Белизна-синяки-боль-сигареты

Надо быть умнее. Надо быть сдержаннее. Не стоит лезть на рожон. Не стоит лезть не в своё дело.        Надо...        Не стоит...        Надо...        Раз за разом, по кругу, вместе со скрипящей стрелкой старых часов, деловито восседающих над проёмом двери школьного кабинета, Армин крутил в голове одни и те же наставления, которые обычно проговаривал бедовому Эрену, что сидел через парту от него и дремал на плече Микасы, сонно поглаживая её ладонью по бедру. Сидел, дыша ртом, ведь подбитый неделю назад нос отказывался выполнять свою функцию нормально. Ведь драка со старшеклассниками из соседней школы намного важнее сохранения здравого ума и нормальных отношений с родителями. Намного важнее душевного спокойствия Микасы, из-за пары нелестных фраз, прилетевших в сторону которой вся кроваво асфальтная заварушка и началась. Из-за чужих пальцев, сжавшихся на её запястье, в последствии сломанных взбесившимся Йегером, который как гиена бросился на обидчиков. Странно, что пальцы он им не отгрыз... И обнимал теперь её за плечи, ладонь с подбитыми костяшками свисала плетью, а Аккерман... Аккерман одними глазами говорила учителю, бросившему очередной недовольный взгляд в их сторону «извините», и закрывалась пушистыми ресницами, выводя красивые буквы конспекта в своей тетради, чтобы впоследствии Эрен всё переписал.        Ага, как же. Она сама всё потом в его тетрадь и перенесёт.        Обычно, когда-то... Буквально месяц назад роль того, кто выгораживает импульсивного засранца, выполнял Армин, закрывая глаза на факт своего существования в виде третьего колеса. Которое, к тому же, частенько начинало висеть на соплях... Возможно тех, что текли вместе с кровью из разбитого носа Йегера.        Сейчас же, казалось, никто бы и не заметил, что оно отвалилось вовсе, откатившись на обочину в пожухлую траву с брошенной тлеющей сигаретой.        Сейчас же Армин перекатывал шариковую ручку между пальцев, постукивал ею по деревянной столешнице с пластиковыми углами, выкрашенной в белый цвет, отчего вся грязь — принесённая с улиц, с треплющихся пубертатных языков, затёртая вместе с мазками стержней да ломающихся карандашных грифелей, — вся грязь придавала предмету мебели серый оттенок, похожий на снег, смешанный с асфальтной крошкой.        Он тряс ногой, грея кожу в чёрных джинсах, незряче пялился немного вправо и вперёд, покусывая нижнюю губу слева, образовывая на ней неблагоприятные микро-курганы. Места захоронения его невротических размышлений.        Она, так же как и он, не вела записи. Сидела, укутавшись в собственные плечи, объятые мешковатой толстовкой — слишком тёплой для конца февраля. Стискивала-комкала уголок страницы книжки в мягкой обложке, которую изогнула, свернув издание в подобие макового рулета, отчего Армину рефлекторно стало больно. Такого же бледного, как и цвет её лица, её ладоней и...        И, наверное, взгляда. Он бы точно заметил. Если бы она повернулась в его сторону, конечно. Как заметил и то, что косая чёлка, которую Энни обычно убирала за ухо, теперь закрывала скулу, где фиолетовой рябью красовался след. И след отнюдь не от чрезмерно частого нервозного почесывания. Светлые пряди стремились перекрыть возможность проглядывать напечатанный текст и девушка мягчайшим кивком головы отбрасывала их слегка в сторону, тут же поправляя так, чтобы синяк не бросался никому на глаза. Будто бы кому-то было дело...        Браун, за широкой спиной которого она прятала свои читательские порывы, глубоко вздохнул, надувшись за секунду словно воздушный шар, и откинул голову назад, максимально демонстрируя то, как ему интересно слушать об особенностях полевой кухни британских солдат во времена Второй мировой войны. Будто бы не жрёт за троих в столовой, опаздывая на уроки и дожевывая на ходу картофельные пирожки, успешно обменянные у Блауз на кусок мясного пирога, который лишь ей и приходится по вкусу из всего незамысловатого меню.        Энни пихает его кулаком промеж лопаток, отчего тот давится зевком и возмущённо шепчет:        — Да не сыплется с меня перхоть, Леонхарт. Заканчивай, а?..        Но, видя хмурый взгляд в ответ, выравнивается и подпрыгивает на стуле вперёд, отдаляясь на пару сантиметров, всё ещё оставаясь загораживающей от всего мешающего скалой.        — Вот когда налысо побреешься, тогда и не будет сыпаться, — яростно встряхнув книжкой и пройдясь рукавом по парте, сметая в сторону несуществующую пыль с массивной головы одноклассника, проговаривает девушка и, сгорбившись ещё сильнее, добавляет: — Туебень.        Энни переворачивает страницу и немного нервно проводит раскрытой ладонью на месте вывернутого наизнанку корешка, начиная быстро водить глазами, поправляя капюшон толстовки напротив — медленно, и мгновение спустя замирает, царапнув коротким ногтем последнюю строчку одного из абзацев.        Армин быстро отводит взгляд, почти что театрально отворачивает голову, увлечённо выискивая что-то только ему известное на заполненной аккуратными символами обложке тетради. Он её даже не раскрыл, хоть с момента начала занятия и прошло уже порядком более двадцати минут. Конечно, ему это не грозит замечанием. Конечно, он тут почти что единственный, кто знает материал достаточно хорошо для того, чтобы пересказать его на уровне учителя. Чего уж там, даже лучше той скомканной подачи из учебника, что повторяют друг друга как капли дождя, как раз начавшегося за окнами.        Конечно, он ничего не записал, увлечённый подглядыванием за Энни, которая скосила на него глаза и нахмурила тонкие брови, раздражённо оглядела парня с ног до головы, благо, не акцентируя внимания на его порозовевших щеках и не замечая — не желая замечать, — как он заметил внимание от неё. И выронил ручку, что упала с парты да покатилась по иронии судьбы к месту Леонхарт, что уже закатила глаза и снова поправила пряди у лица.       

~~~

       Армин торопится на автобусную остановку, перескакивая лужи и натягивая манжеты лёгкой куртки пониже на ладони, к тонким пальцам, испачканным чернилами. Дождь не такой уж сильный, чтобы бежать сломя голову, но и не такой мелкий, чтобы рассекать по мокрому, по-особенному пахнущему асфальту прогулочным шагом.        Сумка через плечо бьёт его по бедру, позвякивая бегунками молнии и монетками, что пополнят коллекцию в одном из альбомов на полке над компьютерным столом. Он не успевает завернуть под навес стеклянного сооружения, приседает под рекламным баннером, сообщающим о скидках в популярной забегаловке, и замерзшими пальцами перевязывает шнурки, дабы ненароком не покалечиться, когда будет засовывать своё худое тело в салон автобуса.        Случайно. Правда, совершенно случайно, он слышит знакомые голоса — тихий и уверенный, показывающий себя мелкими всполохами, фразами, состоящими из двух-трёх слов; другой же — звучный и отчасти извиняющийся, и кажется, что басовитость в нём противится такому пренебрежительном использованию.        — ... следующий четверг будет... Ай, ну хватит меня пинать... — обречённо заныл Райнер и в его протянутой к собеседнику руке мелькнуло что-то маленькое, шуршащее и прозрачное.        Армин расправил штанину не глядя, направляя взамен заинтересованный взгляд светло-синих глаз на лицо, скрытое частично капюшоном к другим субъектам. Скрытом частично стенкой остановки. Отчасти опущенной по шву одежды рукой Брауна. Навострил уши, боясь не расслышать ответа.        — Ещё раз опоздаешь с моим... — плеснувшая грязная вода из лужи в сторону троицы от проезжающего мимо автомобиля заглушила последнее произнесённое слово, отчего Армин едва разочарованно не выдохнул, но быстро собрался, чтобы уловить что-нибудь дальше. — ... больше покрывать тебя перед мамкой...        Голова Арлерта могла бы разразиться мигренью от непроизвольного размышления над брошенными фразами, да вот только подъехал автобусный маршрут, распахивая двери перед плечистым Райнером, который поторопился нырнуть внутрь в сумбур из человеческих тел в промокших и не очень одеяниях.        Скинув капюшон со светлой во всех смыслах головы, парень медленно разогнулся, желая отступить назад и остаться незамеченным, но в очередной раз звякнувшая деталь молнии отрезала пути к отступлению.        — Тебе только сандалий с носками не хватает, Арлерт, — отстранённо отметил девичий голос, намекая, что конспирация точно не конёк Армина. — С такой ботанской сумочкой то...        Она его... подъебывала? Даже если так, то ни по выражению её лица, ни по внутренним ощущениям понять это не представлялось возможным.        Армин выполз из своего укрытия, неловко смахнул влажную потемневшую чёлку со лба и взглянул на девушку, сжавшую кулак в кармане куртки, ворочая в прохладной ладони своё... Что-то там.        — И чего опять пялишься? — она вскинула бровь, образующую пару тонких морщин на высоком лбу, выше переходящем в линию роста волос, не скрытую слегка сползшим капюшоном.        Опять. Которое из «опять» за последнее время она имела ввиду? Сегодняшний урок истории? Пара по литературе три дня назад? Или несколько до жути неловких взглядов в тесноте автобуса в час пик, когда они прижимались плечами, а один раз и грудью, когда катились по домам после уроков?        Опять. А он и не думал, отчего же опять пялился. Армин Арлерт — и не думал. Вот умора.        — Нельзя? — праздно поинтересовался он, где-то на подкорке осознавая, что выглядит глупо. В его случае — даже дебильно. Но можно ведь оправдаться промокшими от февральской мороси мозгами.        — Вот сандалии на полках и поразглядываешь, — после паузы и ни разу не моргнув, прожигая размокшие на асфальте бычки серым взглядом, ответила она. — А меня не надо. А то как конченный...        ... извращенец, — хотела сказать Энни, но, видимо, пришла к выводу, что вести этот разговор вообще не собиралась. Видимо, дождь виноват. И раскисающие от его холода мозги. Да, наверняка.        — А что... — на вдохе начал было Армин, но подавился формирующимся на языке предложением, приглушенным ещё одним прибывшим автобусом. Тем, что был нужен им обоим.        Леонхарт стрельнула в него глазами и заторопилась к открывшимся дверям, будто сматывалась от преследователя. Будто им с преследователем не по пути. Тьфу ты, господи, какая фифа.        Армин сглотнул слюну, поправил лямку на плече и, поëжившись, ступил на металлическую подножку за мгновение до того, как двери транспорта захлопнулись. Встал прямо напротив девушки, что цыкнула и посмотрела на него снизу вверх из сидячего положения, сжавшись так, чтобы коленками не прикасаться к его ногам. Хотя одета была в плотные спортивные штаны и прикрывала бёдра худеньким чёрным рюкзаком без лишних деталей, в котором одна лишь несчастная книжка и обитала. Ну, из того, что мало-мальски походило на учебные принадлежности.        Энни была напряжена всем телом, и непонятно от чего больше — грузных мужчин по бокам от неё, у одного из которых безобразный шрам покрывал половину лица, или «увязавшегося» за ней одноклассника, что светил на её макушку синими блюдцами, в глубине которых разве что рыбки не проплывали, отблескивая чешуёй. А может всему виной нечто, покоящееся в кармане её свободной тёмно-синей куртки, из которого она так и не вынула руку. Что-то, из-за чего Армин всё никак не переставал жевать губу, собирая силы на предстоящий вопрос.        — Энни... — обратился он к девушке на выдохе, елозя между пальцев проездной билет. Жаль, что пластиковый, так бы смял тот, как сминался в его желудке нерв. Буравил светлую макушку опущенной головы, за которой виднелся откинутый капюшон. Видел, как дернулось правое ухо, отреагировавшее на внимание, и не знал, что Леонхарт отвлекала себя попыткой прочесть надпись на старом значке, прикрепленном к сумке парня. Затëртом и побледневшем, хранящем касания Армина в возрасте десяти лет. Ну что за сентиментальность. — Что тебе дал Райнер?        Ненатуральный мелодичный голос, полный искусственной живости огласил название следующей остановки. Ещё четыре и Армину снова выходить под дождь. Но ему так интересно, даже немного болезненно любопытно хочется знать, что Энни ревностно мнёт в своём кармане из шелестящего материала.        — Член свой потрогать, — пробубнила девушка, вскидывая голову и игнорируя повернувшееся к ней сморщенное в непонятной эмоции лицо мужчины на соседнем сидении. — Ты спроси, может он и тебе даст. Что-нибудь.        А чего он ждал? Что она поделится «секретиком» с мальчишкой, который по стечению обстоятельств учится с ней в одном классе каких-то пару месяцев да ездит по одному маршруту. Ждал, что его подглядывания сделают их ближе? Или парочка брошенных приветственных фраз на переменах слепит из них лучших подружек? Если так, то мальчик явно пересмотрел какой-нибудь Беверли Хиллз да слишком много торчал в интернет-сообществах по типу любителей порубиться в Подземелья и драконы. Или от чего там тащатся стандартные задроты?        — Я, вообще-то, серьёзно, — он скорчил и впрямь серьёзную рожу, нахмурившись и даже слегка наклонившись вперёд, крепче сжимая поручень над головой, что заметно было, как напряглись тонкие косточки запястья. Автобус тряхнуло на асфальтовой пробоине и согнувшееся для удержания равновесия колено парня проехалось по внешней стороне бедра Энни. Рука в кармане сжалась сильнее. — Это не похоже на что-то рецепту... — резкий пинок по щиколотке не позволил ему окончить фразу, чуть было не вынуждая прикусить язык от боли. Не то чтобы удар был сильным. Скорее, дело в месте, куда он был направлен. Ну, это был наиболее подходящий вариант, что подкинул Арлерту мозг.        — Ещё хоть что-то вякнешь, пну иначе, — процедила Энни, заглядывая в лицо парня, который с силой выдохнул, чтобы по девчоночьи не пискнуть. Лучше бы пискнул, чем смотрел... чего? С жалостью? Он, блять, смотрел с состраданием? — И тогда тебе понадобится рецептурный препарат. На следующей выходишь, — добавила и отвела взгляд обратно на уровень покосившейся сумки. Хмыкнула. — Вали и не лезь ко мне больше.        Армин отнял вспотевшую ладонь от поручня и шмыгнул носом, словно готов был заплакать. Как в детстве, когда шпана во дворе порвала подаренную ко дню рождения энциклопедию. Но тогда не шёл дождь и среди молочнозубых ребят не было хмурой светловолосой девчонки. Тогда он жалел себя за слабость, которой сейчас не испытывал. И если ронять слезы из-за молчания и хрупкости, прикрытыми подрагивающим вздернутым подбородком, то точно не из-за собственных.        Он шмыгнул носом и развернулся, проталкиваясь сквозь людей к окрашенной снаружи дождевыми потëками двери, не заметив в последний момент, как пошарпанный значок оказывается в чужих руках.       

~~~

       Они курили за школой с Райнером. Комичным дуэтом, вылезшим из рисовки мультфильмов Никелодеон. Хрупкая, невысокая, с тонкими немного неровными пальцами, волосами, скрепленными простой заколкой, опыленной серебристой краской, что едко пахнет пластиком. Высокий, широкий как Берлинская стена, с маленькими искристыми и жёлтыми, как у кота глазами — такого, которого хозяева всё не решаются никак кастрировать. Держит на удивление не уродливыми пальцами сигарету, вытянутую из пачки, протянутой Энни.        И, если бы не разные фамилии, место жительства, да и отличия во внешности, они вполне смахивали на брата и сестру, которые по классическому сценарию терпеть друг друга не могут (и любят одновременно до безумия). Ведь огрызались они вполне как родные:        — Мелкая, подвинься, я же просил место занять.        — Райнер, туебень ты, застегнись. Я за твои отмороженные почки отчитываться не собираюсь.        — В прошлый раз я сиги покупал... И что? За твои карманные я не отвечаю...        — Ай, блять, ну прекрати меня бить...        Хотя последнее, кажется, в свою сторону Леонхарт слышала неоднократно не только из уст Райнера.        Мало кто замечал, точнее, не считал нужным замечать и как-то на подобное влиять, но Энни не переносила, когда к ней кто-то прикасался. С начала семестра, когда они с братом названным затесались в ряды маргиналов их старшей школы, девушка на торжественной церемонии позора, то бишь моменте представления себя перед классом назвала лишь имя и возраст, совершенно бескультурно проигнорировав просьбу молодого учителя сообщить о хобби и внеклассной деятельности. Ко всему прочему, она едва ли не отскочила обратно в дверной проём около доски, когда мисс Зоэ изъявила желание в подбадриваюшем жесте похлопать ту по плечу, мол, «вот, в этом зоопарке никто не кусается, проходи смелее и води хороводы с остальными обитателями».        Тогда кто-то хрюкнул в кулак, кто-то пренебрежительно обвёл девушку взглядом. Ну, а кто-то вроде Армина пытался подавить природное сочувствие, что всё равно растеклось по лицу, поджимая уголки губ и наполняя зрачки собачьей тоской.        Последующие попытки внедрения Энни в скромное общество из пары десятков человек сошли на нет, когда она довела до слез Хитч, едва не сломав той руку, в которой девушка сжимала телефон в желании сделать фото с новенькой для начинающих набирать популярность соц.сетей. Таких вкусных пирогов не подавали даже в праздничные дни. Нëсших в себе также и ярчайшие зрелища.        Она была проклятым каменным изваянием, многометровой стеной, врата которой были не просто заперты. Они были заварены ядовитым веществом, при соприкосновении с которым руки тут же плавились до кости. И страшно было представить, что найдется какой-нибудь смельчак, что возьмётся отыскать в этой стене брешь, да сразиться с чудовищами колоссальных размеров, что ютятся за воротами.        Курение не было чем-то из ряда вон выходящим. Вон, Эрен пару месяцев баловался этой потравой, пока Микаса не выставила ему ультиматум — она или вонючие, посеревшие от своей гнилостности папироски. Естественно, Йегер, почесав затылок и сплюнув табачную горечь в сторону, протянул руки к Аккерман, на ходу открывая рот, чтобы поймать на язык ягодную жвачку, которая, впрочем, тоже отдавала помоями из-за неудачного красителя.        Протянул руки, обнял любимую и научился покуривать так, чтобы чуткое обоняние Микасы перестало реагировать на въевшийся в кожу пальцев раздражитель.        Что же до Армина, то... А что он? Не дымел, конечно же, нет. Не в его стиле это было. Но исподтишка следить за тем, как мисс Хрупкость в мешковатых нарядах плавно торопится на точку за кирпичной стеной корпуса, где затеялся ремонт, и нетерпеливо выуживает из небольшой мягкой коробчонки своё успокоительное, — это да. Это пожалуйста. Чем не дрянная привычка?        Вот только сколько бы дней не проходило и выкуренных сигарет не оставалось растоптанными белыми кроссовками с синими шнурками, и новых упаковочек с жвачкой не ныряло в карман джинсов Армина — так, на всякий пожарный — он всё не мог объяснить себе, что за странное любопытство толкает его на то, чтобы... подглядывать-блять-за-новенькой и этим её... двухметровым корешем.        Если обращаться к логике — верной его подруге дней суровых, то в Энни Арлерт видел себя самого, правда постарше лет на восемь; с синяком под глазом, оттеняющим цвет радужки и дедовым компасом в потеющих от восторга ручонках; воображающего себя исследователем, открывающим новые земли. Правда, у Энни синяки встречались не только под глазом, а вместо компаса и трухлых записей от руки, разваливающихся от старости — пачка Винстона и помятая книжка с заломленными уголками, служащими закладками.        Армин явно не походил на этот образ, даже если бы представлял повзрослевшую версию себя. Над Энни никто не смеялся, так как смеялись когда-то над ним. Энни не отталкивали, скорее наоборот — она пинала людей ногами, в буквальном смысле. Энни не получала до отвратности хорошие оценки, хоть двоечницей её тоже назвать было весьма трудно. Энни была...        Энни. Энни. Энни.        Энни как навязчивая идея в голове у Арлерта, обрастающая слоями непонятных аспектов диллема, которую невозможно было разобрать на запчасти, как замок из Лего, расписать математическими формулами или проанализировать как художественное произведение.        Но Армину было нужно: навыписывать данных, применить трюки из психологии, прижать к стенке... ну, хоть попытаться разговорить её у стенки. Ведь... что-то с ней было не то; что-то, что нельзя задавить ударом по морде, как когда-то сделал ради него Эрен. Она в чём-то нуждалась, о чём сама толком и не знала. Что-то, что пыталась заглушить тем чем-то...        ... в маленьком, шуршащем, прозрачном пакетике.        Энни то не стремилась решать диллему. Энни перечёркивала уравнение и соглашалась на тройку в аттестате. Энни не знала, что Армин не бросает поиск ответа на загадку после одной неудачной попытки.        Конспиратором Арлерт был хреновым, да и прятаться особенно не стремился. И новенькая не считала его проблемой. Ей было, в общем-то плевать, что на неё кто-то поглядывает. В каждой школе, в каждом чертовом учебном классе во всём мире обязательно находится тот самый фрик, который за кем-то следит. Ей было плевать, пока этот фрик не решил с ней заговорить, и это после поучительной ситуации с Хитч то? Он либо напрочь поехавший, либо мечтает, чтобы ему сломали руку, что не делает его менее поехавшим. По крайней мере, так казалось со стороны, ведь Энни подарила ему лишь пару колких фраз. Тогда, в автобусе, когда Арлерт посмел открыть рот и спросить о... Да что это за таблетки?        Армин всё думал да думал о загадке Леонхарт, пока не завернул в кабинет химии за журналом — его, как самого ответственного и того, кто чаще всех надевает рубашку, больше всего подходящую под понятие необязательной школьной формы в их учебном заведении, отправили за ценным талмудом, оставленным учителем предыдущего занятия на месте... собственно предыдущего проведённого занятия.        Он завернул в кабинет и застыл, дурацкие бегунки на молнии мерзко звякнули, сразу выдавая его присутствие склонившейся над раскрытым журналом Энни.        — Блять, — выдохнула девушка, впрочем, без досады. Облегченно выдохнула, если честно, поняв, кто застукал её за преступлением. — Дверь закрой, Арлерт.        Створка прикрылась, раздался щелчок. Энни вывела короткий символ ручкой с синей пастой на разлинееной странице. Поджала губы и пробежалась взглядом по соседним строчкам, разыскивая нужную дату или предмет.        — Подрисовывание лишних оценок не поможет на вступительных экзаменах, — зачем-то констатировал Армин, не зная, понятия не имея, как начать разговор. Со стеной то.        — Ты дверь не с той стороны за собой закрыл, — произнесла Энни, отбросив ручку на стол и вырвнявшись. Сложив руки на груди. Это ей тоже не поможет. — Свали, Арлерт. Мне по сто раз нужно повторять? Ты же вроде умный, нет?        — Четыре, — вздохнул Армин и откинулся спиной на дверь кабинета, за которой стоял гул голосов. В открытые окна заглядывал ветер, стараясь вытянуть наружу неплотные шторы. Весна не торопилась, март пускал мурашки по коже, оседающие где-то внутри щебетом разбуженных птиц. — Четыре раза ты мне уже приказывала свалить.        — Молодец, считать умеешь. Значит, не дурачок, — хмыкнула Энни и ступила на шаг от стола, игнорируя факт существования журнала так, будто не склонялась к тому чуть ли не в поцелуе минуту назад. Попользовалась и на свалку. — Но не свалишь никак. С дороги.        — Я же не солдат какой-то, чтобы приказы выполнять, Энни, — сказал Армин.        Оттолкнулся от двери и сократил расстояние с девушкой в пару шагов. У него колотилось сердце.        Он нервничал, боялся чего-то: факта, что они наедине, возможности получить поддых маленьким крепким кулаком, или задать следующий вопрос и вновь не получить ответ.        — Откуда у тебя синяки на шее?        Голос немного дрогнул, в глазах инстинктивно вырисовалась долбанная жалость. Как к щенку с подбитой лапой, брошенному в дверях приюта.        — Схуяли я должна тебе отвечать? — спокойно поинтересовалась в ответ девушка, глядя исподлобья.        — Потому что больше никто не интересуется, — цинично проговорил Армин, поджимая губы и сглатывая. Энни проследила за тем, как дёрнулся остро выступающий кадык. Как кость в горле, ей-богу. — И не говори, что ты упала, — добавляет, приподнимая руку в останавливающем жесте, когда Энни уже открыла рот для ответа. — Это... это следы от сжимавшихся пальцев. Я не могу просто закрыть на это глаза.        — Ну так захлопни их, а лучше — сразу выколи, раз тебе мешает, — фыркнула Леонхарт, поправляя капюшон неизменной толстовки, длинные верёвки у ворота были повязаны в пьяный бант. Хорошо, что не петлю. — Повторяю в пятый раз: отвали нахер, Арлерт. И дай пройти.        — Почему ты ни к кому не обратишься? Кто это делает? — допытывался парень, игнорируя нездоровый блеск в обычно безразличных глазах Энни.        Она же обречённо опускает голову, выдыхая свежий воздух, пропитавший помещение. Кажется, старается держать себя в руках изо всех сил, лишь бы не врезать Арлерту. Вокруг её запястья мягко сжимаются чужие пальцы, невзначай тянут её на себя, вынуждая медленно вернуть взгляд обратно на лицо напротив.        — Энни, ты можешь сказать мне. Мы вместе...        Что они там вместе, девушка дослушать была не в состоянии, так как ухватив Армина свободной рукой за предплечье, дёрнула того на себя и въехала пяткой ему по задней части колена, отчего он рухнул на запачканные уличной грязью половые доски, счесывая ткань рубашки на локте и чувствуя как в живот впиваются прикреплённые к сумке значки. Пора их выкинуть к чертям.        Он сжимает двумя пальцами переносицу, пока другая ладонь подрагивает, помня, что холод кожи Энни ощутился даже через слой ткани тёплой толстовки. Не холод. Кристаллический лёд.       

~~~

       Ему не хватило. Ему не хватило того, что его послали пять... Нет, уже седьмой раз, последний из которых закончился ударом в нос. С ноги. Небольшой, правда сильной. И теперь, казалось, всё. Не хочет девушка душу изливать, ну так отъебись, пацан. А то действительно как извращенец, но... Но. Но. Но. Ему не хватило.        Поэтому он снова шёл на курилку, неся с собой... Да, неся с собой пачку сигарет, запечатанных в плёнку, с красочным предупреждением на боку о возможности попрощаться со своими зубами от хронического вдыхания гадкого-прегадкого дыма. Но в случае Армина зубов он мог лишиться от пары взмахов кулаков... или ступней Энни Леонхарт. И шёл он не один, а в компании... Да, Райнера, который периодически косился в его сторону с подобием сочувствия, будто вёл того на эшафот. И где-то в заднем кармане брюк тащил с собой брусок хозяйственного мыла...        ... чтоб подготовить виселицу к празднеству.        На проржавевшую от старости и ненадобности стремянку падали мартовские солнечные лучи, подсвечивая капли воды, падающие с покрученных труб, обитающих чуть ли не лабиринтами в узком проёме между зданиями. Мусорные контейнеры жались друг к другу, как старые ободранные дворовые коты, не помнящие натурального цвета своей шерсти. Оперевшись о манекен, что лет десять назад оставили здесь во время какой-то там перестановки в кабинете труда, Энни разглядывала что-то на небе, где серые облака наслаивались на белые, пожирая их как слабое звено.        Она обратила внимание на звук тихих шагов, ведь оба парня были обуты в кеды, и нахмурилась быстрее, чем пшеничная макушка оказалась в поле её зрения.        — У тебя какая-то херня за спиной, Райнер, — протянула она, защитно складывая руки на груди и вперивая взгляд в Армина, что не успел выдавить добродушную улыбку. Оскал раненой животины. — Ты в курсе?        Браун обернулся, будто не поняв, о чём она, и, подождав, когда Армин с ним поравняется, а потом ещё пару секунд посверлив школьный двор взглядом, вернул шею в исходное положение.        — Не, нет там ничего, — приподнял брови в непонимании и пожал плечами.        Армин переступил с ноги на ногу, оправив куртку, и демонстративно потянул за тонкий язычок на пачке в своих руках, слегка протягивая ту к Энни.        — Вот туебень, — вздохнула девушка, наблюдая за действиями блондина. Ну, того, что пониже да похудее. Обращаясь при этом к Райнеру.        — У меня к тебе предложение, Энни, — твёрдо произнёс Армин, выдохнув ёё имя.        — А что, цветы-кольцо-конфеты уже не модно? — приподняла она уголок губ, что выглядело отчасти устрашающе, и кивнула на протянутые сигареты. — Измельчали джентльмены нынче...        Армин подавил отчаянный вздох и сжал челюсть. Посмотрел на Райнера вопросительно. Моргнул. Три раза моргнул. Азбукой Морзе общаются что ли?        — А, — кашлянул дымом от первой затяжки Райнер, провёл ладонью по лицу. — Этот... — тыкнул большим пальцем в Армина, обращаясь к Леонхарт.        — Армин, — уточнил Арлерт.        — Да, точно. Армин предлагает тебе ответить на один его вопрос, за что ты получишь сиги. Взаимообмен, — он снова кашлянул, будто скрывая неловкость. Как сваха с куличëм в день сватанья, не иначе.        Энни фыркнула. Прыснула. Захохотала в голос так, что вороны на крыше спортзала стали вторить ей карканьем, будто вот-вот начнётся шабаш. Она смеялась и смеялась, похрипывая горлом, на котором желтели почти незаметно следы недельной давности. Она хохотала как ведьмы хохочут в фильмах ужасов с серо-коричневой цветокоррекцией, от чего мерещится, что и солнце на небе — всего лишь свеча, воск которой вот-вот догорит. И наступит тьма.        — Б-б-блять... — прогундосила она наконец, стирая слезу в уголке глаза, что серебрился в ответ голубому небу с полосками летящих в никуда облаков. — Вот это я понимаю, Арлерт. Даже посылать тебя вот так сразу не хочется.        Выдохнула, слегка согнула колени и вцепилась пальцами в ткань на худых бёдрах. Казалось, у неё сердце готово было остановиться от такой нагрузки, потока эмоций, что могли зарядить электроподстанцию.        Так казалось Армину, отчего он и сам ухватился за сердце, не в состоянии вымолвить ни слова.        — Ну так что там с сигами? — Райнер старательно вдавил тлеющие остатки докуренной папироски в микролужицу перед собой.        — Иди, я разберусь, — ответила девушка, выровняв спину и сунув руки в сплошной передний карман толстовки. Не смотрела на Брауна, лишь на ошалелое выражение лица Армина.        — Уверена? Если надо, то я мог бы и сам расска...        — Вали, а то знаешь же, номер твоей матери у меня на быстром наборе, — хмыкнула Энни, зная, какие эмоции отразятся на лице Райнера после этих слов. — Если что, ты знаешь, откуда забрать тушку отличника.        — Что?.. — сипло произнёс Арлерт, выпучив глаза на Брауна, который, впрочем, поднял руки в защитном жесте и поплелся в основной корпус. Звонок уже прозвучал.        Многие пары ног, создавая плеск, тревожили неравномерные лужи, отражая в них свою беззаботную юность. Массивные входные двери хлопали, скрипели, ручка на них вся — отпечатки пальцев, что будь то место преступления, вовек виновного не найдешь.        Армин отмер и взглянул на Энни, что испепеляла взглядом упаковку в его руках, вдыхала-выдыхала небольшой грудью под слоями теплой-теплой толстовки. Снова перебирала что-то в кармане, пока её обычно собранные заколкой, а теперь — растрёпанные негустые волосы трепал безобидный ветерок. Он не знал, куда девать глаза, ворот синей водолазки душил, под рёбрами странно кололо, как от невидимых ударов.        — Один ответ... — голос осип, но Армин откашливается. Вдыхает. — Один ответ и я отдаю тебе эти сигареты.        Протянутая рука слегка дрожит, кончики ушей горят, но взгляд — прямой, в скучающие глаза напротив.        — М-м-м, ментоловые, — едва не мурчит Энни, проходясь взглядом от ладони до вновь скачущего кадыка парня. Фиксирует серость на последнем. — Неплохо ты меня просталкерил...        ... извращенец.        Опять недоговаривает, боясь обидеть. Ага, как же. Крольчонка спугнул крольчонок.        — Я у Райнера спросил, — опустив протянутую руку, сдался на милость подъеба Арлерт. — Энни...        Она вздрогнула от очередного порыва ветра и вскинула руку, чтобы натянуть на голову капюшон. Куртка ей на курилке, видимо, была не нужна.        Армин не сказал ничего дальше имени, выжидая. Надеясь, что получится.        — Ну валяй уже свой вопрос, плохой мальчик, — она достала из кармана правую руку и щелкнула колёсиком зажигалки. Раз-раз, не позволяя огоньку раскрыться полностью. Взмахнула светлыми ресницами и опять оперлась о шаткий манекен, ножка которого дребезжала на плоской подставке. — И поспешишь дрочить формулы на свою физику.        Арлерт облизал сухие губы, откашлялся.        — Что это за побои, из-за которых ты принимаешь те таблетки? — на одном дыхании выпалил он.        Где-то на высоте третьего этажа пролетающая мимо птица оставила свой след на стекле окна, что изнутри было исцарапано. Ляпнула свою правду, растекшуюся грязно-белым потëком.        — Подпольные бои, конечно же, — Энни цокнула и нетерпеливо протянула руку к парню, мол, пусть отдаёт награду. Тот сжал пачку, отчего пострадали не сигареты, но его побелевшие от напряжения пальцы. Не двигался и смотрел на Энни во всё глаза, в его же — читались бегущие каплями мëрзлого дождя мысли.        — Мы дерёмся за деньги, — выдохнула девушка, сделав шаг вперед и склонив голову набок. — Я. И Райнер. Покрываем друг друга перед ро... кхм... родителями за определённую плату. Давай уже сюда, — она собралась было выхватить пачку, но Армин отвёл руку за спину, другую протянул к девушке. И она отпрянула, зыркнув побитым зверëнком.        — Я не видел у Райнера ссадин на лице, — мысли вслух. Он не в силах был их сдержать. — Он бы не смог прятать их так, как ты.        — Да ну? — удивилась, казалось, искренне. Но понемногу вздувающаяся от злости вена на виске говорила об обратном. — Может, этот туебень просто фанат тоналки. Не подумал?        Армин всё так же рассматривал её лицо: искрящиеся злобой глаза, секундно выступающие косточки на шее от подëргиваний головы. И синяки. Синяки под глазами, что она сама себе их наставила недосыпом.        — Держи, — он вскинул руку, подхватывая нервозность Энни. Она отобрала добычу и стала раскурочивать плёнку, бросая ошметки прямо под ноги. — Как можно вообще бить девушку?.. Тем более, по лицу...        Энни готова была рассмеяться снова, благо, спасительная прохладная затяжка избавила её от этого порыва.        — Какой же ты всё таки наивный мальчик, — почти улыбнулась бледными потрескавшимися губами, подбрасывая в воздух и тут же подхватывая поцарапанную, видимо, ключами, зажигалку. — Живёшь в мире, где женщины — подобие украшения, ага? Типа наручных часов.        — Я такого не...        — Не говорил, да, — выдохнула струю дыма в сторону, где как раз проходил дворник, обделяя вниманием прогульщиков. Ему же не платят за то, чтобы он загонял учеников на уроки. — Но у тебя на лице всё написано, Арлерт.        А он смотрел и ждал продолжения. Сжимая кулаки и моргая через раз, мыслительный процесс давил на носоглотку, как подступающая простуда.        — Вряд ли тебе нравятся девушки с горбатыми подбитыми носами, как у меня, — шмыгнула тем самым носом, притронувшись к нему краешком запястья. Вдохнула яд, прикрыла на мгновение глаза и мотнула головой. — Некрасивые не в счёт. Негодные побрякушки. Да, Арлерт?        — При чëм тут... — тяжело вздохнул, будто вдоволь насытился пассивным курением. Не договорил. Исправился. — Я вообще не вижу смысла в подобных сборищах. Драться за деньги... Неужели нельзя найти другой способ заработать? Да и... — собрался с духом и горящими ушами. — У тебя красивый нос.        — Как мило, спасибо, — усмехнулась Энни, втаптывая окурок по примеру Райнера в ту же микролужу. — Только мне его не ломали.        — Правда? — после небольшой паузы уточнил Армин.        — Ага.        — Прости.        Леонхарт фыркнула, нырнув ладонью в карман штанов и вынув бальзам для губ. Мятный. Открутила крышечку с характерным звуком, торкнула указательным пальцем содержимое и, мельком взглянув на Армина, нанесла его на губы: от левого края нижней до правого верхней. Потерла их друг о друга, разравнивая, как равняла страницы книги.        Между ними повисла тишина, что разбавилась шуршанием куртки Армина, когда он сунул оцепеневшие ладони в карманы, да повторным лязгом крышечки бальзама.        — Теперь ты отъебешься? — конец вопроса утонул в зевке, когда Энни показала на максимум заинтересованности в дальнейшей беседе.        — Если ты перестанешь участвовать в этих... драках, — он скорчил жалостливую гримасу, от которой Энни могло бы затошнить. Но... Но такое подходило милым мальчикам, как Армин.        — Оу, а что мне ещё сделать? Может, засосать тебя? — она вскинула брови. Злобно. Наверное, никто не смог бы из поцелуя сделать угрозу. Как это делает сейчас Энни.        — За-зачем? — он заикнулся так, будто первый раз увидел, что с помощью содержимого его штанов можно не только туалет посещать. — Энни, я...        — Да, ты, Арлерт. Точно ни с кем ещё не целовался, — она говорила это, не моргнув и глазом. Зачитывала армейский рапорт. — То, что я не красотка, мы уже обсудили. Но, как знать, с твоим занудством шанс на красотку может никогда и не представится.        Она подошла ближе, упиваясь испугом на лице парня, хоть сама не была и на йоту спокойнее, управляемая клокочущим в глотке сердцем.        Армин всё сглатывал и сглатывал скопившуюся слюну, надышавшись остатками горького дыма.        — Энни, это совершенно не смешно, — он бегал взглядом по её лицу в поисках истлевшей улыбки.        — А я и не смеюсь, — не своим голосом произнесла она и сделала последний шаткий шаг к Армину, враз расширившиеся зрачки которого могли посоревноваться с мраком у неё внутри.        Ледяные ладони, пахнущие крошками табака, легли на пунцовые щеки. Тонкие липкие губы накрыли чужие — пухлые и обветренные. Его колени были нелепо согнуты, а она стояла на носочках, притягивая к себе голову, покрытую пшеничной шапкой. Пальцы дрожали, отказываясь сгибаться в измятых карманах куртки, пока Армин тщетно пытался выдернуть их наружу. Он ширил глаза, видя только прикрытые веки с короткими и пушистыми ресницами, щекочущими его скулы. Энни неумело облизала его губы и толкнула язык парню в рот, зубы которого едва только не стучали от ужаса неожиданности, грозясь прикусить. Она дрожала, делая мелкие вдохи носом, пока Армин сдавался, медленно прикрывая глаза. Отдаваясь чувству.        Влажный, пошловатый звук оповестил его о том, что всё кончилось. Еле-еле начавшись.        Энни держала руки приподнятыми на уровне груди, которая бешено вздымалась. Ментоловые шокированные губы забыли сомкнуться, а во взгляде кипела растерянность, отражающаяся в глазах юноши напротив. И она всё ещё тряслась, словно к ним торопился восточный ветер, влекущий за собой бурю.        — Найди себе другую жертву для своей благотворительности, Арлерт, — оступилась, разворачиваясь на пятках, и Армин непроизвольно выбросил вперёд руку в порыве поймать, вдруг что. — И больше ко мне не лезь.        Она быстрым шагом направилась подальше от парня, но не в школу, а к воротам, ведущим в городской шум. Манекен грохнулся от порыва ветра. Армин прижал пальцы к губам.        Это была его первая в жизни ментоловая затяжка.       

~~~

       Он стал видеть её реже: приходящую к третьему уроку и не появляющуся в автобусе, когда он возвращался домой. Она надевала свитера с высоким горлом и всё чаще распускала волосы, что свисали перед лицом, едва позволяя видеть строчки в потрепанной книжке, которую Энни даже не читала. Просто пряталась за спиной Райнера, переговариваясь с ним односложными репликами и кивками. Часто выходила в уборную и опаздывала после звонка, пропуская в классы за собой никотиновую тень. Её лоб морщился то ли от боли, то ли от злости и нежелания находится среди бездельников, по несчастливой случайности являющимися её одноклассниками.        Армин хотел, очень хотел подойти. Заговорить и выяснить, но... что? Они не были приятелями. Да и трудно приятельствовать с той, кто делает вид, что не замечает твоих взглядов и тяжких вздохов, до тошноты сочувственных. Очень хотел сорвать с её плеч рюкзак или выпотрошить куртку, чтобы разглядеть поближе маленькую круглую потраву...        ... в шуршащем, прозрачном пакетике.        Как-то раз он вытянул на разговор Брауна, за основу взяв сбитые костяшки и прихрамывающую ногу оного. Но тот лишь подтвердил статус скалы, соответствующий внешности. Сказал, что не собирается становится посредником в их с Энни отношениях, будто какие-то отношения были... И, кашлянув в кулак, намекнул, что лучше Армину не лезть не в своё дело, ведь он и минуты бы не продержался на подпольном ринге, а за то, что он пытается что-либо разнюхать об организации у участников, его могут использовать как разогрев для толпы... с противником более высокой весовой категории.        Арлерт был уверен, что ему врут, но цепляться к кому-то, вроде Брауна, даже если он и не казался опасным на первый взгляд, у него особой тяги не было. Спросить о таблетках?.. Это даже страшнее, чем угроза остаться покалеченным. Хотя, по сути, в овоща можно превратиться и от пары растертых пилюль, засыпанных в яблочный сок.        Он хотел помочь Энни. Очень хотел. Хотел спасти от чего-то, о чем сам толком не догадывался. Из двух зол выбирают?..        Выбирают поплестись к дому Леонхарт и тарабанить ногами в дверь, пока ему не откроют. Пусть это будет даже кто-то из её родителей, пусть соседка в заношенном халате или сосед, собирающий хлам в своей прихожей. Армин должен... Обязан обратить хоть чьё-то внимание на состояние Энни, раз Райнер живёт по своим особым понятиям, а в компетенцию школьной администрации не входит обязанность следить за внеклассной деятельностью учеников, которых... блять, избивают. Ногами. И это в лучшем случае.        Армин идёт по непросыхающему неровному асфальту с комками всё ещё нерастаявшей снегогрязи, плещущейся с проезжей части от колёс автомобилей. Вытирает влажный нос смятой бумажной салфеткой, забив на то, что простуда его все-таки настигла. Он запомнил адрес — ещё бы, Энни жила в двух кварталах от него, в похожем многоквартирном доме, если не в точно таком же. Только в её дворе не было безлиственных деревьев с покрученными ветками и лавочек с потрескавшейся от возраста краской, редкие автомобили были припаркованы вразнобой, а из большого количества окон свет горел лишь в десятке, и её этаж, как можно было рассчитать, не входил в их число.        Арлерт печально оглядел скрипящие из-за расшатанной конструкции качели, давно забытую песочницу с прогнившими досками ограждения, накрытую якобы защитным брезентом, и ещё раз взглянул на экран телефона, чтобы убедиться, что адрес верный, а номер подъезда застыл чёрным жирным шрифтом под расплывчатой каплей дождя на табличке.        Сглотнул с трудом слюну в раздраженное горло и подошёл к двери с кодовым замком. Четыре цифры мерцали влажными отпечатками в неясном свете лампы, встроенной в навес с изогнутыми металлическими что-то-типа-узорами по краям, отдалённо напоминающими виноградную лозу.        Щелчок и холод подъезда, ничем не отличающийся от прохлады улицы, встречает нежданного гостя своими склизкими объятиями, прямо как замацанные пальцами узкие дверцы почтовых ящиков. Один пролет, второй, третий. На четвёртом этаже свет исходит из приоткрытой двери вместе с тихой мелодией, издаваемой телевизором, но Армину нужно к другой.        В углублении напротив квартиры с приветственным ковриком на плитке с рябью пятен от краски спрятана другая дверь — железная, с трудно различимым номером, из которой не доносится ни звука. И не хочется гадать о том, какого рода эти самые звуки будут.        Армин шмыгает носом, инстинктивно прикладывает тыльную сторону ладони ко лбу, чтобы проверить себя на наличие повышенной температуры. Встряхивает ею, чтобы разогнать кровь, и уже собирается постучать, ведь звонка нигде не видно, как та беззвучно распахивается, являя спину девушки в тёмно-синей куртке.        Энни замечает его не сразу, почти на цыпочках отступая из собственного дома и — тихо-тихо — затворяет дверь, прокручивая ключ без намёка на брелок. Боязно выдыхает и делает порывистый вдох — как перед смертью, когда оборачивается и почти врезается в плечо застывшего Армина.        — Блять, — шёпотом здоровается она и, не одаривая парня даже секундным взглядом, торопливо начинает спускаться по ступенькам вниз, в отсыревшую наружность, под редкие блики фонарей и капризы ранней весны.        Армин мельтешит за её спиной, отставая на две-три ступеньки, будто даёт фору, издеваясь...        ...извращенец.        Он ловит её уже на тротуаре за капюшон — за шкирку, как шпану с вечно злобным взглядом и грязью под ногтями. Но, вот незадача, во взгляде Энни какая-то скорбь, непонятно за чем или кем, а пальцы с бесцветными чистыми ногтями сжимаются досадно в кулаки, желая вмазать в сочувственное лицо Арлерта, который... который её, впрочем, отпускает. Чтоб не телепалась обессиленно, как щенок в душащем поводке.        — Что в слове «отъебись» тебе не понятно, Арлерт!? — рявкнула она, дергая головой, чтобы убрать лезущие в глаза пряди. — Ах, ну да! Ты у нас мало того, что умный, так ещё обосраться какой порядочный! Тебе культурно надо!        Она взвизгивала чуть ли не на каждом слове, взмахивая руками, которые тут же падали плетьми, будто немеющие. Взвизгивала и бросала опасливые взгляды на окно своей квартиры. Молясь, чтобы свет на кухне не зажёгся. Иначе...        — Энни... — четыре буквы имени вылетали из уст Армина талым, измученным выдохом. Будто он потерял её в лесной чаще и искал уже несколько ночей к ряду. Слыша в ответ лишь жуткое карканье ворон.        Она снова ускорила шаг, шаркнув намокшей подошвой кроссовка с невысокого бордюра. Чуть ли не побежала вдаль по улице, лавируя между машин с маячащими в сгущающихся сумерках огоньками подключенной сигнализации. В какой-то момент оглянулась и, заметив движущуюся по направлению к ней фигуру одноклассника, выкрикнула уже хрипло:        — Ну пожалуйста! — это было мольбою к насильнику в последний момент перед тем, как удар по лицу наотмашь лишает сознания, а безвольное тело становится разбитым сосудом. — Отъебись от меня...        Шёпот. Хриплый, пронизывающий до костей могильным холодом. Прибивающий чёрной-чёрной землёй, что не разгрести её ослабевшими руками.        Армин останавливается, слушается, как тот, чей род не клеймили злодейскими наклонностями. Он часто дышит, глядя на удаляющуюся фигуру, что расплывается перед глазами. Простуда приближается, готовая отобрать последние силы на борьбу. За что?        В окнах многоэтажки видны очертания плотных штор и человеческих силуэтов за ними: там тепло, там семейный очаг. Может, пицца на ужин или монополия на компанию друзей. Армину снаружи холодно, а у сердца что-то бьёт огнём по рёбрам. Может, то сухой кашель, а может вина.        Он смаргивает дождевую влагу с глаз и продолжает ход. Во дворы, переступая редкие крышки люков, комья прелой листвы, что выползла как мертвец из забытого ноября. Фонарных столбов совсем мало, пересчитать можно по пальцам одной руки.        Шустрый силуэт мелькает за поворотом, ведущим к новостройке, где краны, повёрнутые друг к другу длинными решетчатыми носами, ждут утреннего прихода рабочих на смену. Энни прислоняется спиной к дому из красного кирпича аккурат возле входа в подвал — может, тот укроет её от всего лихого во тьме, где не видно громадных чудищ, взращенных в голове как из пробирки? А может, подземелье её и сожрет.        Прерывистое, судорожное дыхание мешает думать, равно как и боль в желудке, сосущая из тела силы пиявкой. Волосы свисают водорослями, липнут к шее петлëй. Перед ней Арлерт, говорит что-то своими губами бантиком, сводит брови к переносице, строит из себя строгого родителя... Родителя...        — Энни! — говорит тихо, но девушке кажется, что у неё вот-вот лопнут барабанные перепонки от звона, опоясывающего череп. — Энни... слышишь меня?..        — Слышу... — бормочет, опустив взгляд на обувь парня. Шнурки повязаны ровно, она бы не удивилась, если он изучал технику их завязывания по какому-нибудь старому талмуду, что таскал из библиотеки. И как только умудрилась запомнить? — Не ори.        — ... промокла вся... разве можно так... Энни... плохо?..        — Что?.. — она фокусирует взгляд на ладонях, что тянутся к ней и обхватывают предплечья. У неё нет сил вырываться, но... кажется, отпустило. Слегка.        — Ты в порядке? — куртка мокрая насквозь, её трясёт так, что зуб на зуб не попадает, а он спрашивает подобное. Ему и правда следовало пройти парочку тестов на уровень интеллекта, в котором раннее не было сомнений.        Энни испускает какой-то недосмешок и опускает голову с болезненным стоном, утыкается лбом куда-то в левую ключицу парня. Она протягивает озябшие, согнутые как у ведьмы пальцы, стискивает ими одежду Армина и, сама того не осознавая, тянет на себя.        Он проводит ладонями вверх по её рукам — брызги воды летят на потемневшую от сырости стену, принявшую багровый оттенок. Зажмуривает и распахивает глаза, чувствуя её сиплый выдох, боясь упустить хоть слово, что она решится ему сказать.        — Лучше бы я и правда сдохла... тогда, — слышит Армин тихие, призрачные слова, поглаживая девушку по спутанным волосам. Ему жутко представлять о какой ситуации идёт речь. Ему жутко от спокойного принятия и даже — господи — надежды, с которой Энни подобное проговаривает.        Он кутает её в объятья, когда внезапно ощущает горячие слëзы, капающие ему за шиворот. Капают, стекая из глаз по носу с горбинкой. Энни глаз не открывает, будто ей стыдно посмотреть на Армина. Стыдно увидеть очередную порцию жалости к себе, недостойной.        Она совершенно не в порядке. И кто знает, была ли когда-нибудь...        — Ты горячий, — громко шмыгнув носом, выдыхает Энни ему в шею, пускает мурашки и кадык оттого вновь дёргается. Вверх-вниз.        — Горячий, — сонно вторит ей Армин, но тут же спохватывается — немного вяло, но спохватывается. — Подожди...        Он выпускает её из рук, позволяя прилечь спиной о кирпичную стену обратно. Несобранными движениями расстегивает свою свободную курточку и, держа ту в руке, за ворот стягивает тёплый вязанный джемпер. Короткие рукава футболки под ним мнутся, задираются, а Энни незряче за всем этим наблюдает, и близко не думая действо смущённо комментировать.        — Энни... — устало выдыхает Арлерт, не думая о комично взъерошенных волосах и своём полуголом виде. Протягивает нагретую своим телом вещь. Только то и делает, что тянется к ней. — Надень это.        — Милая вещица, — заторможенно произнесла Энни, рассеянно ковыряя кирпичную кладку. Казалось, она вот-вот уснёт. — Бабуля связала?        — Энни, ты вся мокрая... Пожалуйста, сними свою куртку и возьми джемпер. Он точно теплее.        — Не вся.        — Что?        — Не вся мокрая, — усмехнулась Леонхарт и лишь воспитание не позволило Армину закатить глаза. Воспитание и понимание того, в каком состоянии нервная система девушки. — Ну ладно, плохой-хороший мальчик.        Он был почти уверен, что Энни процентов на шестьдесят уже спала, и говорила всё это во сне. Оно и к лучшему. Злорадно лучшему, ведь так есть возможность получить адекватный ответ. Ну так, процентов на сорок.        Под девичьей курткой была лишь майка на тонких бретельках, а по рукам — от плеч до кистей, тут и там, багровели-синели гематомы. Удары, которые точно не могли появиться от случайного поцелуя с углом комода или дверного косяка. От глаз Армина не скрылась и тонкая полоска живота с жёлтыми пятнышками, который на долю секунды показался из-под низа майки.        На улице было темно, но адское пламя, что исходило от этих синяков, слепило как искры от сварки.        Энни едва попала головой в ворот, путалась слабыми — такими слабыми, как тростинки, — руками в рукавах, вытирая об них параллельно засыхающие слезы. Ткань пахла шерстью и чаем с лимоном, очень сладким, почти приторным. От этого глаза слипались пуще прежнего.        — Доволен? — прогундосила она и, подтянув широкие рукава до кончиков пальцев, прикрыла ладонями рот, выдыхая на них тёплый воздух. — Сам-то почки не простудишь?..        ... герой.        А он-то был простуде благодарен, за то, что отчасти разжижала извилины, не позволяя злости выйти наружу. Ведь так он бы точно заплакал. От боли и обиды, но не за себя и свои... почки.        Блять... А что с твоими почками, Энни? Расскажешь?        — Со мной всё нормально будет, — проговаривает Армин, сохраняя внешнее спокойствие. Накидывает куртку на плечи, не чувствуя холода, и притягивает Энни снова в объятия, чтобы не смотреть на бледное-бледное лицо с припухшими веками и синюшными губами, что прячутся за рукавами его джемпера. Она такая холодная, трясется, вжимаясь в его тело, температура которого превысила, скорее всего, отметку в 38°С.        Но Армину всё равно, главное — Энни чувствует себя в безопасности. Он так хотел, чтобы она чувствовала себя в безопасности рядом с ним, несмотря на то, что его трясло почти так же, как и её.        — В твоих таблетках опиоиды, — не спрашивает — констатирует Арлерт, когда девушка начинает сползать по нему ниже, засыпая от переутомления. Мягко подтягивает её обратно, непроизвольно касаясь губами холодной макушки с подсыхающими волосами.        Во лбу пульсирует тупая простудная боль. Делает из него непроходимого, заторможенного тупицу.        Энни — замученная чем-то отвратительным, — Энни кивает, проводя носом по вороту футболки парня. Вздыхает, смиряясь с тем, что её додавили, как на допросе. Но пока что этого не осознаёт, воображая ситуацию сном.        — Блять, — выдыхает Армин, не найдя в своём лексиконе ничего более подходящего. И всё поглаживает Энни по голове, убирая тонкие — одна за другой, — пряди за ухо.        Со стороны могло показаться, что они прогуливаются как пара, ведь до полуночи оставалось меньше часа, дождь давно закончился и в лужах отражался лунный свет на освободившемся от многослойных туч ночном небе. Парень провожал девушку до дома, а она висла на его плече, влюбленно заглядывая в озаренное зеркальным чувством лицо.        Но прохожему (если бы им так не повезло), проходящему мимо, не было бы заметно, что девушка была практически в отключке, и парню приходилось тащить её чуть ли не волоком, скрипя зубами и давя нарастающую внутри себя панику.        Нажатые четыре цифры, щелчок и паутина на металлических лозах. Такое привычное, такое домашнее, такое... страшное. Но Энни не подаёт виду, лишь отмечает, что свет в окне ещё никто не потушил. Стоит, вцепившись в руку Армина, пока он, застыв в нерешительности, не осмеливается потянуть на себя парадную дверь.        — Энни... — всё та же пауза после имени, рассеянным эхом между ними, не дотягивающим до электрического тока. — Мы со всем справимся.        Слова семнадцатилетнего школьника. Слова героя манги. Слова Армина Арлерта, обращённые к ней. Недостойной его участливого взгляда. Такие не по настоящему реальные.        — Может, я всё таки проведу тебя до двери? — он хмурится, хрипит обычно мягким голосом. Храбрится, строит из себя спасителя. — Хочешь, заварю тебе чай заодно?        — Н-нет, — Энни едва не улыбается. И хочет сказать спасибо. Но... Благодарность бы прозвучала для него как насмешка. Он же ничего такого не сделал. Думал, что нет. — Отец рассердится, если я приведу кого-то домой.        — Ладно, — помедлив, соглашается Арлерт, испепеляя скулу Энни взглядом, но она отвлекает — себя и его заодно, — переплетая их контрастные по температуре пальцы.        Молчат минуту. Полторы. Две.        Армин пошатывается и поворачивается к девушке, не отпуская её ладонь. Наклоняется и обхватывает бело-серую щеку другой рукой, вынуждая смотреть на себя глазами цвета зимнего утра.        — Мы завтра обязательно поговорим, хорошо? — ресницы Энни склеиваются в согласии, дабы не было видно скопившуюся в уголках глаз новую порцию солёных вод.        Он прикладывается сухими горячими губами к чертовски ледяной впалой щеке. Задерживается в таком положении, дремая на ходу.        — Обязательно, — вторит она и расцепляет пальцы. Прижимает ладонь к груди и, не глядя больше на парня, теряется в темноте подъезда, до последнего сдерживая лавину мёртвого моря.        «Мы», сонным параличом звучит в мутнеющем сознании Армина, когда он шаркает по пустынному двору, стараясь не забыть, в какую сторону ему идти. Сворачивая на нужную улицу, он забывает о другом — посмотреть напоследок на окна квартиры Энни, где свет погас на мгновение, и через мгновение зажёгся вновь. И тень, не соответствующая фигуре девушки, стала грузно передвигаться по скромному метражу владений. Тень Энни пугливо сжалась в углу.       

~~~

       Он приходит в себя через двое суток, восстаёт из мёртвых, выхаркивая остатки повышенной температуры влажным кашлем в раковину, сплевывая заодно и пену зубной пасты. Кривится от воплей мобильника, лежащего в слоях одеяла, отчаянно зовущего ответить на звонок друга.        Эрен лупит ногой в дверь, сотрясая пакетом с до жути острой быстрорастворимой лапшой и парой пачек чая в пакетиках. Было бы неплохо, если бы по дороге из магазина к дому друга он не сожрал целебный апельсин в ароматной оранжевой кожуре, заменяющей лучи редко выползающего в последнее время солнца.        Армин качает головой, отнекиваясь, когда Йегер настаивает выползти на свежий воздух, мол, полезно будет, организм укрепится да мозги проветрятся. А ещё во дворе торчит Микаса, кутая нос в изношенном почти до дыр шарфе и запахивая кожаную куртку, отчего-то стесняясь зайти. Будто она стёрла из памяти факт семилетней дружбы. А может — ревновала, и непонятно, впрочем, кого к кому.        Он говорит «спасибо» минимум три раза: за продукты, за компанию и за то, что друг разулся на пороге и не топтался в грязной обуви по квартире — зашёл ведь «на пять минуточек». Армин слушает последние новости и каждое предложение затирается в памяти следующим, ведь ни в одном из них не звучит нужного имени.        — Леонхарт? — удивлённо таращится Эрен, когда вопрос звучит напрямую. — А... та, что с Брауном тусуется... Не, её не было вроде...        Он говорил что-то ещё, что-то из серии о сезонной простуде, что каждого второго подкашивает. Что-то про то, что с каждым тёплым днём прогулов будет всё больше, имея в виду, конечно же, себя самого и свой мотоцикл, от покатушек на котором визг Микасы был слышен даже в тех подпольных заведениях, где черт пойми что творится, и всякие Райнеры подобное покрывают да в подобном участвуют.        — Армин, а ты не запал часом? — ляпает Йегер, швыркая переслаженным чаем и закусывая его чем-то вроде засохшего печенья, что валялось в алюминиевой коробочке ещё со времён, пока дедушка Арлерт обитал в этой квартире.        Армин стоически выдерживает насмешливый взгляд, не отрываясь от искрящейся зелени в радужках напротив, пока мгновенно порозовевшие щеки выдают его с потрохами.        — Допустим, — тихо соглашается с фактом, а губы Эрена растягиваются в лукавой улыбке. — Не помню, чтобы подобное было запрещено.        — А если бы было, ты бы и стояку своему приказал упасть?        — Чего вы все об одном и том же... — ему не было смешно. Вот ни капельки, особенно после увиденного на теле Энни. И это только руки и шея, а что могло твориться под брюками... Ну вот, и его мысли теперь туда же. Какая пошлость.        — Почему? Что естественно, то не безобразно, как никак, — хмыкнул Йегер, даря зубам новое испытание из песочного теста. — И я рад узнать, какой вкус у моего лучшего друга.        — Будто о таком спорят... — Армин потер шею, на которой тоже растекся проклятый румянец. Знал бы Эрен, как его друг на самом деле влип. По самые не хочу. И как он держался, чтобы не вывалить всё веселье за их скромным чаепитием.        — Ты прав, не спорят.        — Пока дело Микасы не касается, — буркнул в догонку Арлерт, не боясь гнева. Прелесть многолетней дружбы — вероятность получить в нос из-за нежелательных комментариев крайне мала.        — Снова прав, — выдал господин непосредственность и ускакал в прихожую, дабы поскорее обуться и скатиться по ступенькам обратно к причине своих радостей и горестей, замотанной в красный шарф.        Армин не просто запал. Он попал. Попал в кроличью нору, где белый кролик, мерцая во тьме дикими глазами, кусал любую попавшуюся руку, ведь не знал, что в какой-то момент вместо грубости можно получить ласку.        И... блятский Райнер.        Добравшись в лабиринт школьных коридоров на четвертый день после простудного трипа, Армин выхватывает в толпе, вывалившейся из кабинета химии, Брауна и припирает того к стенке. Ну, просит отойти вместе с ним в сторонку.        Возвышаясь над ним почти на две головы, тот приподнимает свой могучий подбородок с — ну да, кто бы сомневался, — ямочкой, и выжидает, похлопывая себя по карману брюк на наличие любимых сигарет.        — Слушай, у тебя губа дрожит, — отмечает Райнер, окидывая лицо Армина взглядом. — Если у тебя гормональные проблемы, то поплачься Хитч. Хотя, она тебя, наверное, вообще не заметит. Слишком ты смазливый.        — Ты знаешь где Энни? — хотел с нажимом, а получилось так, будто спрашивал о том, где сокровища пиратов зарыты. С двойственным придыханием.        — Я похож на секретаря?        — Не знаю.        — Ты сарказм улавливаешь?        — Да.        — Ну и?        — Ну и что?        — Отъебись, Арлерт, а? — закатывает глаза Браун и чешет светлую щетину под подбородком. — Энни уезжать собиралась, вроде...        — Вроде?        — Ну, упоминала вскользь. Я сам неделю в школе не появлялся, дела были. И голова теперь трещит, некогда мне за Энни смотреть.        Райнер уже оттолкнулся от подоконника, на который до этого опирался, и развернулся, чтобы уйти, демонстративно морщась от какой-то там боли, как:        — От участия в драках болит, да? — костлявые пальцы сомкнулись на ворота пуловера, сминая под собой нашивку с надписью.        — Ну ебануться, — сказал Райнер, сжимая запястье Армина и убирая его руку со свой одежды. Воротник помялся, вот беда. — Теряю форму. Вон, уже такие хиляки, как ты, в захват берут.        — Райнер, — выдохнул так, что чуть пар из ноздрей не пошёл. Плохой-хороший влюблённый мальчик.        — Скажем так, оппоненты попались крайне интересные, — сдался он на милость вопрошающего синего взгляда. Поморщился как от мигрени. — Пришлось задержаться на пару деньков.        Мимо протарабанила компания их одноклассников, совершенно не замечая разыгравшейся перепалки взглядами. При том парней, которые лишь при удивительном стечении обстоятельств могли вести между собой беседу.        Райнер вздохнул, пожмакал сигареты сквозь ткань кармана, будто они ему жить мешали. Сложил руки на груди.        — Да у Гувера я кантовался, что непонятно? Может, выйдем во двор, всё равно ты мне мозг ебать тут до вечера собрался. Шекспир, ну или та срань, про которую нам должны сейчас втирать, подождёт. А я курить хочу, подыхаю...        Он всё говорил да говорил, белым шумом звуча в голове Арлерта, строящего тем временем логическую цепочку событий. Гувер — владелец сети аптек, с которой сотрудничает больница, где работает отец Эрена. За сетью не тянется никаких махинаций с документами или криминальной истории. Ничего, что указывало бы на причастность её сотрудников к чему-то, вроде побоищ с нерасторопными малолетками, у которых кровь дымится через уши. Лицензия, расписанная витиеватыми буквами с красивыми штампами и обрамлённая рамкой с отполированным стеклом, дублировалась и красовалась в кабинете руководителей каждой из точек.        — И мистера Гувера не заинтересовало то, где ты получил свои травмы? — перебил Брауна Армин, пронзая взглядом точку в стене, окрашенной в блеклый зелёный цвет. И, переведя его на одноклассника: — Точнее, получаешь на постоянной основе.        — Я и правда туебень, — поджал губы Райнер и, потерев запястье, добавил: — Мне его сын помогает.        — Бертольд?        Армин кивнул сам себе, восстанавливая в памяти лицо высокого худощавого парня, с вечно грустными глазами и каштановой чёлкой, что он её приглаживал на одну сторону. Бизнес вести не умел, да и учиться этому врожденному мастерству не собирался. В отличии от навыка помощи людям, пусть и мелочной: клеить к пузырькам нужные этикетки, сверять даты изготовления и окончания пригодности, сочувственно смотреть на стариков, что не могут позволить себе приобрести нужные препараты, равно как и обзавестись страховкой. И периодически, ну как же без этого, слушать заковыристые нравоучения от отца, что рано или поздно отдаст чаду бразды правления.        — Ага, не только ты у нас тайный воздыхатель мрачной Леонхарт, — хмыкнул почти удивлённо Райнер, будто до него только сейчас дошло, что он и не думал смотреть на девушку в романтическом ключе. — Знаешь, не на всех любителей помахать кулаками в попытке подзаработать распространяется экстренная медицинская помощь. Кому-то приходится заиметь...        — Связи на стороне, — закончил за него Арлерт, проведя устало рукой по лицу. Его уже вымотал этот напряжённый разговор, а особенно факт того, что он много чего стал додумывать самостоятельно. Наперекор логике, которой всегда подчинялся.        — Верно.        — И что же, это Бертольд причастен к тому состоянию, в котором находится Энни? — он проговорил это сквозь зубы, едва не кроша эмаль.        — Ты хочешь спросить, он ли её избивает? — Райнер, похоже, забавлялся. Ну, или ему отбили последние мозги на излюбленном сборище.        — Ты понял меня.        — Ой блять, — ещё один показательный вздох. — Если кратко, то Энни в какой-то период жизни врач назначил препарат. С графиком приёма и всё такое... Но потом кое-что случилось, и ей нужно было прекратить лечение. Но она нашла точки давления, и вот — Бертольд спонсирует её сладеньким через меня, чтобы она могла скрывать это от отца, а я получаю дополнительные медицинские плюшки. Так понятно?        — То есть её отец спокойно принимает то, что она дерётся с парнями, — сглатывая дрожь в голосе вместе с вязкой слюной, стал подытоживать Армин. — И его абсолютно не беспокоит то, какими методами она борется с болью, которую всё это... действо приносит.        Райнер молчаливо наблюдал за прозрением Арлерта, не предпринимая и милипиздрической попытки выдавить что-то вроде сострадания. Точно туебень.        — Её отец не в курсе, да? — он поднял влажные глаза, в неверии приоткрыв рот.        — Спроси об этом у Энни, Арлерт. Ты мне уже надоел, — Браун стащил с подоконника свою поясную сумку — чего сигареты носил не в ней? — и с резким разворотом, но в развалку, пошёл в сторону лестничного пролёта. Уссыкался, не иначе.        — Когда она вернётся, Райнер? — бросил в спину, заранее зная, что цель вопроса, равно как и ответ на него — сплошь враньё.        Браун остановился, обернулся через плечо с зажатой в зубах, покрученной на кончике сигаретой и, нахмурившись, выдал философски:        — Когда-нибудь, — сделал ещё два широких шага от собеседника и добавил в пустоту коридора: — А хватка у тебя неплохая, Арлерт. Продолжай мучить эспандер.       

~~~

       Армин готовился толкать речь. Объёмную и наполненную доводами в защиту... нет, не себя. Энни, конечно же. В глаза ни разу не видев мистера Леонхарт, он думал как бы покорректнее высказаться касательно его внимания к дочери, быстро проскочив фазу с знакомством.        — Добрый вечер, мистер Леонхарт. Я одноклассник Энни, и хотел бы... В жопу пойти он хотел бы.        — Здравствуйте, я вашей дочери никто, но немного беспокоюсь... А ещё она меня поцеловала и... Он пришёл просить её руки и разрешения на последующую демонстрацию окровавленной простыни.        — Мистер Леонхарт, скоро ли вернётся Энни? Я принёс ей переписать конспект, да и, в общем-то, она злоупотребляет лекарствами... Вы же знаете, её бьют... И последняя фраза летела бы в металл двери, которая загудела от того, с какой силой её только что захлопнули.        Армин собрался, одевшись в чёрное, как на похороны. Своей дурной башки, видимо.        Чёрная водолазка, бирка которой режет торчащие позвонки. Чёрные джинсы, штанины которых были слишком длинные и их стоило подрубить, но поход в ателье успешно откладывался, а пальцы всё улучшали моторику, тренируясь в идеальном подворачивании ткани. Ботинки, что он их впервые вынул из коробки, обычно отдавая предпочтение поношенным, замызганным кедам; начищал и втирал в них крем для обуви так, словно готовился лупить кого-то ногами, с ноткой элегантности.        Застегнул куртку, прищемив подбородок; цыкнул, ойкнул и не вспомнил, что не высушил волосы после душа, которые завьются от влаги на улице и придадут ему ещё больше наивный вид, чем тот, что был у него по жизни. Как у колосьев пшеницы, что запутались от порывов ветра между собой.        Он выдохнул, зачем-то потряс мелочь в ладони, перевернув всё монетки решкой вниз — почти добрый знак, и провернул ключ в двери, позвякивая брелками в виде пары изогнутых ракушек. С собой у него был телефон и пачка мятной жвачки, купленной утром в ларьке около остановки, чтобы разменять деньги. Он не стал задаваться вопросом, почему выбрал именно мятную среди изобилия ягодных вкусов — зачем, если ответ был на поверхности?        Армин идёт по тем же улицам, отступая вбок, когда проезжающие машины стремятся ненароком облить его из лужи. Лужи, лужи, лужи. Да он сам как та лужа, мелкая и гадкая, вступив в которую отряхиваешь обувь, а брызги летят. Летят во все стороны, не имея ценности, но существующие, как напоминание о том, что мизерная крупица способна разрушить идеально построенный замок. Даже если он из воды.        Фонари зажигаются, прохожие выгуливают собак, хихикают компаниями, кто-то громко, кто-то — стеснительно, зажимая рот рукой, и бросают, бросают. Бросают бычки в лужи под ногами, словно и без того вокруг не хватает грязи.        Всё та же убогая качелька, рядом с ней пустые пивные банки и роющий ямку в сырой земле чёрный кот с облезлым ухом и загнутым полукругом хвостом.        Парень вздыхает, пародируя немощного деда, и бросает взгляд на окно нужного ему этажа — свет не горит, но это ничего не значит. Если дома никого нет, то он оставит записку. Если надо, то замучает дотошными вопросами соседей, что любезно не захлопывают дверь.        Он делает шаг к двери и почти наступает на что-то; наклоняется и подбирает разбитый мобильник с лопнувшими пластиковыми боками и испещренным трещинами экраном. Снова глядит на окна и первая мысль, что по иронии часто оказывается единственно верной — это телефон Энни. Помнит, что оставил ей четыре сообщения и четырнадцать пропущенных звонков. И ни на один порыв не получил ответа. Армин не верил в мистику и магию чисел, но грёбанная четвёрка ему явно на что-то намекала. И этим что-то не был подпорченный аттестат.        Щелчок кнопок кодового замка, отличительный запах подъезда и увядающие комнатные растения, брошенные на произвол судьбы и под вероятную раздачу местной шпаны, ютящиеся на подоконнике парадной площадки. Шаги, шаги, шаги. Тяжёлыми подошвами неразношенных ботинок. Холодок, проходящий по коже сквозь неплотную ткань водолазки. Клубок мыслей, давящий на глазные яблоки и отдающий тремором в кончики пальцев.        Его встречает полумрак четвёртого этажа, где сегодня нет робкой вертикальной полоски света, открывающей взору уголок придверного коврика. Нет звуков, издаваемых телевизором, или перезвона посуды где-то в глубине, на маленькой кухоньке.        Армин стоит и всматривается в темноту, где спрятана дверь, ведущая в дом Энни. И ему страшно, если честно.        Страшно не остаться в черноте леса единственным человеком. Но встретить там кого-то другого, кто человеком мнит себя лишь с виду.        Неясный свет с этажа выше становится приглушённее с каждым новым шагом к коричневому металлу, где нет глазка и звонка, скромно прикреплённого сбоку на уровне глаз.        Арлерт подносит неверную руку и стучит. Четыре раза.        Стук разносится эхо в его ушах и спирает дыхание, заставляя без особой надобности переступить с ноги на ногу, разминая их. Побуравить взглядом трещины на полу, которых он не видел, и поднять голову, прежде чем нажать дверную ручку и потянуть на себя массивную створку, что оказывается незапертой.        В прихожей чужого дома не намного светлее, а на полке для обуви справа в глаза бросается лишь один пошарпанный мужской башмак, второй — отброшен в угол напротив. Обои местами отсырели и вздулись, создав неравномерные бежевые волны с узорами, которым трудно дать название.        Здесь стоит мертвецкая тишина, и лишь напряжённое дыхание Армина разбавляет эту глушь. Он проходит дальше, заглядывает в комнату справа, что оказывается кухней: старая плитка, массивная вытяжка над плитой с одной зажженной конфоркой и прозрачные капли внизу, на покореженном линолеуме, знавшем лучшие времена. А рядом...        ... рука с согнутыми безымянным пальцем и мизинцем, манжет клетчатой рубашки не застëгнут. Тянущаяся к плечу, принадлежащему мужскому немолодому телу.        Армин отклоняется в сторону, словно в трансе смотрит туда, где за ножкой стола со съехавшей цветастой скатертью видна голова с надувающейся шишкой на макушке, которую видно между засаленных темно-русых волос, открывающих залысины на висках. Чуть дальше, за сгорбленной спиной лежащего на боку мужчины — серебристый чайник с вогнутым боком, в котором отражается замыленный силуэт Арлерта; из проёма, где отсутствует крышка, капает остывающая вода в испаряющуюся микролужицу на линолеуме.        Армин подходит и, присев на одно колено, прикладывает два пальца к шее человека без сознания — редкий пульс бьёт крошечными толчками.        Парень думает, сосредотачивая взгляд на хмуром лице с бороздами морщин на лбу и в углах рта; лице, на котором нос картошкой и косматые тёмные брови; лице, на которое не похожи острые, аристократичные черты лица Энни.        Его отвлекает шорох и лязг, смахивающий на удар хирургического инструмента на дно специальной посудины. В квартире есть ещё кто-то.        Армин резко отшатывается, чиркает раскрытой ладонью по полу у себя за спиной, и встаёт на ноги. Безобразно разворачивается и быстро идёт на звук повторившегося шороха, исходящего, как можно было судить по планировке, из ванной комнаты. Не с первого раза обхватывает круглую ручку и проворачивает, закрывая глаза на тёмные пятна, подозрительно напоминающие кровь, размазанные по матовой поверхности двери.        Петли скрипят, придавая обстановке зловещности, а напротив проёма, меньше чем в полуметре — прямоугольная желтоватая ванна, что когда-то была белой, с закреплённым над ней держателем для шторки, которая здесь тоже есть, голубая, с нарисованными рыбами, уплывающими от чего-то в сторону извивающихся водорослей на дне морском. А слева внизу, перед керамическим гробом для купания, свернутая в комок нервов девушка, теребящая в руках крышку от чайника, на которую падают капли крови с разбитой губы, смешанные со слюной.        — Энни... — выдыхает Арлерт, в два шага преодолевая разделяющее их расстояние. Приседает на корточки и не знает, за что хвататься.        Надо быть умнее.        Он кладёт ладонь на узкую коленку с содранной кожей и расцветающей синевой галактикой. Дёргается, будто от этого касания больно ему. Штаны Энни порваны на левом бедре, правом колене и голени.        Надо быть сдержаннее.        Нитеподобные бретели майки скатились с угловатых плеч, приглашая к осмотру новые следы удушья на шее и гематому, растекшуюся, кажется, от верхних рёбер до тазовых косточек.        Не стоит лезть на рожон.        Она сипло, прерывисто дышит, каждый вдох приносит натянутую тетивой боль. Не чувствует, как её горящей огнём рассеченной брови мягко касаются пальцы, страшащиеся навредить. Не видит как губы изящной формы шепчут что-то успокаивающее. Но слышит голос, что обещал ей со всем справиться.        Не стоит лезть не в своё дело.        Армин смотрит в кристаллоподобные, заплаканные, морозные глаза, и его огромное сердце обливается кровью. Убирает крышку из скрюченных пальцев, сухие волосы с покрытого испариной девичьего лба. Снимает с себя куртку и движением, к которому быстро привыкаешь, накидывает тут на подрагивающие плечи.        Надо...        Набирает номер Эрена и отрешенным шёпотом просит его о помощи. «Пожалуйста», говорит он под мерцание жёлтой лампы над головой. «Пожалуйста», говорит, отгребая от Энни скомканный прозрачный шуршащий...        ...пустой пакетик.        «Пожалуйста» сходит на нет вместе с первой покатившейся по его щеке слезой.        Не стоит...              Надо...       

~~~

       Знакомый запах салона автомобиля мистера Йегера, мягкие сидения, что можно сравнить с комфортом собственной постели. Эрен, таращащий свои и без того дикие глаза под широкими поднятыми бровями, когда Армин бережно укладывает голову Энни на своих коленях, где подушкой свернул порванный джемпер. Эрен, вдавливающий голову в плечи, когда его друг рявкает шёпотом, чтобы узнать, принёс ли тот необходимые сейчас медикаменты. Рявкает ещё раз, прикладывая ладонь к бледному лбу Энни, отрицательно отвечая на логичный вопрос — нужно ли их отвезти в больницу? Сдерживается, чтобы не дать Йегеру подзатыльник, так, в знак благодарности за помощь и молчание. Будто верность оного не была доказана раньше.        Армин повторяет в голове основы оказания первой помощи и этапы сердечно-лёгочной реанимации, не улавливая до конца, к чему его мозг выдаёт этот бред. Клянëт себя последними словами. За трусость и недостаточную внимательность. За то, что не пошёл за Энни ещё четыре дня назад. Четыре, блять. Сраная, проклятая четвёрка.        Клянëт себя за бездумные обещания, которые выполнять и не начинал. За то, что не заехал Райнеру по морде и не пнул мистера уебка Леонхарта пару раз в живот. Клянёт за слезы. Свои и её. Клянёт. Клянёт. Проклинает.        Дома ему становится лучше. Торшер в просторной прихожей тёплыми бликами касается их лиц, когда Эрен заносит почти бессознательную Энни и усаживает её на низкий пуф так, что она ныряет полубоком в висящую на крючках верхнюю одежду. Она сама выглядит как вещь, которую запихали далеко на чердак, не удосужившись поместить хотя бы в коробку. Армин не помнит, как выводил-выносил девушку из её подъезда — состояние шока подстегнуло его мышцы к невиданным подвигам. Или же её тело настолько лёгкое...        Он благодарит Эрена одними глазами, принимает похлопывание по плечу в знак поддержки, понимания или чего бы там ни было. Забирает обратно свой телефон, где уже вписан номер Бертольда, получившего парочку сообщений-просьб. С щепоткой угрозы в них.        Стукается лбом об дверь, когда та закрывается за другом и переводит болезненный взгляд на Энни. Подходит ближе, берёт за руку, переплетая пальцы и заглядывая в лицо, с которого стёр кровоподтёки.        — Армин, — едва разляпляя губы, словно рыба, сонно говорит Энни. И растягивает их в грустной улыбке.        Собственное имя из её уст трещит у него в пролëтах рёбер, греет посильнее того, как нагревается вода из крана, который он проворачивает, чтобы набрать девушке ванну. За это время её дважды рвёт желчью и трясёт от озноба, вызванного не холодом. Армин терпит. Терпит и убирает прямые, ломкие волосы с нездорово порозовевшего лица; скрепя сердце, стаскивает с Энни лохмотья, что раньше были одеждой и клянётся — опять, — что сожжёт их во дворе соседнего дома, где по вечерам собираются бомжи. Терпит, когда она скребет его предплечья отсутствующими ногтями, приговаривая, чтобы не бросал.        Вот и отъебался, да, Арлерт?        Он укутывает Энни в махровое полотенце, как когда-то в детстве с ним делала мать перед тем, как укладывала спать: целовала в лоб и крепко-крепко обнимала, говоря, что любит его, а потом читала сказку о моряках и сокровищах... его любимую сказку. Он почти этого не помнил, но... подобное невозможно выдумать.        Энни не сопротивляется, когда он видит её голой, бережно нанося прохладный гель от гематом под её ключицей и на животе. Послушно принимает из его рук три капсулы неизвестного ей обезболивающего и запивает их отваром из ромашки, от которого к горлу снову подступает тошнота, но на то, чтобы ещё раз проблеваться, сил не остаётся.        Она откидывается на что-то объёмное и мягкое, должно быть — подушка, и мир вокруг начинает расплываться. Но ей не страшно на время забыться, пока тёплые сухие ладони сжимают её всё ещё дрожащую руку, а обеспокоенный голос мурлычет что-то доброе. До треска под рёбрами.        Её мерное дыхание успокаивает ливень у него в груди. Армин поправляет одеяло, тихо встаёт со скомканной простыни, и оставляет включенным ночник в своей спальне, чтобы Энни не пугалась темноты в незнакомом месте, если вдруг проснётся раньше, до того, как в окна проникнет мартовский свет.        Он бредёт на кухню, чувствуя покалывание в ступнях, непривыкших к новым ботинкам — ещё бы, они теперь навсегда зависнут ассоциацией с этим вечером. Заваривает чёрный чай, бросает туда дольку лимона. И повторяет это действие ещё дважды.        Подтягивает рукава водолазки до локтей и откидывается на поскрипывающую спинку стула, забрасывая голову. Потолок ровный и белый, а мысли Армина — кривые и серые. Злорадно смеются, зная, что сегодня не дадут ему спокойно уснуть.       

~~~

       Холодильник гудит и щёлкает, на его дверце магнитом прикреплён лист бумаги, вырванный из блокнота, на нём — цифры и буквы размашистым почерком, скобки и точки с запятыми. Утро раннее, оттого записей не касается скромное солнце, робко дотрагивающееся до стекла кухонного окна.        Глазами, что бессонно буравили пространство вокруг остаток ночи, Армин глядит на свою чашку с осевшими на дне мелкими чаинками. И не замечает, как возле его щеки материализовываются чужие губы:        — Так и знала, что мне это не приснилось, — мятное дыхание обдает холодом и парень вздрагивает, резко повернув голову. — Но, в принципе, я никогда не видела снов.        — Доброе утро, — прочистив горло, отвечает Арлерт, случайно задерживая взгляд на разбитых коленках, но тут же осекается. Он хмурится и переводит его выше, на уровень сонного лица Энни.        Она жмурится, почесывая бровь аккурат возле прилепленного пластыря, одетая в его синюю футболку, только вчера убранную с сушилки впопыхах, когда нужно было предложить... нет, одеть во что-то Энни. Она стоит рядом и смотрит сверху вниз на его озадаченное... нет, потрясенное лицо.        — Чего смотришь, будто не сам меня сюда приволок? — вскидывает здоровую бровь и отходит к кухонной тумбе. Опирается об ту ягодицами, складывая руки перед собой, отчего футболка приподнимается чуть выше, оголяя бёдра.        — Я не... — начинает Армин, но затыкается, мотает головой. — Как ты себя чувствуешь, Энни?        — Паршиво, — флегматично и одновременно едко произносит она и, обведя кухню глазами полукругом, вздыхает и въедается взглядом в парня. — Куда ты дел мои таблетки?        Он хлопает сухими глазами пару раз, глядя в ответ. Кладёт локоть на стол, опирается головой о свою ладонь, слегка повернувшись корпусом влево, чтобы не смотреть на Энни как исподтишка. Не хочет начинать глупую игру, но... иначе никак.        — Скажу, если расскажешь, для чего они тебе.        Энни цыкает, вздыхает. Злится, как ребёнок, которому скучно на уроке в первом классе. Она усердно пытается что-то придумать, но, понимая, что находится в минусе, отвечает самое лёгкое:        — Голова у меня болит, — немного жуёт губу, добавляет: — Мне только такие помогают.        — По-моему, они делают тебе только хуже, — Армин выдыхает ртом, будто опустил на землю тяжесть, которую тащил до этого месяц к ряду. Куда-то в гору, вершины не видать.        — По-моему, я твоего мнения не спрашивала, — выдавливает зло Энни и исподлобья смотрит на Арлерта, что поднялся со стула и сделал к ней шаг, нависнув тенью.        — Ну, из нас двоих не я совершаю необдуманные действия, Энни, — тихо говорит он, бросая ей в лицо почти что обвинение. Жестоко.        — Чего? — она фыркает, прикрывает рот рукой, будто давит смешок. — Только не говори, что ты о том поцелуе.        Она прикрывает неловкость за наигранным смешком. И он это видит.        — Нет, Энни, не об этом, — спокойствие, только спокойствие. — Я про твои методы самолечения. И самоистязания, применяемого через твоего отца. Про то, как ты избегаешь помощи, разбивая вещи и заламывая руки тем, кто и хочет тебе помочь. Бескорыстно.        Он сгибает пальцы, будто собираясь сжать их в кулаки. Приподнимает руки на пару сантиметров и опускает их обратно, не решаясь прикоснуться. Или опереть их по бокам от Энни, пригвождая ту к тумбе. Указывая на свою правоту.        Леонхарт смотрит на его горло, слегка опустив веки. На то, как он сглатывает слюну, баюкая её фактами. И она хочет сдаться, поделиться наболевшим, но сперва...        Она вскидывает руку, плавно, как волну, и зарывается пальцами в мягкие, золотистые волосы. Проводит ими к затылку, почесывая, будто надеясь услышать мурчание.        Глаза Армина прикрываются, ноги слабеют от недосыпа или... нежности. И он всё же наклоняется ниже, выдыхая над ухом Энни.        — Расскажешь?        — Расскажу, — она тянет губы в улыбке. — Только мне нужно кое-что взамен.        — И что же? — готовый к чему угодно уточняет Армин и заглядывает в лицо девушки, что слегка порозовело.        — Абрикосовое варенье, — просто говорит Энни и опускает ладонь на его плечо, чуть-чуть притягивая к себе. Вдыхая запах волос, похожий, как раз таки, на абрикос. В расплавленном сахаре.        — Варенье? — в удивлении проговаривает Аплерт, скромно кладя руку на талию девушки, ведёт ею по спине вверх, к выступающим лопаткам, завлекая в объятие.        — Угу, — кивает она, чиркая носом по его щеке. — Правда...        Армин отстраняется, уже готовясь ответить на очередную отговорку, но Энни лишь задумчиво хмурится, сминая ткань водолазки на его плече.        — Что? Что такое? — звучит нетерпеливо. Видит бог, он правда устал.        — Твои родители не будут против, что я позарилась на ваши продукты?        Арлерт качает головой, хмыкая.        — Я живу один.        — Серьёзно? — поражается Энни.        Молчаливый кивок.        — Ух ты, — она искривляет губы в подобии то ли одобрения, то ли восхищения. — А мне казалось, что такие хорошие мальчики как ты до пенсии с матушкой за ручку держатся.        — Мои родители умерли, когда мне ещё и пять лет не исполнилось. Потом я жил с дедушкой, но он заболел, когда мне было девять, и вскоре умер, — произнёс он, как заученный конспект, и отпустил Энни.        — Я поняла, — отведя в сторону взгляд, куда-то на ножку стула, девушка поджала губы.        Армин тем временем уверенно открыл дверцу одного из подвесных шкафов и вынул оттуда, не перебирая содержимое, банку с блекло-оранжевой смесью.        Варенье. Абрикосовое.        — Может, будешь хлопья? — будто забыв о только что сказанном, обратился он к Энни, раскрутив крышку банки. — Правда, молоко закончилось. Но я могу...        — Я буду с вареньем, — перебила Энни и уселась за стол, складывая руки на голых коленях. Опять отдалилась. — И нормально тебе с детства куковать одному? Что же это, никто в органы опеки не настучал?        — Ну, знаешь, меня одиночество не пугает. А быт... Бытовым вещам можно научиться, без этого никак. Первое время за мной присматривала семья Йегеров, разумеется, но потом я... Стой, — прервал Армин сам себя, ставя перед Леонхарт миску с хрустящими хлопьями, рядом кладя на стол ложку. Застыл с открытой банкой в руках. — Рассказывать обещала ты.        Энни закатила глаза и, привстав, выхватила варенье у парня. Наклонила ёмкость над хлопьями и сладкая смесь вязкими прерывчатыми потоками хлынула в миску.        — Мой отец мне не родной, — воткнула ложку в свой завтрак и стала помешивать. — Он был успешным спортсменом около двадцати лет назад, но после тяжёлой травмы восстановиться к прежнему уровню не получилось.        Зачерпнула немного пшеничной смеси и положила в рот, начав жевать и постукивать большим пальцем по кончику ручки ложки. На Армина не смотрела, пока он весь обратился вслух, держа полосатое полотенце в руках.        — Он решил поступить как герой драматичной книжонки и, — она слизала с губ фруктовую сладость. — И взрастить из сироты чемпиона мира, только бы перед самим собой оправдать неудачи... Что же... Я занималась. Изучала простецкую рукопашку поначалу: получала фингалы и растягивала мышцы. Плакала, — последнее Энни сказала практически с отвращением. Как о чём-то непозволительном.        Армин сжимал полотенце, которым собирался протереть стол от отпечатков чашки, смотрел на блестящий бортик раковины. И мучился от скребущего внутри ощущения, нарастающего с каждым сказанным Леонхарт словом.        — А потом... смешанные единоборства, соревнования, поездки в одном автобусе с дебильными шутками Райнера и щенячьими взглядами Бертольда — он, правда, долго не продержался... свалил из нашей скотобойни после первого же выездного состязания. Нам тогда по двенадцать было.        Энни замолчала на время, пока доедала хлопья, старательно игнорируя то, как у Арлерта открывался и закрывался рот в желании задать наводящий вопрос, которое в мгновение ока пресекалось.        — Много чего можно было стерпеть. Я не жаловалась, не канючила, что хочу заняться чем-то другим... ну, знаешь, какими-нибудь танцами, капоэйра на крайняк... — она дёрнула уголком губ, глядя в пространство перед собой. — Спортсменам привычно чуть ли не каждую неделю торчать в травмпункте и на завтрак закидываться витаминками, содержащими рыбий жир и другие типа полезные вещества. Но...        Армин повернул к ней голову, когда повисла длительная пауза. Сел за стол напротив и, отодвинув опустевшую миску, в этот раз смело взял её за руку в подбадривающем жесте. Будто она к священнику пришла в грехах покаяться, честное слово.        — Почти три года назад я сильно травмировалась, повредила голову, — она прикрыла глаза, понимая, как комично это звучит. Но Армин не смеялся, но ласково перебирал её ладонь своими руками, с неясными муками совести разглядывая синяки на её предплечьях. — Повезло, что не потеряла память и слух в левом ухе, куда пришёлся удар. Повезло, что жива осталась. Ну, так говорили врачи. Вот только периодически случались судороги и... и просто ебейшие головные боли, от которых хотелось расшибиться о стену. Поэтому мне назначили таблетки.        — Те самые? — нахмурился Армин, вынудив девушку открыть глаза и посмотреть на него. В синие глаза, почти сливающиеся с цветом её гематомы на груди.        — Да, они, — подтвердила Энни. — Отец был недоволен. На людях причитал, какая я бедная, несчастная... Его покалеченная девочка. Но когда мы оставались в палате больницы одни, — она сглотнула и опустила голову, ладони стали подрагивать. — Тогда он обвинял меня в неосторожности, в плохо отработанных рефлексах и в слабости духа... Мы переехали в этот город, когда он заверил врачей, что моё состояние будут отслеживать здешние специалисты. Но, как ты уже мог догадаться, никто мою мед.карту не видел.        — Почему ты ни к кому не обратилась? — убирая от неё руки и зарываясь ими в свои волосы, поставив локти на стол, выдохнул Арлерт. — К родителям Райнера, в школу?..        — У меня и мысли такой не проскочило, Армин, — покачала Энни головой и потёрла шею, болезненно скривившись. Она говорила тихо, воистину пребывая на исповеди. — Отец воспитывал меня под себя, кормил и одевал, учил дисциплине, а я всё похерила...        — Боже мой, — просипел Арлерт, закрываясь руками. Ему было больно. До охуения больно слушать её. Но... «Мы вместе со всем справимся».        — Сначала меня перевели в одну школу, где не было спортивного направления. Там я проторчала до момента, пока мои синяки не стали слишком заметны. Отец что-то наплëл о моём плохом здоровье (что не было таким уж враньём), из-за которого я часто падаю и травмируюсь. Смех, скажи?        Армин качает головой и сдерживается от порыва подскочить и, перевесившись через стол, снова обнять Энни.        — Но в итоге я появилась в вашем классе, где по счастливой случайности уже был Райнер. И стала мельтешить перед твоими красивыми глазками, — никто, наверняка никто, не смог бы сделать комплимент таким приятным и отталкивающим в один момент, как получалось у неё.        — Вы же вместе перевелись, — напоминает Арлерт, убрав от лица ладони, на лбу осталось пару отпечатков от вдавливавшихся в него пальцев.        — Не-а, — качнула Энни головой, — он просто проёбывал на боях. У них в семье с финансами туго, вот он и корячился в подполье. А днём отсыпался у Гувера.        — А ты, получается?..        — Покрывала его перед матерью, уверяя, что он занятия не пропускает, — пожала плечами.        — Всё ещё числясь в другой школе?        — Ну да.        — Ясно, — Армин проанализировал услышанное, выровнял спину и, для закрепления собранности — сцепил пальцы в замок. — Ты не сказала о главном.        — М?        — Про то, что твой... — сжал секундно челюсть. — Твой отец...        — Когда он начал использовать меня как грушу для битья? — спокойно уточнила Леонхарт.        — Да.        Девушка убрала свисающие волосы за уши, поерзала на стуле, потерев ступни, одетые в слишком большие для неё носки, и подняла на Армина печальный взгляд.        — Первый раз он ударил меня где-то через месяц после того, как меня выписали из больницы. Я сказала, что больше не буду заниматься борьбой, когда он начал разговор о восстановлении тренировок, — она прикусила изнутри щеку и пробежалась взглядом по лицу Армина, уговаривая себя закончить. Высказаться наконец. — Он дал мне пощёчину — так, что треснула губа. Я спросила, почему он это сделал, ведь никогда раньше не поднимал на меня руку. И... и он ответил, что силу духа можно обрести только через боль. Раз я не хочу закаляться на тренировках, то он будет поучать меня сам.        — И ни в каких боях ты не участвовала, — кивнул Армин, проводя рукой по шее сзади, чтобы привести себя в чувство от услышанного.        — Почему же? — хмыкнула Энни, подтягивая колено к груди, не стесняясь того, что её бельё будет на виду. Уже всё равно. — Притащилась раз в один из используемых для этого ангаров с Брауном. Начала разминаться, натянула защиту и даже удостоилась чести выбрать противника, как новичок. Но понаблюдав за одним из поединков... наслушавшись звериных воплей и почувствовав, как в лицо долетало смузи из крови и соплей... То чуть не потеряла сознание. От боли в голове всё вокруг стало плыть, тошнота подступала. Да ты, вероятно, видел те мои симптомы... и как только сидишь сейчас и смотришь на меня после всего пиздеца?        — Надеюсь, это риторический вопрос, — Арлерт поднялся и прошёл к электрочайнику, чтобы набрать воды.        — Нет, правда, — она тоже встала, но направилась к холодильнику, чтобы прочесть нервно выведенные надписи на закреплённом листке. — Меня же ты переодел, да?        Армин зарделся и повёл плечом, отворачиваясь к окну. Пробормотал:        — Микаса не смогла приехать и помочь... сказала Эрену взять некоторую свою одежду... Прости, я не имел права тебя трогать, и...        — Армин, — снисходительно прервала его поток Энни. — Ты сейчас вместо чайника закипишь, успокойся. Уверена, ты меня не «лапал», — показала в воздухе кавычки, когда он обернулся обратно к ней, и сняла магнит с бумаги. — Что у нас тут... Курс витаминов... уколы дважды в неделю... дозировку делить на три приёма пищи, не увеличивать...        Перестав бегать взглядом по строчкам, Энни вопросительно взглянула на парня, который как раз щелкнул выключатель на чайнике.        — Это я набросал что-то по типу курса лечения, — пожав плечом, пояснил Армин. И без особого желания добавил: — Посоветовался с Бертольдом. Знаю, тебе бы стоило обратиться к нормальному врачу, но пока тебе нет восемнадцати...        — Да, свяжутся с моим отцом, — кивнула Энни. — По сути это всё равно не имеет значения... мне ведь нужно вернуться домой, я же не могу просто так...        — Нет, — строго оборвал Арлерт, и девушка не успела уловить, как он оказался рядом. Потоком весеннего ветра, рвущегося в окна. — Ты туда не вернёшься. Он не знает, где ты сейчас находишься, и в полицию не посмеет сунуться.        — А Райнер? Он же в курсе, что мы с тобой. Общаемся, — Энни подняла глаза на Армина.        — А он в курсе про то, кто с тобой делал все те до ужаса человеческие вещи? — Армин, да злился. Умора, умноженная на два.        — Частично.        — Сука, — выдохнул, сдерживаясь, чтобы не лягнуть тумбу ногой. — Если он узнает, где я живу и явится сюда, то я его ударю.        У Энни задрожали губы в еле сдерживаемом порыве рассмеяться. Армин Арлерт ругался и угрожал кого-то ударить. И это у неё то случился передоз?        — И что ты предлагаешь? — задала она объективный вопрос. — Будешь меня финансировать до моего совершеннолетия и готовить блинчики с вареньем по утрам? Сам-то на что живёшь? Прости, но на богача ты не похож, хоть мне и не с чем сравнивать.        — Пишу компьютерные коды в свободное от учёбы время, — без тени улыбки и смущения отвечает Армин.        Они моргают по очереди, не отводя друг от друга взгляда.        — Кто бы сомневался... — отмерев первой, протягивает Энни и обнимает себя руками. — Хороший умный мальчик ждал лишь сломленную принцессу, чтобы спасти её от дракона...        Контуженного крышкой от чайника.        — Всё не так, — пора. Реально пора перестать считать себя умным, раз выдаешь такие заезженные фразы...        ... извращенцев.        — Ещё скажи, что влюбился, — фыркнула. Почти по кроличьи фыркнула. — Правду, что ли, говорят: это мальчишки, а не девчонки помнят свой первый поцелуй до момента, пока деменция в дверь не постучится.        — Думаю, это проявляется в равной степени у обоих, — Армин беспечно вскидывает руку и берёт с открытой полки упаковку с чаем. Начинает внимательно вчитываться в состав, игнорируя расширившиеся глаза Энни. — Тебе чёрный чай, с мятой или, может, зелёный с фруктами?        — Что ты имеешь ввиду? Учти, мне восемнадцать только через две недели. Если ты прикалываешься или...        — Имел ввиду я всего лишь то, — Армин отставляет объёмную картонку на тумбочку и внимательно всматривается в глаза девушки, — что поцелуй был для нас обоих первым. И ты... ты мне нравишься.        В груди спирает. Энни касается пальцами низа футболки, начиная нервно его теребить. Кивает, уткнув взгляд в пол.              — Ты не плохая, Энни. Не слабая, — Армин аккуратно кладёт руки на поникшие плечи девушки и притягивает её к себе, пока она не утыкается носом в полюбившееся место на его ключице и не обхватывает парня за пояс.        Он во всё той же водолазке, что должна была пропахнуть печалью места, откуда её вытащили, как из пожара; пропахнуть размазанной по плитке в ванной кровью и сталью, что вмялась внутрь чайника от столкновения с черепушкой уëбка Леонхарта.        Но водолазка та пахнет настоящим домом, где тебя греют вниманием, а не ошпаривают; где заваривают чай с лимоном и гладят по голове — нежно-нежно, шепча на ухо то, насколько ты дорог; где тебе признается в чувствах синеглазый юноша, на школьной сумке которого звякают пластиковые значки.        — И ты не должна терпеть насилие только для того, чтобы заслужить... любовь. В насилии нет любви, Энни.        — Но я не стремилась получить любовь, — глухо говорит она в ткань на груди парня. — Я всего лишь хотела ответить отцу благодарностью. За то, что вырастил и не бросил в захудалом приюте. Я просто...        — Не выдержала пару деньков и въехала папке по роже чайником, — мелко кивая, договорил за неё Армин, и она легонько стукнула его кулаком по пояснице. — Понимаю. Сначала тебя пичкали таблетками из-за травмы, потом этих таблеток лишили. Снова стали избивать до полусмерти, и тебе приходилось добывать, как выразился... сучий Райнер... — Энни непроизвольно захихикала, с тяжестью воспринимая матерные потуги Арлерта. — Добывать сладенькое окольными путями и пичкаться им в несколько раз больше, только бы облегчить боль.        — Скорее приглушить, — исправила девушка. — Ведь боли меньше не становилось.        — Да, я знаю, — ничего он не знал. Мог лишь догадываться, но промолчать было бы свинством. И потому прижал Энни к себе крепче.        — Но мне всё же надо вернуться в ту квартиру, — обречённо вздохнула Леонхарт и немного отстранилась, заглядывая в уже сощуренные от негодования синие глаза. — Я спрятала там твой значок.        — Спрятала? — он напрочь забыл о школьных материалах, а тем более — средстве, служащем для них транспортом. — И что же на том значке, не напомнишь?        — «За стремление к новым открытиям», — Энни усмехнулась и без стеснения потянулась губами к воротнику Армина, оставила поцелуй под кадыком и промурлыкала: — Двоякая надпись, не находишь?        — Возможно, — чуть не поперхнувшись воздухом от приятных ощущений на шее и где-то внизу живота, ответил он. — Но мне надо поделиться с тобой кое-чем ещё... Хоть это и не совсем открытие.        — Я тебя внимательно слушаю, — внимательно она слушала сбивчивое дыхание Арлерта.        — Твой отец... говнохлëб.        — П-повтори-ка? — пискнув смешком около его уха, уточнила Леонхарт.        — Говнохлëб.        Энни промычала что-то нечленораздельное, сдобренное смешками, и проложила короткую дорожку поцелуев к подбородку Арлерта. Прогнулась в пояснице, когда его руки заскользили вниз по её спине, не решаясь опуститься ниже уровня копчика.        — Армин? — шепнула она в его приоткрытые в жажде глотнуть кислорода губы. Почти давая попробовать вкус абрикоса.        — А? — у него раскраснелись щеки, а руки... Эти бесстыжие руки хорошего-плохого мальчика стали позволять себе больше.        — Сигареты мне вернешь?        — А может лучше мятный чай? — Армин мягко прижался к губам Энни в поцелуе, ощущая крохотную ранку на нижней. — Тебе ведь нравится мята?        — Нравится, — Энни поцеловала его в ответ.