На грани ветра

Чимин сидел на кровати, обхватив колени, взгляд блуждал по стенам, серым, как его дни. Комната стала тюрьмой — тесной, холодной, безжалостной. Телефон отобрали сразу, как только Джихён и Тэхён притащили его домой, вырвав из рук Чонгука. Дверь открывалась только для подноса с едой, который папа молча ставил на стол, избегая смотреть в глаза. Замок щёлкал, а потом шаги удалялись, и тишина сжимала горло. Запах кедра от вещей Тэхёна, которые он специально принёс и оставил, будто метил территорию, душил и забивался под кожу. Чимин прижимал к груди куртку Чонгука — единственное, что успел схватить в тот день. Запах сандала слабел, но он всё равно вдыхал его, закрывая глаза. Воспоминания об альфе были его спасением: их ночи, жаркие, полные стонов, его губы на коже, шёпот «Ты мой, принц». Его шрамы под пальцами, признание: «Я тоже тебя люблю». А потом — кошмар: крики Тэхёна, кулаки, кровь на лице Чонгука, его падение. Чимин кричал, вырывался, но Джихён тащил его прочь, а Чонгук остался лежать, неподвижно в комнате. Сердце рвалось к нему, болело, как рана. Он жив. Он должен быть жив. На третью ночь, когда темнота укрыла дом, Чимин услышал рёв байка. Сердце подпрыгнуло, он бросился к окну и прижался к стеклу. Внизу, в тени деревьев, стоял Чонгук — растрёпанные волосы, кожаная куртка. Чимин отогнул задвижку, створка скрипнула, и их взгляды встретились. Лицо Чонгука было в гематомах: скула распухла, под глазом тёмный синяк, губа разбита. Но глаза горели — живые, дерзкие, его. — Принц, — хрипло выдохнул он, голос резанул тишину. Чимин всхлипнул, вцепившись пальцами в подоконник. — Чонгук… — прошептал он, слёзы жгли глаза. — Ты жив. Чонгук кивнул, поморщился от боли, но ухмыльнулся. — Не так легко меня добить. Спускайся. Чимин оглянулся на дверь, сердце колотилось. Он, перекинув ноги через подоконник, спрыгнул на траву, едва не упав. Чонгук поймал его, руки сжали талию, но он тут же сморщился — рёбра, видимо, ещё ныли. Чимин задрожал, пальцы коснулись любимого лица, осторожно обводя синяки. Кожа была горячей, шершавой и припухшей от от гематом. — Прости, — прошептал Чимин, голос сломался. — Это из-за меня… Тэхён… Чонгук перехватил его руку, прижал к губам, целуя омежьи пальцы. — Мне плевать, принц, — хрипло сказал он. — Ты стоишь всего этого. Чимин снова всхлипнул, слёзы хлынули, и он потянулся к нему, целуя — осторожно, боясь задеть раны. Губы Чонгука были солёными, но он ответил, жадно, с низким стоном, руками сжимая Чимина крепче. Поцелуй был коротким, но горячим, как их любовь. Чимин уткнулся в шею альфы, вдыхая сандал. — Они заперли меня, — прошептал он. — Хотят свадьбу с Тэхёном. Я не могу так, Чонгук. Я хочу быть с тобой. Чонгук сжал его плечи, взгляд потемнел. — Продержись пару дней, — прорычал он. — Мне нужно уладить дела, и я заберу тебя. Навсегда. Чимин кивнул, слёзы всё текли, но он цеплялся за его слова, как за спасение. Чонгук поцеловал его ещё раз, быстро, и отступил к байку. — Жди меня, принц. Я вернусь. Рёв байка затих, а Чимин прокрался обратно в комнату, сердце горело надеждой. Дни тянулись, стены давили, но слова Чонгука держали его. На пятый день, перед закатом, дверь открылась. Тэхён вошёл, запах кедра ворвался в комнату, тяжёлый, властный. Его глаза были холодными, но голос — ровным, почти мягким: — Я прощаю тебя, Чимин. Течка ослепила тебя, но я готов забыть. Свадьба всё равно состоится. Когда ты станешь моим мужем, всё изменится — ты поймёшь, что это правильно. Чимин сжал кулаки, браслет на запястье звякнул, напоминая о цепях. Он сорвал украшение и выпрямился, глядя прямо в глаза Тэхёну с вызовом. — Я не люблю тебя, — сказал он твёрдо, голос не дрогнул. — И не хочу свадьбы. Никогда. Тэхён нахмурился, сжимая челюсть, но он ничего не ответил, шагнув к двери, и бросив напоследок взгляд — острый, как нож, — и ушёл, оставив шлейф кедра. Чимин выдохнул, сердце колотилось, но он знал: завтра он уйдёт. Ночь побега пришла, как тень. Дом затих, Джихён проверял замки, папа суетился в мастерской, но их шаги давно стихли. Чимин схватил рюкзак, сунул туда пару футболок и джинсы, куртку Чонгука надел на себя, открыл окно и спрыгнул на траву. Сердце билось в горле, ноги несли его к старому дубу за домом. Чонгук ждал, байк урчал, синяки на лице всё ещё темнели, но глаза горели решимостью. Он шагнул к Чимину, сжал его в объятиях, зарывшись лицом в волосы. — Ты мой, принц, — прорычал он хриплым голосом. — Теперь навсегда. Чимин прижался к альфе, дрожа от адреналина. — Я выбрал тебя, — выдохнул он. Их губы столкнулись — быстрый, жадный поцелуй, полный ветра и обещания. Чимин обхватил Чонгука, сев позади него, байк рванул вперёд, ветер хлестал в лицо. Он закрыл глаза, вдыхая сандал, чувствуя свободу, жизнь. Утро наступило без Чимина. Тэхён стоял в его пустой комнате, сжимая записку: «Я ушёл к тому, кто дал мне свободу, а не клетку». Запах кедра пропитал воздух, глаза блестели болью и яростью. Джихён ворвался, крича: — Где он?! Папа рухнул в кресло, шепча сквозь слёзы: — Позор… что скажут люди… Тэхён смял записку, челюсть сжалась, голос дрожал: — Он ушёл. Тэхён шагнул к двери, спина прямая, но пальцы дрожали, выдавая разбитое сердце. У порога он замер, глядя на пустую кровать, и вышел, оставив запах горького кедра. Где-то далеко Чимин и Чонгук мчались на байке, ветер трепал волосы, солнце золотило горизонт. Чимин прижимался к спине Чонгука, чувствуя тепло его тела, шрамы под футболкой, и впервые дышал полной грудью — свободный, живой, рядом с тем, кто стал его миром.