что чувствовал. А Ваня… Ваня всегда боялся. Но неужели страх важнее него? Важнее их? Он тяжело вздохнул, вставая. — Надо найти его… и поговорить. Решение далось нелегко, но теперь Пущин уже не сомневался: он не мог потерять Сашу из-за своей трусости. *** По всему лицею царила суета — ведь вечером должен был состояться бал. В коридорах хлопотали слуги, кто-то громко обсуждал наряды и предстоящий приход дам. Ожидание витало в воздухе, как обещание праздника. Но Ваню это не волновало. Его взгляд метался по толпе, в поисках одной единственной фигуры. В библиотеке – пусто. В столовой – тоже. Когда он спустился в главный холл, Пушкин нашёлся – конечно же, в самом центре внимания. Он стоял у лестницы, окружённый несколькими лицеистами, с лёгкой улыбкой на губах. Что бы ни происходило ночью, сейчас Саша выглядел совершенно беззаботно. Он шутил, жестикулировал, и Пущин видел, как один из ребят чуть не упал со смеху от какой-то его колкости. Ваня остановился на середине лестницы, не зная, как подойти. В этот момент Пушкин поднял глаза и встретился с его взглядом. И Ваня почти физически почувствовал, как между ними натянулась невидимая нить. Но вместо того чтобы улыбнуться или сделать шаг навстречу, Саша лишь чуть приподнял бровь – холодно, насмешливо – и отвернулся, продолжая разговор. Пущин почувствовал, как в груди что-то сжалось. «Ты заслужил», – напомнил себе голос в голове. Но легче от этого не стало. Он сжал кулаки, решив: Я всё равно с тобой поговорю. Даже если ты не хочешь меня видеть. И с этими мыслями Ваня шагнул вперёд. Иван сделал глубокий вдох и подошёл к группе лицеистов, стараясь казаться как можно спокойнее. — Здравствуйте, господа, — бросил он, заставляя себя улыбнуться, хотя сердце неприятно сжалось. — О чём таком весёлом тут болтаете? Ребята переглянулись и засмеялись. Один из них, высокий и русоволосый, по фамилии Верещагин, с усмешкой хлопнул Пущина по плечу. — Да вот, слушаем, как Пушкин строит очень амбициозные планы на вечер, — хмыкнул он. — Планы? — переспросил Иван, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Ну да! — подхватил другой, Левицкий, почти захлёбываясь от смеха. — Саша тут рассуждает, что если повезёт, бал на этом не закончится… — Ага, — весело добавил Верещагин. — И кто-то из дам может закончить ночь в его спальне. Правда, Пушкин? — Ну, я не виноват, что девушки не могут устоять перед моим обаянием, — лениво протянул Саша, небрежно облокотившись на перила. На губах у него играла самодовольная улыбка — именно та, которая могла свести Ваню с ума. Все снова рассмеялись, а Пущин почувствовал, как внутри закипает злость. — Может, и ты, Пущин, кого-нибудь уведёшь? – подмигнул Верещагин. — Вряд ли, — отозвался Саша с явной насмешкой в голосе, — наш Ваня слишком скромен для таких подвигов. Иван почувствовал, как кровь приливает к лицу. — А ты, вижу, совсем не скромен, — сухо бросил он, встречаясь взглядом с Пушкиным. — Не все ж такими святошами быть, как ты, — парировал тот, и в его тоне явно звучала язвительность. Пущин стиснул зубы. Он пришёл, чтобы извиниться, а не… это. — Знаешь, Пушкин, — резко сказал он, — надеюсь, твоя болтовня хоть раз окажется не пустыми словами. На мгновение на лице Саши мелькнуло что-то — будто он не ожидал удара — но уже в следующую секунду он снова улыбнулся. Только на этот раз холодно и вызывающе. — Не переживай, Ваня, — произнёс он, — когда-нибудь и ты поймёшь, что такое не пустые слова. Ваня уже не слушал. Сердце колотилось так громко, что заглушало все голоса. Он развернулся и ушёл, не оглядываясь. Иван шагал по пустому коридору, пытаясь успокоиться, но с каждым шагом внутри всё больше закипала злость. Слова Пушкина звенели в ушах, будто их повторяли снова и снова: "Святоша", "слишком скромен" — да как он смеет? Разве он сам не знает, почему Ваня не может вот так легко флиртовать, шутить, отпускать двусмысленные намёки? Разве он не понимает, что для него всё это не игра? «Когда-нибудь и ты поймёшь, что такое не пустые слова». Пущин сжал кулаки. Он пришёл, чтобы извиниться, чтобы всё исправить, но вместо этого получил этот насмешливый, колючий ответ. И самое ужасное — он даже не мог сказать, что именно задело его больше: сама мысль, что Пушкин после бала действительно может увести кого-то в их спальню, или то, как легко и весело он об этом говорил. Иван невольно представил это. Представил, как Саша улыбается ей, склоняется ближе, шепчет что-то дерзкое, смешное, заставляя её смеяться. Как проводит пальцами по её волосам, касается губами её шеи, точно так же, как… Нет. Пущин сжал зубы и тряхнул головой, пытаясь вытряхнуть эти мерзкие, жгучие мысли. Но они возвращались. Саша — его Саша — в их комнате, на его кровати, рядом с другой. Саша целует её, гладит, шепчет что-то тихим, ласковым голосом. И эта картина жгла изнутри хуже огня. Пущин вдруг понял, что стоит, стиснув кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Что с ним, чёрт возьми, не так? Почему от одной этой мысли у него внутри всё бурлит так, словно он готов взорваться? "Неужели он правда этого хочет?" — в голове всё путалось. Только вчера они лежали рядом, тёплые, близкие, и казалось, что ничего важнее их двоих не существует. А теперь… Теперь Саша с такой лёгкостью говорит, что проведёт ночь с какой-то девушкой, как будто всё, что между ними было, ничего не значит. А может, так и есть? Иван резко остановился, чувствуя, как грудь сдавило тяжёлое, неприятное чувство. Если Пушкин мог вот так шутить — может, для него всё это действительно было просто… игрой? "А что, если для него я – просто забава?" Эта мысль кольнула так больно, что он стиснул зубы, заставляя себя дышать ровнее. Но ничего не помогало. В висках стучало одно: "В его спальне… с другой…" Иван шагнул к окну и, опершись ладонями на холодный подоконник, закрыл глаза. Он должен был не злиться, не ревновать — но откуда тогда это жгучее, удушающее чувство в груди? "Если он правда этого хочет — пусть," — упрямо подумал Пущин. "Мне-то какое дело?" Только вот от этой мысли легче не становилось. Весь день прошёл, как в тумане. Пушкин исчез — не в буквальном смысле, конечно, но с того самого утра Иван его почти не видел. Обычно Саша везде совал свой нос: за завтраком, на занятиях, даже когда Пущин просил оставить его в покое. А сегодня – тишина. Ни насмешек, ни шуточек, ни бесконечного болтовни. Ивану стоило бы радоваться. Он сам хотел этого – не видеть его, не слышать. После того, что Пушкин сказал, ему не хотелось даже находиться рядом. Но, чёрт возьми, почему же было так пусто без его голоса? На обеде Саша не сел рядом – выбрал место через два стола. Ваня мельком бросил на него взгляд: тот как ни в чём не бывало говорил с другими, смеялся, шутил. Словно ничего не произошло. Словно вчера они не засыпали рядом, обнявшись. "Вот и хорошо," – сердито подумал Пущин, разрезая мясо так, будто оно было виновато во всех его бедах. "Пусть общается с кем хочет. Мне-то какое дело?" Но чем больше он пытался себя убедить, тем хуже становилось. — Ты чего сегодня такой мрачный? – спросил Липранди, подсаживаясь к нему с подносом. – Не заболел, надеюсь? А то вдруг на балу без тебя скучно будет. — Я в порядке, – буркнул Иван, не поднимая головы. Липранди пожал плечами и больше ничего не сказал. Ваня мельком взглянул на Сашу снова – тот как раз что-то с жаром рассказывал, размахивая руками, и вся его компания смеялась в голос. Без него. "Ну и прекрасно," – сжал он кулаки под столом. "Вот так и надо." Но даже когда занятия закончились и наступил долгожданный свободный вечер, легче не стало. Он ожидал, что Пушкин появится в их комнате, как обычно – с ворохом слов, смехом, может, даже с новой насмешкой. Но тот не пришёл. Часы тянулись мучительно медленно. Ваня открыл книгу, но не прочёл и двух страниц – мысли упорно возвращались к Саше. "И чего я вообще завёлся? Пусть делает, что хочет." И всё же где-то глубоко внутри что-то неприятно скребло: "Почему он даже не попытался заговорить со мной?" Вечер подступал быстро — слишком быстро для Ивана. Всё, что он хотел, — остаться в своей комнате и не высовываться, но какая-то упрямая часть его всё-таки толкала пойти на бал. Может, чтобы найти Сашу. Может, чтобы… **убедиться, что ему всё равно**. Он медленно застёгивал мундир, поправлял воротник и в который раз думал, что лучше бы он поехал домой. Но нет, он остался. Из-за него. В коридорах уже было оживлённо — лицеисты бегали туда-сюда, кто-то поправлял форму, кто-то спешно причёсывался. У большинства на лицах читалось волнение: не каждый день в лицей приезжают девушки. Пущин спустился вниз, к залу, где уже слышалась музыка. Мягкий свет свечей отражался на начищенных полах, запах хвои смешивался с ароматами горячего пунша и сладостей. Лицеисты толпились у входа, оживлённо обсуждая, когда же появятся гостьи. И вот — двери распахнулись. Девушки вошли легкою процессией, как в сказке. Некоторые скромно потупили взоры, другие, напротив, оглядывались с интересом, явно наслаждаясь вниманием. Они были совсем не похожи на тех, с кем лицеисты проводили свои дни. Белые и пастельные платья, аккуратные локоны, лёгкие румянцы на щеках — они казались хрупкими, как фарфоровые фигурки. Одна из девушек — высокая, с тёмными волосами, уложенными в пучок, — шла с гордой осанкой, слегка приподняв подбородок. Другая, светловолосая и живая, чуть позади, с трудом сдерживала улыбку, украдкой поглядывая на лицеистов. — Ну, началось, – пробормотал себе под нос Иван, сдерживая тяжёлый вздох. Смех и перешёптывания наполнили зал, пока девушки рассаживались. Музыка сменилась на лёгкую, танцевальную. Малиновский, стоя у возвышения, произнёс короткую речь о чести, традициях и радости праздника, но Пущин почти не слушал. Его взгляд сам собой скользнул по залу, пока не нашёл того, кого он не хотел искать. Саша. Тот стоял в окружении знакомых — раскрасневшийся, улыбчивый. И, разумеется, уже вовсю беседовал с одной из девушек. Светловолосой. Она смеялась, чуть касаясь его руки веером. А он… он, конечно же, отвечал ей с обычным блеском в глазах, с этой его несносной улыбкой, которая обычно была только для него. У Ивана сжалось горло. "Зачем я вообще сюда пришёл?"– пронеслось в голове. — Пущин! — кто-то хлопнул его по плечу, и он вздрогнул. Это был Липранди, который выглядел так, словно уже половину бала провёл за пуншем. — Чего такой мрачный? Смотри, какая прелесть! – Он кивнул на девушку с рыжеватыми кудрями, что стояла чуть в стороне. — Пойдём, представлю, не стой как истукан! — Не хочу. — Ах, вот как… – Липранди прищурился. — Ну-ну, как скажешь. Иван снова взглянул на Сашу. Он теперь танцевал с той самой светловолосой девушкой. Танцевал легко, с изяществом, и улыбался так, как будто весь мир принадлежал ему одному. "Так легко забыть обо мне?" Пущин сжал кулаки и отвернулся. Он не собирался давать этому ни шанса разорвать его изнутри. Вечер шёл своим чередом — музыка, смех и звон бокалов наполняли зал, создавая атмосферу лёгкости и праздника. Лицеисты постепенно освоились и больше не топтались по углам, а девушки, разрумянившиеся и оживлённые, с любопытством рассматривали молодых людей. И, конечно, в центре внимания был Пушкин. Он расположился за одним из столов, окружённый девушками, и, как всегда, держал публику в своей власти. Саша читал стихи — сначала что-то изящное, лёгкое, затем с ехидцей перешёл к сатирическим строчкам, высмеивающим порядки лицея. Девушки смеялись так, что прикрывали рты веерами, едва сдерживая восторг. — Ах, Александр Сергеевич, и где же вы находите такие слова? — протянула та самая светловолосая девушка, с которой он танцевал. Она смотрела на него с восхищением, её голубые глаза блестели от удовольствия. — Что поделаешь, мадемуазель, — Саша ухмыльнулся, подаваясь к ней чуть ближе. — Моя муза — особа капризная, но ради таких чарующих слушательниц она готова трудиться без устали. Девушки захихикали, и одна из них, та, что сидела ближе всех, шутливо хлопнула его веером по руке. — Ах, если бы все поэты были столь очаровательны, я бы читала стихи без устали! — Не сомневаюсь, — усмехнулся Пушкин, отбросив чёрный локон с лица. Пущин молча наблюдал за этим спектаклем из другого конца зала. Он пытался убедить себя, что ему всё равно, что это просто бал и просто Саша, который всегда должен быть в центре внимания. Но не получалось. Каждый раз, когда девушка смеялась над его словами, что-то болезненно сжималось внутри. Саша не просто развлекал — он флиртовал. Легко, непринуждённо, так, будто не было того, что происходило между ними. "И зачем я вообще пришёл?" — снова пронеслось в голове. — Пущин, да хватит хмуриться, — Липранди снова оказался рядом, держа в руках бокал с пуншем. — Иди, разгонишь там его паству. — Не собираюсь, — буркнул Иван, отводя взгляд. — Ну, как хочешь. Но если ещё чуть-чуть подождёшь, Саша и вовсе уведёт всех девиц. Нам и пары не достанется! — Пусть делает, что хочет, — срываясь, ответил Пущин и отошёл к окну, стараясь не смотреть на то, как Саша наклоняется к девушке, чтобы что-то прошептать ей на ухо. "Греет не только словом..." Эта проклятая записка до сих пор жгла его сознание. А Пушкин… Пушкин сиял. Всё внимание было его, и, казалось, он чувствовал себя в своей стихии — непринуждённый, блестящий, остроумный. И совсем не такой, каким он был с Иваном, в тихих коридорах, в их общей комнате, в те моменты, когда никого не было рядом. Ивану надоело. Надоело сидеть в углу и наблюдать, как Пушкин блистает, окружённый восхищёнными девушками. Если Саша мог развлекаться и флиртовать направо и налево — почему он не может сделать то же самое? С этой мыслью он выпрямился и решительно направился к группе девушек, которые сидели немного поодаль от шумного центра, обсуждая что-то между собой. Его взгляд тут же зацепился за рыжеволосую особу, чьи кудри сияли в свете праздничных свечей. Её смех был звонким, а глаза — любопытными и немного лукавыми. — Мадемуазель, не позволите ли мне составить вам компанию? — произнёс он, наклонив голову чуть в сторону и изобразив на лице самую обаятельную улыбку. Девушка подняла на него взгляд и улыбнулась в ответ — шире, чем он ожидал. — Если вы обещаете не быть скучным, — с легкой дерзостью ответила она. — Я не умею быть скучным, — с притворной серьёзностью заявил Пущин, усаживаясь рядом и чуть наклоняясь к ней. — Особенно в обществе столь очаровательной собеседницы. Она рассмеялась и поправила выбившийся локон, явно довольная вниманием. — И как мне понимать ваши слова, сударь? Вы, должно быть, всегда так галантны, или я — особый случай? — Я бы сказал, что вы исключение из всех правил, — Иван почувствовал, как азарт захватывает его. Он не собирался отставать от Пушкина. Он говорил уверенно и с лёгкой усмешкой, бросая шутки и комплименты, и скоро рыжеволосая девушка уже смотрела на него с явным интересом. Она чуть придвинулась ближе, а её рука как бы случайно коснулась его предплечья. — И давно ли в лицее обучают такому искусству, как очаровывать дам? — она кокетливо прищурилась. — Исключительно по собственной инициативе, — усмехнулся Иван. — Впрочем, для особ, достойных этого, я готов совершенствоваться. Она снова рассмеялась, и его рука, почти неосознанно, скользнула к её запястью, задержавшись на несколько мгновений. Он мог бы наслаждаться этим моментом, если бы не чувствовал на себе чей-то взгляд. Пущин чуть повернул голову и встретился глазами с Пушкиным. Саша сидел, откинувшись на спинку стула, и, казалось, слушал чей-то рассказ, но взгляд его был прикован именно к Ивану. И этот взгляд… был не добрым. Ваня почувствовал, как внутри что-то сжалось, но он лишь улыбнулся ещё шире, склонившись ближе к своей рыжеволосой собеседнице. "Твоя игра, Пушкин. Давай посмотрим, как тебе это понравится." Иван не помнил, когда в последний раз так старался понравиться кому-то. Он очаровывал рыжеволосую незнакомку с завидным усердием — рассказывал забавные истории, отпускал тонкие комплименты, и та, очевидно, была им довольна. Её глаза блестели, а губы постоянно были изогнуты в лёгкой улыбке. — А вы, сударь, не только остроумны, но и весьма галантны, — произнесла она, чуть склонив голову. — Я стараюсь произвести впечатление, — с лёгким поклоном ответил Иван, протягивая руку. — Позвольте пригласить вас на танец? — С удовольствием, — сказала она, вкладывая свою руку в его. Пущин повёл её к центру зала, и в этот момент, когда он проходил мимо компании Пушкина, до его слуха донеслись слова: — Вот это Пущин себе красавицу отхватил! Мне кажется, или я слышу, как плачет Данзас? "Конечно, Саша…" — с раздражением подумал Иван, но не позволил себе замедлить шаг. "Ну что ж, пусть посмотрит," — упрямо решил Пущин, сжимая талию своей партнёрши чуть крепче, чем требовалось. Музыка заиграла, и они закружились по залу. Иван почти не слушал свою партнёршу, машинально отвечая на её вопросы. Все его мысли были прикованы к одному человеку, который, как назло, тоже, кажется, не мог отвести от него взгляд. Музыка мягко заполнила зал, и пары начали плавно кружиться в танце. Иван уверенно повёл свою рыжеволосую партнёршу, и та с лёгкой улыбкой последовала за ним, позволяя направлять её движения. — Вы танцуете удивительно, — мягко сказала она, подняв на него ясные глаза. — Неужели это приходит само, или вы просто часто разбиваете сердца? — Что вы, — с лёгкой усмешкой ответил Пущин, чуть сильнее сжимая её руку. — Я всего лишь стараюсь не наступить вам на ноги. Она рассмеялась, и её смех прозвенел так же мягко, как музыка. Однако вскоре Иван заметил, что она начала приближаться к нему с каждым поворотом — чуть ближе, чем того требовали правила. Её рука, лежащая на его плече, будто невзначай скользнула к шее, а дыхание стало почти осязаемым у его щеки. — Вы не находите, что в зале душновато? — спросила она, прижимаясь к нему чуть крепче, чем следовало. Иван скользнул взглядом по комнате — и, конечно же, наткнулся на Пушкина. Саша сидел в компании, но больше не шутил и не рассказывал стихов. Его взгляд остановился на них — пристальный, напряжённый, почти обжигающий. "Видишь ли ты, Саша?" — с вызовом подумал Пущин и нарочно прижал девушку чуть ближе к себе, ведя её в следующем повороте. — А вы всегда так молчаливы? — с притворной обидой спросила она, наклоняя голову и слегка касаясь губами его уха. — Простите, задумался, — ответил Иван, не слишком стараясь скрыть своё рассеянное настроение. — Надеюсь, не о другой? — её голос звучал игриво, но в глазах мелькнуло что-то большее — желание завладеть его вниманием целиком. Иван лишь улыбнулся в ответ, но его мысли по-прежнему были не с ней. Чем ближе она придвигалась, тем сильнее в груди нарастало необъяснимое раздражение. Это была игра — и Пущин знал, что начал её сам. Но почему же было так трудно наслаждаться победой, когда из-за него, вероятно, весь вечер страдал тот, кого он действительно хотел видеть рядом? — Если здесь так душно, может, выйдем на балкон? — предложил Пущин, стараясь говорить мягко, но внутри чувствуя странное напряжение. — Ах, вы такой внимательный, Иван Иванович, — девушка кокетливо улыбнулась и, чуть наклонив голову, позволила ему подать ей руку. Иван повёл её через зал, чувствуя на себе взгляд Пушкина. Он не обернулся, но знал — Саша смотрит. И, кажется, в этот момент ему хотелось заставить Пушкина сойти с ума от ревности. Свежий зимний воздух приятно охладил разгорячённые лица, когда они вышли на балкон. Снег мягко падал на покрытую инеем балюстраду, и вдали мерцали огни, освещавшие двор. Девушка вздохнула и приблизилась к Ивану чуть ближе, чем требовали приличия. — Здесь куда лучше, — она провела пальцем по краю перил, — и… гораздо спокойнее. Иван молчал, позволяя ей говорить, но едва ли слушал. Его мысли упрямо возвращались к Саше — к тому, как Пушкин смеялся с дамами, как читал стихи, как беззаботно принимал внимание других. "Если ему всё равно, почему мне не может быть так же?" — раздражённо подумал он. — О чём задумались? — её голос прозвучал мягко, и Пущин почувствовал, как она касается его руки, взгляд её был откровенно приглашением. Он чуть наклонился к ней — ровно настолько, чтобы заставить сердце девушки биться чаще, — но вдруг заметил движение в дверях. Пушкин. Саша стоял в тени, скрестив руки на груди, и его лицо было почти непроницаемым. Только глаза — эти чёртовы глаза — светились смесью гнева и чего-то ещё. На мгновение их взгляды встретились, и что-то между ними натянулось так сильно, что, казалось, ещё чуть-чуть — и порвётся. — Иван Иванович… — девушка тихо произнесла его имя, и он понял, что она ждёт, когда он скажет или сделает что-то. Но всё, что хотел сделать Иван, — это бросить её здесь и подойти к Саше. Схватить его за лацканы и заставить перестать мучить его этим взглядом. Иван наклонился к девушке, чувствуя её дыхание, её легкое прикосновение к плечу, когда она чуть наклонилась в его сторону. Он закрыл глаза, и их губы встретились. Всё, что он ощущал — нежный аромат её духов, шелест ткани её платья, лёгкий налёт тепла от её тела. Он почувствовал её мягкие губы, но это не было тем, чего он ждал. Всё в этом поцелуе казалось правильным, но в то же время — пустым. Механическим. "Это не то" — эта мысль пронеслась в голове Ивана с таким отчаянием, что его сердце едва не пропустило удар. Он пытался сконцентрироваться на этом моменте, на этой девушке, на её теплоте, на том, что сейчас было не так уж плохо, и всё-таки — чего-то не хватало. В его голове возник образ другого поцелуя, совсем другого. Саша. В его глазах всегда было что-то особенное, что-то, что заставляло Ивана терять контроль. Он вспомнил, как Пушкин смеялся, как обнимал его, как смотрел на него с тем необычным взглядом, который он не мог объяснить, но который заставлял сердце Ивана сжиматься. И вот сейчас, целуя эту девушку, Иван понял, что он не может чувствовать этого с ней. Это не было тем острым, сумасшедшим волнением, которое возникало в его груди каждый раз, когда он был рядом с Сашей. Он был с ней, но мысли унесли его совсем в другое место, в другое время, где всё было совершенно другим, где всё казалось настоящим. Саша. Он подумал о том, как легко было поцеловать его — этот первый поцелуй, неосознанно быстрый, полный силы и страсти. И тот момент, когда Саша прижался к нему, когда в его глазах была та же безумная искренность, что и в сердце Ивана. Всё было по-другому, всё было настоящим и искренним, в каждом касании его губ. А теперь, целуя эту девушку, Иван осознал, что для него это совсем не так важно. Он мог бы быть с кем угодно, с любой дамой, но… это не Саша. И в этот момент ему стало больно от этого осознания. Он снова поцеловал девушку, но этот поцелуй стал пустым, как чаша, которую невозможно заполнить. И несмотря на её попытки придвинуться, заигрывать, Иван уже не мог забыть взгляд Пушкина. Он не мог остановить мысли, которые не давали ему покоя. Что если… если всё это — просто его завышенные ожидания, его тайные мечты, которые не сбудутся? Время остановилось, и, несмотря на все усилия девушки, Иван не мог уйти от того чувства, что это совсем не то, что ему нужно. Пущин почувствовал взгляд, который словно приклеился к его спине, и этот взгляд был знакомым. Он не ошибся — это был Саша. Всё в нём кричало, что он наблюдает за ним, за каждой его движением, за каждой минутой, что он проводит с этой девушкой. Пущин почувствовал, как внутри что-то сжалось. Саша не говорил, но его молчаливое присутствие было таким явным, что казалось, весь зал замер, а весь мир вокруг стал тусклым и далеким. Он знал, что Саша смотрит, и хотя Саша пытался скрывать свои эмоции, Пущин уже привык чувствовать его настроения. Даже через всю эту толпу людей, через шум и музыку, Пущин знал — Саша был рядом, наблюдал. И он не мог избавиться от этого ощущения. Оно было постоянным и непереносимым. Он слышал, как он бьется сердце, и знал, что его глаза не отрываются от него. Саша всегда был рядом, и, несмотря на всё, Пущину почему-то не хотелось скрывать, что его взгляд не просто следит. Он был полон эмоций, которые Пущин не мог объяснить и не хотел признавать. В этом взгляде был укор, ревность и, возможно, боль, которую Саша не мог или не хотел скрывать. Но Пущин не мог остановиться. В ту минуту, когда он оторвался от девушки и почувствовал этот взгляд, он едва сдержался. Его губы шептали слова благодарности, но в голове крутились совсем другие мысли. Он посмотрел через плечо и увидел Сашу. Тот стоял на другом конце зала, в его глазах была что-то невыразимое, но, кажется, это была не зависть, а какая-то странная смесь эмоций. Саша не мог понять, что он должен чувствовать, что именно ему сейчас нужно. Он, как всегда, пытался скрывать всё, но Пущин знал — его чувства невозможно было спрятать за маской. С каждым шагом, который он делал в сторону девушки, с каждым моментом, когда он улыбался ей, Пущин всё больше ощущал, как внутри него растет то странное напряжение. — Это не место для таких извращений. Он не оборачивался, но Пущин знал, что Саша смотрит на него. Словно его слова были ударом, Пущин замер на секунду, не в силах скрыть смешанные чувства, что вспыхнули внутри. Саша не был слепым, и Пущин понимал это. Но сейчас его слова лишь подлили масла в огонь. Он почувствовал лёгкую дрожь от раздражения и непонимания, которое возникло между ними. Почему он должен был оправдываться за то, что делает? Почему его привлекала эта игра? Саша был здесь, смотрел, а Пущин... Пущин не мог позволить себе, чтобы всё оставалось так, как раньше. Он был готов отвернуться от Саши, как будто этого взгляда не существовало, но что-то внутри говорило ему, что сейчас важно действовать. Пущин с ухмылкой повернулся к своей спутнице, поцеловал её руку с напускным уважением и язвительно произнес: — Тогда в таком случае... мне не стоит задерживаться в таком благородном обществе, не так ли? Он мягко, с достоинством вывел её из зала и, не давая времени на возражения, направился в сторону своей комнаты. Пустая зала за его спиной, обрывки смеха и тихие разговоры не могли скрыть того, что происходило в его душе. Он чувствовал, как злость кипела внутри, но ещё больше было разочарования. Зачем ему было это делать? Это ли не просто попытка мстить? Но всё это казалось ему таким естественным. Когда они подошли к двери его спальни, Пущин открыл её с таким жестом, как будто это была его территория, куда никто не мог вторгаться. Саша не хотел его видеть с другой женщиной, но он ведь сам не позволял себе быть рядом с ним, не хотел этого... значит, и Пущин имел полное право. — Ну вот, — произнес Пущин, проводя девушку внутрь. — Давайте продолжим там, где мы остановились. Но, несмотря на свои уверенные слова, внутри Пущина была буря эмоций. Всё, что он пытался скрыть за этим безразличием, теперь рвалось наружу. Саша видел, как его сердце бьется не за женщину, а за него, и он был слишком горд, чтобы признаться в этом. Саша ходил взад-вперед по залу, его шаги звучали глухо, и каждая мысль бурно проносилась в голове. Сердце бешено колотилось, и его ярость не отпускала. Он не мог понять, что именно его так вывело из себя. Пущин… Эта сцена с ним и той рыжей женщиной, её прикосновения, её взгляд — всё это слишком задело. Почему он чувствовал себя так, как будто что-то потерял, что-то важное? Его внимание привлекли подошедшие друзья. Один из них, с явным интересом, спросил: — Что случилось, Саша? Ты выглядишь как-то… не в себе? Саша, не сдержавшись, резко ответил: — нормально все, тебе то что?! Его голос дрожал от ярости и досады, а глаза сверкали. Он даже не пытался скрыть, как сильно его это задело. Пущин мог делать, что угодно, но почему именно сейчас? Почему он должен был видеть это? Почему он так ревновал? Ведь они были друзьями, да? Так почему это вызывало у него такую бурю? Друзья, услышав это, начали смеяться, поглядывая друг на друга с веселыми взглядами. — Александр, только не говорите, что завидуете своему другу. — О, да ладно тебе! — один из них засмеялся, хлопнув по плечу Сашу. — Да эта рыжая девушка, которая с ним, довольно привлекательна! Честно говоря, она хороша! — Да не переживай ты так, — подхватил другой. — Это же всего лишь бал. И с девушками сегодня у него проще получилось. Пущин ведь приручил каждую даму на этом празднике. Не стоит злиться, парень, лучше расслабься. Саша почувствовал, как внутри что-то кольнуло. Он знал, что они правы: Пущин обладал отличной харизмой и всегда умел очаровывать. Но это не успокаивало его. Почему именно сейчас? Почему он не мог избавиться от этого чувства? Саша, пытаясь игнорировать все, что говорят вокруг, внезапно услышал, как его друзья начали шуточно перешептываться, озвучивая свои предположения, что может происходить в спальне у Пущина с той рыжей девушкой. — А может, они уже там… не знаю, что-то более интимное делают? — поддразнил один из них. — Да, точно! — подхватил другой. — Думаю, Ваня теперь не выйдет до утра. Интересно, он тоже ей стихи будет читать? Эти слова стали последней каплей. Саша почувствовал, как в груди закипает злоба, как ярость охватывает его. Все его тело напряглось, он не мог больше сдерживаться. Быстро поднявшись со своего места, он решительно направился к выходу, не желая больше слышать эти нелепые предположения. В глазах у него пламя, а сердце бешено стучало. Саша вбежал в их с Ваней общую комнату, почти не замечая ничего вокруг. Он ожидал увидеть картину, которая бы подкрепила все его подозрения: Пущин с рыжей девушкой, в какой-то странной и интимной позе, но он оказался совершенно не готов к тому, что увидел. В комнате был только Пущин, сидящий на подоконнике, с таким спокойным видом, что это лишь подлило масла в огонь. Он сидел, скрестив ноги, и прямо смотрел на Сашу, как будто ничего не произошло, как будто не было той ревности, что буквально сжигала Сашу. В глазах Пущина не было ни смущения, ни какого-либо оправдания. Он просто сидел, словно ожидая чего-то. Саша стоял в дверях, его дыхание было учащенным. Грудь тяжело поднималась и опускалась, когда он пытался успокоиться. Он был разочарован, злой и, несмотря на все эти эмоции, не мог отвести взгляд от Пущина. Пущин сидел на подоконнике, стараясь сохранить свой вид спокойным, но внутри его что-то сжалось от напряжения. Он знал, что Саша долго не выдержит, знал, что его буря эмоций не оставит его в покое, и что вот-вот этот момент наступит. Он был уверен, что Саша прибежит сюда, и пусть это будет в порыве злости, пусть это будет вызвано ревностью, но Пущин уже предсказывал каждый шаг, каждую эмоцию. Он привел эту рыжую девушку в комнату, как будто действительно пытался сделать вид, что ему все равно. Но на самом деле, когда девушка начала близиться, когда её внимание все больше сосредотачивалось на нем, Пущин понял, что это не то, что он хочет. Он был не готов к этому. Он знал, что ему нужно вернуться к Саше, что, несмотря на всю эту ситуацию, его мысль и сердце всё равно остаются с ним. Именно Саша был тем человеком, ради которого Пущин мог бы испытать все эти эмоции, несмотря на то, что они оба не говорили об этом вслух. Когда девушка на мгновение отвлеклась, он, наконец, сумел избавиться от неё. Он привел её в комнату, но через несколько минут тихо проводил её в сторону. Он знал, что Саша будет искать его. Это было неизбежно. Саша вошел в комнату, как раз в тот момент, когда Пущин уже успел прийти в себя, ожидая этого столкновения. Он знал, что сейчас будет очень сложно сохранить спокойствие, но старался быть таким же невозмутимым, как и раньше. — Ты что, с ума сошел? — прорычал Саша, его голос дрожал от гнева, но в его глазах был какой-то неподдельный, скрытый страх. Он словно боится, что Пущин может быть потерян для него. Пущин посмотрел на него с легкой улыбкой, но в глазах было что-то тяжелое, что заставило Сашу замереть на месте. — Ты ведь знал, что так будет, — сказал Пущин, слегка поигрывая с краем своего пиджака. — Ты знал, что я буду с кем-то другим. Но, конечно, он не хотел этих слов, не хотел, чтобы Саша почувствовал себя так, но они вырвались из него. Пущин сам себе не мог объяснить, почему его сердце колотилось. Пущин откинулся на подоконник, стараясь не выдать своего волнения. Он знал, что в этот момент все его слова и действия играют важную роль. Он говорил с Сашей так, как будто все происходящее было лишь игрой, но в его голосе звучала нота сомнения, которую он не мог скрыть. — Надеюсь, ты не обиделся, что я первый привел девушку, — сказал Пущин, стараясь сохранить легкость в голосе, хотя в глазах все еще читалась смесь сожаления и странного напряжения. — Вроде как утром ты кричал всему лицейскому кругу, что это будешь ты. Саша замер на мгновение, его лицо побледнело, а в глазах скользнула молниеносная вспышка боли и обиды. Он смотрел на Пушкина, словно пытаясь понять, что он имел в виду, и пытался сдержать эмоции, но на его лице все равно отразилась недоуменность и ревность. — Ты... — начал Саша, но затем замолк, как будто не знал, что сказать. Слова не приходили. Пущин не мог отвести взгляд. Он знал, что то, что он сказал, не могло не ранить Сашу, но в глубине души ему было важно увидеть реакцию — признать, что Саша не останется равнодушным. Но, несмотря на это, его собственное сердце колотилось от страха, что все может разрушиться. Саша шагнул вперед, сжимая кулаки, и, казалось, готов был что-то сказать, но вместо этого он просто отвел взгляд, стараясь скрыть свой гнев и обиду. Саша, напрягшись, посмотрел на Пущина с выражением, полным разочарования и сарказма. — Не ожидал, что ты так сможешь, — сказал он, с ноткой язвительности в голосе. — Думаю, я зря надеялся, что ты как-то иначе поступишь. Пущин, не двигаясь, ответил спокойно: — Что ты хочешь, Саша? Это был бал, дамы приходят, я пригласил одну, но это было всего лишь... развлечение. Ничего серьезного. Саша, не сдерживая эмоций, пересек комнату и встал перед Пушкиным. — Развлечение? — он хмыкнул с раздражением. — Ты серьезно? Пущин пытался оставаться спокойным, но Саша явно вывел его из себя. — Ты и так знаешь, что я не люблю такие игры. Я пытался тебе об этом сказать. — Ты что, с ума сошел? — Саша вскрикнул. — И меня еще называешь другом, когда все твои поступки — это одно сплошное лицемерие. Ты издеваешься, Пущин. Мы с тобой все это время не могли даже поговорить нормально, а ты на своем. И в итоге — ты бросил меня ради этой... игры! Саша в ярости начал кричать, но каждый его взгляд и каждое слово было наполнено глубоким разочарованием. Пущин резко встал с подоконника, его лицо исказилось от злости. Он с яростью посмотрел на Сашу, и его голос стал громким и непримиримым. — Это ты меня унизил! Ты с самого утра меня игнорировал, а я, дурак, пытался с тобой поговорить, все надеялся, что ты хоть когда-нибудь нормальный будешь! Ты только подлил масла в огонь, Саша, а теперь хочешь, чтобы я извинялся? Саша застыл, не ожидая такого всплеска агрессии. Пущин продолжал: — Я даже не думал, что ты так низко упадешь! Ты сам себя загнал в угол своими словами и поступками. Я как дурак пытался всё наладить, а ты меня презирал. Так что нет, я не виноват! Ты сам меня оттолкнул! Саша не мог поверить, что он слышит. Он почувствовал, как его внутри всё сжалось, и раздражение постепенно сменилось тревогой. Но гордость не позволяла ему отступить. — Ты меня что, обвиняешь теперь? — Саша не смог сдержаться, его голос тоже стал напряженным. — Ты не думал, что я вообще не знаю, что с тобой делать? Ты каждый раз меня толкаешь к этому. Все твои поступки, твои взгляды — я не могу это терпеть, понимаешь? Пущин сделал шаг к нему, его лицо было в ярости, но глаза все так же оставались полными боли и разочарования. — Я не могу больше, Саша. Всё, что я пытался сделать — это просто найти общий язык с тобой! А ты сам все усложнил. Саша молчал. Он не знал, что сказать. Всё, что он знал — это то, что то, что произошло, ранило его. Саша стоял, почти не дыша, вглядываясь в Пущина. Его лицо было напряженным, губы сжаты в тонкую линию. Сердце бешено колотилось, и каждый взгляд на Пущина вызывал не просто раздражение, а настоящую бурю эмоций. Он всё еще не знал, что делать с этим раздражением, которое долго сидело в нем. — Ты не понимаешь, что я чувствую, — продолжал Пущин, его голос был уже не таким громким, но в нем оставалась злость. — Ты не понимаешь, что мне больно! Ты же сам меня оттолкнул, сам мне всё испортил! Саша вздохнул, закрыв глаза, пытаясь справиться с эмоциями. Он почувствовал, как его слова, даже самые резкие, теряли смысл. Всё это не было важным. Он всё равно продолжал винить себя. — Может, ты и прав, — сказал он, сдержанно, но с большой тяжестью. — Может, я и действительно был неправ, но... мне тоже было больно. Я не знаю, как это объяснить. У меня всё запуталось. Я не должен был тогда так реагировать. Это была ошибка. Саша заметил, как Пущин замолк, и даже сам почувствовал, как его собственные мысли начинаю путаться. Что вообще произошло? Почему всё так резко испортилось? Он почувствовал как что-то сжалось в его груди, и, не найдя больше сил сдерживаться, шагнул к двери. — Это была ошибка, — произнес он тихо, почти беззвучно, — мне не стоило тогда отвечать тебе. Я... я просто не знал, что делать. Он покачал головой, не глядя на Пущина, и вышел из комнаты, не оглядываясь. Пущин остался стоять на месте, в комнате было тяжело, его глаза тускнели от горечи и бессилия. Пущин остался стоять в той же позе, когда Саша вышел, его тело было как камень, а мысли летели как вихрь. Он не двигался, не дышал, просто стоял, обессиленный. Вся злость, вся обида, все те слова, которые они обменялись, теперь казались мелочью на фоне того, что происходило. Он понял — больше они не будут вместе. Пущин почувствовал, как холод пробирает его изнутри, как будто мир вокруг него сжался, а он остался один. Он не знал, что болело больше — то, что они поссорились, или осознание того, что это действительно конец, что Саша больше не вернется к нему. Когда он всё-таки сел на кровать, обняв колени руками, в голове царила пустота. Он хотел верить, что всё ещё можно исправить, что они найдут общий язык, что простят друг друга, но теперь, когда Саша ушел, всё это казалось таким далеким, таким невозможным. — Ты ведь сам всё разрушил... — тихо произнес Пущин себе под нос, голос почти не слышен. Но он знал, что это правда. Саша ушел из-за его слов, из-за его гордости, из-за того, что он не сумел остановиться вовремя. Он просто не мог принять то, что его друг был так сильно ранен. И теперь было уже поздно. С каждым мгновением осознание было всё ярче. Ваня почувствовал, как его сердце сжимается от боли, и, несмотря на то что голова говорила ему "дальше не будет хуже", в груди было лишь одно желание — вернуть всё назад. Но он знал, что это невозможно. Саша ушел, и, возможно, на этот раз, он не вернется. До конца каникул оставалось всего пять дней, но для Ивана они тянулись как вечность. Он не мог больше оставаться в одной комнате с Сашей, не зная, как вести себя после их ссоры. Ночи были особенно тяжелыми — каждый взгляд, каждое слово как нож в сердце. Он понимал, что если не уедет, то сойдет с ума. Его мысли были запутаны, и на все его желания повлияла та непоправимая ошибка, которую он совершил, дав волю своему гордому нраву. Он решил, что лучше провести оставшиеся дни наедине с собой, вдали от всего этого напряжения. Письмо родителям было написано быстро — без излишних слов. Просто объяснение, что ему нужно уехать, чтобы привести мысли в порядок. Родители, как и всегда, отреагировали с пониманием, и вскоре послали за ним карету. Когда утром, после завтрака, он стоял у двери, собираясь покинуть лицей, его взгляд случайно встретился с Сашиным. Тот стоял у окна и смотрел, как Пущин собрал свои вещи, готовясь к отъезду. На лице Саши не было ни гнева, ни страха. Просто пустота. Он не сказал ни слова, просто наблюдал за ним. Но в его глазах было что-то, что заставило сердце Ивана болезненно сжаться. Было видно, что и он, наверное, чувствует эту пустоту, этот разрыв между ними. Иван бросил последний взгляд на Сашу, взял свою сумку и пошел к выходу. Его шаги были тихими, будто он пытался оставить как можно меньше следов в этом месте, где когда-то был домом. Когда карета подъехала к воротам лицея, Иван не оглядывался. Он знал, что Саша все еще стоит там, у окна, и его взгляд остался в его памяти, как последний штрих этой истории, которая теперь кажется оконченной. Саша так и не пришел к нему перед его уходом. И в какой-то момент Иван понял, что, возможно, это даже к лучшему. Когда карета Ивана остановилась у ворот его дома, он почувствовал странное облегчение. Вокруг было тихо, и воздух пах деревом и свежестью. Дом стоял такой же, как и раньше, спокойный, величественный, как всегда. Но в душе Ивана было пусто — странное чувство, будто он оказался вдали от чего-то важного, что когда-то имел. Родители встретили его, как всегда, с любовью и теплотой. Мать сразу обняла его, а отец, сдержанно улыбаясь, хлопнул по плечу. — Добро пожаловать домой, сын. Как там в лицее? Иван почувствовал легкое смущение, но быстро скрыл его. Он ответил с улыбкой, хотя и сдержанной: — Все нормально, просто решил, что будет лучше провести каникулы дома. Мать кивнула, заметив его серьезное выражение лица. Иван пообещал, что отдохнет, но на самом деле его мысли не покидала пустота. Он чувствовал себя словно в ловушке. Он хотел вернуться к себе, туда, где чувствовал себя живым, где были его друзья, где был Саша, несмотря на все разногласия. Тот вечер дома был тихим и спокойным. Весь семейный ужин прошел в разговоре о буднях, но Иван не мог сосредоточиться на словах. Его мысли постоянно возвращались к лицейским дням, к Саше, к тому, что произошло. Он вспомнил каждый момент их общения, каждый взгляд, каждый разговор. И теперь все это казалось такими мелкими и бесполезными вещами по сравнению с тем, что было между ними, до ссоры. Он решил не рассказывать родителям, почему вернулся домой так резко. Они не поняли бы его. Он сам не мог понять, что происходит с ним. Он был дома, но все было не так, как раньше. За ужином атмосфера была тёплой, но напряжённой. Иван молчал, поглощая свою еду, не зная, как ответить на вопрос. Александра Михайловна, его мать, заметила его замешательство и вновь спросила, не отрывая взгляда от тарелки: — Ну, а как там твой друг Пушкин? Ты же в письме писал, что у него проблемы, что он решил остаться в лицее. Неужели такие серьёзные проблемы, что он не поехал домой? Иван почувствовал, как напряжение сжимает его грудь. Он знал, что мать видела его расстройства, знал, что она беспокоится, но вопрос о Саше, особенно в свете всего, что произошло, задело его больше, чем он мог ожидать. Он слегка отложил ложку и взглянул на неё. — Да, у него всё нормально, — сказал он с напряжённой улыбкой. — Просто... всё это оказалось сложным для него. Он решил остаться, чтобы немного разобраться в себе. Его голос звучал неестественно, и он понимал, что не убедил никого. Александра Михайловна слегка прищурила глаза, но не продолжила расспросы. Она знала, что её сын всегда был скрытен. Иван почувствовал, как на его плечах вновь тяжело легла эта ноша. Он понял, что, несмотря на все попытки скрыть свои чувства, они с Сашей окончательно расстались. И тот факт, что он не хотел говорить о Пушкине перед родителями, лишь подтверждал это. Александра Михайловна перевела разговор на другие темы, не дождавшись дальнейших ответов от сына. Она обсуждала новости из местных газет и планы на новогодние праздники, но Иван не слушал. Он был поглощён мыслями о том, как же всё обернулось. Как же его дружба с Сашей стала таким тяжёлым и болезненным грузом, который он не мог сбросить. Он всё ещё не понимал, как так получилось. На следующий день Иван проснулся от стука в дверь. Это был слуга, который вошёл в комнату с утренним приветствием: — Ваше благородие, вас ждут внизу. Иван, ещё сонный, поднялся с кровати и на мгновение замер. Кто мог его ожидать? Он вспомнил, что не назначал встреч ни с кем. Может, это были какие-то важные известия или, наоборот, что-то не столь важное, но требующее его внимания? Он быстро оделся, чувствуя, как мысли путаются в голове. Может, его мать или отец прислали кого-то по делу? Или кто-то из старых знакомых? Возможно, письмо, о котором он давно забывал? Ответы не приходили, и на душе оставалась лёгкая тревога. Пушкин, конечно, был в мыслях, но Иван быстро прогнал эти мысли. Он не хотел думать о нём, хотя тот никуда не ушёл из его сердца, его обиды и переживания были слишком свежи. Он усмехнулся, представляя себе, как Александр мог бы появиться здесь, но тут же отогнал эту мысль — как бы странно это ни звучало, с ним всё было закончилось. Иван, спустившись по лестнице, заметил фигуру у окна, и его сердце забилось быстрее. Он не мог поверить своим глазам. — Данзас! — не сдержавшись, воскликнул Иван, не обращая внимания на приличия и забывая обо всём, что произошло за последние дни. Он просто почувствовал непреодолимое желание увидеть этого человека, его друга, хотя и знал, что он должен был быть далеко. Это было как глоток свежего воздуха в затхлом мире, который казался серым и тяжёлым в последние дни. Данзас повернулся и, услышав своё имя, широко улыбнулся. Он шагнул навстречу и, не теряя времени, бросился в объятия Ивана. Они крепко обнялись, и Иван почувствовал знакомое тепло, как в те времена, когда они учились в лицее и не знали, что принесёт будущее. — Ты… ты как здесь оказался? — спросил Иван, всё ещё не веря своему везению. Он отстранил Данзаса, чтобы посмотреть на него в лицо. — А что, не рад меня видеть? — весело ответил Данзас, подмигнув и снова обняв друга. — Просто решил навестить друга. Знаешь как я удивился, когда узнал что ты приехал домой. Пущин рассмеялся, он отстранился от друга и пригласил пройти в дом. — Подожди, а ты чего домой вернулся? Ты же решил остаться в лицее с Сашей, — сказал он с недоумением в голосе. Иван взглянул в сторону, явно потерявшись в мыслях. Данзас задумался на секунду, а затем продолжил: — Пушкина что, домой пригласили? Ты ведь не хотел уезжать. Так что произошло? Пущин вздохнул и не знал, как ответить. Но Данзас быстро заметил изменения в его выражении лица и понял, что что-то не так. — Что вы оба натворили? — спросил он с тревогой, посмотрев на Пущина, который теперь выглядел несчастным, как никогда.