Лабиринт боли

Прошло два года. Мир, казалось, продолжал жить своей жизнью. Люди спешили на работу, улицы были полны гудков, дети смеялись во дворах, влюблённые держались за руки, старики спорили о погоде. И только те, кто пережил боль, знали, как странно всё это — будто весь мир забыл. Или делает вид, что ничего не было. Йеджи не забыла. Она по-прежнему просыпалась среди ночи в холодном поту. По-прежнему перечитывала дневник Рюджин. Уже не от боли, а от потребности держаться за что-то живое. Память — как спасательный круг, как тонкая нить, связывающая её с тем, кого уже нет. В её квартире было тише, чем раньше. Даже Хару — старенький, преданный, словно чувствовал, что нельзя лаять просто так. Только если приближается кто-то знакомый. А такие появлялись редко. На стене висела фотография — размытая, слегка выцветшая. На ней была Рюджин. Не та, что плакала, билась в панике, шептала страшные признания, а та — с открытой, упрямой улыбкой. В футболке с яркими буквами и зелёным лимонадом в руках. Лето. Тогда всё только начиналось. Тогда Йеджи ещё верила, что можно спасти всех. Даже таких, как Рюджин. Но иногда, чтобы спасти кого-то — нужно сначала знать, что ты сам не тонешь. Однажды, когда Йеджи заваривала чай, Хару подошёл к стене и долго смотрел на фотографию. Он не лаял, не скулил. Просто сидел, глядя на Рюджин.  Йеджи подошла и села рядом, прислонившись к нему. — Ты скучаешь по ней, да? – прошептала она, — Я тоже. Лиа. Она держала с ней связь. Хоть она и изменилась. Девушка, что всегда держалась чуть высокомерно, теперь говорила тише. Вино они всё ещё пили, но теперь без смеха. Без надежд на лёгкую развязку. — Тебе стоит уехать. – сказала Лиа однажды, наливая себе вторую, — Сменить обстановку. Люди тебя тут помнят. — Я не могу. – Йеджи выдохнула, глядя в окно, — Если я уеду, это будет как… будто бросила её окончательно. — Ты и так уже всё отдала. Йеджи молчала. Хару тихо положил голову ей на колени. — Иногда я думаю, – сказала она чуть позже, — а вдруг она была моей проекцией? Я в ней видела себя. И поклялась вытащить. Но в итоге… мы обе потерялись. — Ты просто человек, Йеджи. Психолог — не Бог. Йеджи горько улыбнулась. — Знаешь, какая фраза сильнее всего засела в голове с тех пор? «Не думай, что ты сможешь вытащить кого-то — утонешь сам». — Может, и правда. – пожала плечами Лиа, устало вздыхая, — Она ведь… была всего лишь ребёнком, да? – прошептала она, — Чёрт. Йеджи посмотрела на неё. Лицо Лии дрожало, слёзы катились, не спрашивая разрешения. — Никогда не видела, чтобы ты плакала… – с натянутой улыбкой, подколола её девушка, — Но на самом деле мы все дети. Хёнджин. Он больше не считал дни. Ему это казалось глупым. Зачем считать, если ты не ждёшь? Внутри было что-то другое — вязкое, тяжёлое, но уже не пульсирующее. Он стал как камень: твёрдый, неподвижный. Но не потому что сильный, а потому что в нём всё умерло. Он часто думал о Рюджин. Не как о человеке. Как о моменте. Он не мог вспомнить её голос. Но помнил, как дрожали её пальцы. Помнил, как она умоляла. Тогда — он смеялся. Теперь — рвало изнутри. Он не простил себя. И не хотел. Он жил, потому что должен был быть наказан. Это и была его вера. Йеджи приходила не так часто, как раньше. Но он ждал её. Потому что в её взгляде был единственный остаток того, что он когда-то был человеком. Она не прощала. Но и не бросала. — Когда-нибудь ты простишь себя? – спросила она однажды, сквозь решётку. — Нет. Если прощу, то стану таким же, как они. — Разве так это работает? – чуть тише хмыкнула Йеджи. — А ты? Ты разве сможешь простить меня?  Она не ответила. Отвела взгляд. — Почему ты жив, а она нет? – неожиданно для себя прошептала Йеджи, сжимая кулаки. — Если бы я мог этим управлять, поверь, мёртв был бы я. Это и есть ад, Йеджи. Она промолчала, но задержалась дольше, чем обычно. Юонг. Он получил срок. Меньший, чем хотел Хаджун, но достаточный, чтобы сломать его привычный мир. Он сломался быстро. Гораздо быстрее, чем все ожидали. Тот, кто раньше шёл по жизни с надменной ухмылкой и связями отца, в изоляции оказался ничем. Его изломали страх и стыд. Но раскаяние так и не пришло. Он прятался за депрессию, за таблетки, за молчание. Родители навещали его через адвокатов. Сам Ман Шик избегал глаз журналистов, отрёкся от сына публично, но на самом деле — просто перестал появляться. Он не был готов принять, что выросло у него в доме. Родители Рюджин. Они не смогли остаться в городе. Переехали. Сменили фамилию. Как будто бегство могло затушить боль. Иногда они звонили Йеджи. Иногда просили рассказать, какой была их дочь в последние месяцы. Йеджи рассказывала: про смешной смех, про привычку включать музыку на максимум и танцевать, даже если никто не смотрит. Однажды, спустя долгое молчание, мать Рюджин сказала в трубку: — Я не виню тебя, но… ты должна сама себя простить. Этого бы хотела Рюджин. С тех пор они больше не звонили. Весной Йеджи написала письмо. От руки. Первое за два года. « Рюджин.   Прости, что долго молчала. Знаешь, я часто думаю, а если бы    тогда… Но нет, ты бы сама меня остановила. Сказала бы: «Хватит думать про "если бы". Оно убивает сильнее, чем правда». Хару по-прежнему ищет тебя, когда открывается дверь. Он стареет. Я боюсь, что однажды он уйдёт. Я рядом с ним. Он не такой, каким ты его знала. Он будто умер там, в той квартире. Но в нём ещё что-то осталось. Как у нас у всех. Иногда я думаю, ты бы выжила, если бы я была жёстче. Иногда думаю, ты бы всё равно ушла. Потому что не могла иначе. Я всё ещё не простила себя. Но я тебя люблю. И я всё ещё помню твой голос. Пусть тебе там будет спокойно. Я научусь жить. Честно. Обещаю. Твоя Йеджи. » Однажды, в дождливый день, Йеджи вернулась в ту квартиру. Пустую. Пыльную. Открыла ящик. Там лежала маленькая записка от Рюджин. Видимо, раньше девушка её не замечала. «Если я уйду, пожалуйста, не считай это твоим поражением. Это не ты проиграла. Просто я устала. Ты дала мне хотя бы чуть-чуть света. И это уже больше, чем я когда-либо имела.» Йеджи долго сидела на полу, сжимая в руках записку. Хару лёг рядом. И впервые она позволила себе плакать. Без злости. Без крика. Просто — отпуская.