“Как во всполохах свечей горящий дотла мотылёк”

Сумерки стекают на Камелот расплавленным воском по телу свечи — медленно, неотвратимо, окутывая воздух глубокой прохладой, разнося вечерние звуки, ароматы, придворную суету. Атмосфера всё ещё близка к пасмурной. Ланселот ступает по замшелым плитам внутреннего двора, а роса, с шуршанием задавленной травы, опадает на латы. Его серебристые доспехи отражают последние отблески заката. Не золотистые, а багряные, как запёкшаяся кровь на металле его меча после сражения у границ деревни. Кровь врагов уже остыла. Но усталость не от клинков. Он устал притворяться. Притворяться, что утренний голос Артура не пронзил его нервы тонким, мучительно сладким лезвием. Что дыхание короля — палящий ветер, прошедший сквозь него и оставивший ожог под латами — до сих пор не пылает, не сжимает грудь железным обручем. Что аромат — дымный, стальной, с той необузданной, дикой примесью хвои, которой пропитана сама кожа Соника — не врезается в память снова и снова клыками хищника. С того самого утра. С того мгновения, как Соник резко оборвал их обсуждение в тронном зале, прижал его к мраморной колонне там, где шёпот сливается с шелестом пергаментов. Там, где в десяти шагах сновали слуги со свитками, не осмеливаясь взглянуть в сторону трона. — Ланселот, — протянул тогда Артур мягко, склонившись так близко, что дыхание опалило лицо. И рука короля вдавилась в его талию, впечатывая в холодный камень. — В чём дело? Ты трепещешь так, словно изменил клятве. — Нет, я не… — язык Ланселота едва ворочается, но он не смеет отворачиваться, даже почти не дышит, совсем не отстраняется. Даже когда пальцы Соника находят щель под наплечником, скользят к шее, оставляя за собой царапающий жар. И даже когда руки впиваются, словно оковы. — Ваше величество, нас же могут увидеть… — Ох, какая жалость, значит, придётся тебе стонать тише, — усмехается король, наклоняясь и впиваясь зубами в шею, туда, где бьётся пульс. Этот укус резкий и болезненный, как удар плети — оставляет метку. — Зайдëшь вечером в мои покои, сразу после своих отчётов, — Артур отпускает, словно хищник выпустил подраненную добычу. Уходит, будто ничего не произошло, оставляя Ланселота с пламенем в паху и кровью на губах — солоноватой, пьянящей, точно обещание. Теперь — зал переговоров рыцарей круглого стола. Всё как обычно: камень, пергаменты, монотонные голоса. Ланселот сидит среди других рыцарей, но мысли его — кипящее озеро, бурлящее от невысказанного. Перо в его руке застывает над строками. Слова расплываются, превращаются в нечитаемую вязь, потёки чернил. Он вспоминает, как Артур смеялся утром — откинув голову и незаметно касаясь руки рыцаря горячими пальцами. И был этот смех не весёлый — насмешка, вызов, обнажённая гордость: “Я всё вижу — ты считаешь минуты до темноты” — Прошу, сэр Ланселот, ваша подпись, — голос Персиваль разрывает поток его мыслей, словно ледяной клинок. Она наклоняется, раскладывая документ перед ним медленно, осторожно, будто догадывается о смятении в его душе. Возможно, так и было, ведь он доверял Персиваль гораздо больше, чем другим рыцарям. Ланселот вздрагивает в ответ на выверенный, аристократический голос, его пальцы сжимают перо и он расписывается — размашисто, с дрожью, с росчерком, словно подписывает не договор, а приговор самому себе. — Надеюсь, вы сделаете мне одолжение, сэр Персиваль, захватите мой отчёт вместе со своим? Я очень тороплюсь, — голос Ланселота срывается будто сам собой, словно он не думает дважды, как привык, прежде чем передать просьбу своей напарнице и подруге по совместительству. В голове сейчас пульсирует лишь одно — то, что заставляет жар ныть внизу живота: “Скоро он будет надо мной. Его ладонь — на горле. Его зубы — на бёдрах. Его член — внутри, так глубоко. Настолько, насколько вонзается лезвие меча в поверженного врага” — Да, конечно, это не проблема, — Персиваль кивает с пониманием в ответ на просьбу, собирая со стола несколько собственных отчётов и подходя снова к Ланселоту, чтобы забрать и его бумаги тоже. На лице кошки мелькает тень улыбки — она уже всё знает, поэтому лишних вопросов не задаёт. Да, хранить тайны она, пожалуй, умеет лучше всех при дворе короля. Ланселот кидает взгляд на Персиваль и благодарно кивает, поднимаясь со своего места. Его доспехи скрипят, издавая низкий, протяжный звук, словно старый замок стонет от ветра. Он покидает зал собрания, оставляя остальных рыцарей заканчивать со своими делами по службе. И когда оказывается в коридоре, его ладонь — сама по себе, будто помимо воли — скользит к шее, туда, где ещё ноет след от укуса. Ланселот ощущает очертания — отпечаток зубов, синяк, вытянутый, будто клеймо. Как корона — пульс бьётся под этим пятном. И с каждым шагом, приближающим его к покоям Артура, оно словно пылает всё ярче. Дверь — массивная такая, дубовая, темнее ночи, с прожилками, напоминающими вены под кожей — она высится перед Ланселотом, тяжёлая и неподвижная, с вырезанным гербом Камелота — драконом, что рычит ввысь, кровавым, как сердце, трепещущее в его груди. Он знает каждый изгиб этого узора наизусть, может воспроизвести вслепую, как заученную молитву — столько раз он был здесь. А сейчас слышит лишь кровь, что стучит в висках, эхом накатывает на барабанные перепонки. Громче, чем его собственный кулак, касающийся дерева. А что, если он передумал? Что, если всё это — всего лишь игра, испытание терпения, очередная насмешка? Но этот голос сомнения тонет, мгновенно умирает в памяти, когда вместо него звучит другое — бархатное, полуночное, ядовито-нежное: “Ты всегда будешь моим, Ланселот” И это не голос короля — голос Соника. Имя, которое Ланселот не произносит вслух — не может, не должен, но хранит в себе как древнюю тайну, вырезанную под рёбрами. “Да, мой король” — отвечал он тогда в темноте, в мыслях, в смятых простынях и собственных стонах — и эта истина каждый раз обжигала язык, словно клеймо. Ланселот стучит, металл костяшек ударяется о дерево и этот звук рикошетом прокатывается по пустому коридору, оставляя лишь глухое эхо и дрожь в груди. — Заходи, — доносится за дверью голос, такой низкий, хрипловатый, почти хищный — слова, произнесённые не так, как он говорит в зале совета. Это голос настоящего Соника, сброшенного с трона, обнажённого до сути — жаркий, дерзкий, принадлежащий не королю, а зверю, что прячет клыки за улыбкой. Ланселот толкает дверь — она отворяется медленно, словно сама не желает быть свидетелем происходящего внутри. Тепло покоев встречает его, как живое дыхание. Комната залита свечами. Они стоят повсюду — на подоконнике, в изголовье кровати с балдахином, на полу в латунных чашах. Их свет пульсирует, дрожит от сквозняка, словно живые существа, замирающие в ожидании. Пламя отбрасывает на стены тëмно-янтарные тени, которые тревожно пляшут, будто свидетельствуя: “Да, ты сам пришёл в его логово — пути назад больше нет” За спиной дверь закрывается — не глухо, а с тяжёлым гулом, словно это не дерево, а каменная плита, врезавшаяся в землю. Звук отзывается в груди противным выстрелом. Ланселот замирает, словно пойманная добыча, не смеет двигаться. Стоит абсолютно неподвижно, пока взгляд Артура медленно скользит по нему, как лезвие кинжала, обнажая слой за слоем. А потом следует скрип золотистых перчаток из стали — те натягиваются, звучат хрустко, почти угрожающе. Соник сидит у окна, в низком кресле из бархата цвета алой зари — одна нога закинута на другую, в пальцах бокал, наполненный вином оттенка крови. Он отпивает медленно, глядя поверх края, словно оценивая товар, уже купленный, но желанный снова и снова. Его взгляд опускается на бумаги и Артур ставит бокал, подписывает что-то, не глядя, будто не замечает Ланселота, словно нарочно не смотрит на его силуэт, вырезанный в свечном пламени. Корона всё ещё на голове, но сдвинута — совсем слегка, но достаточно, чтобы показать небрежность. Мантия с белым мехом на воротнике стекает по полу, как поток крови по белому мрамору. Его нефритовые глаза горят в полумраке, подёрнутые усталостью и нетерпением — словно он сам считал секунды до того, как Ланселот переступит через порог его покоев. — Здравствуйте, ваше величество, — голос Ланселота звучит мягко, он делает один шаг и кланяется, но не осмеливается пройти дальше. Его доспехи тянут к полу, словно налиты свинцом. А воздух между ними уже гудит, как перед бурей. — Добрый вечер, Ланселот, — спокойный голос короля льётся, как то самое вино, медленно и тягуче. И он отпивает ещё, не смотрит на него пока что, весь в этих чëртовых бумагах. Но мыслями уже давно не там. — Я ждал тебя. Ланселот выпрямляется осторожно после поклона и пространство между ними наполняется молчаливым жаром, невидимым, но таким плотным, словно можно резать лезвием. Потому что оба уже знают, всё это — лишь предварительные ласки из чистой вежливости перед моментом полного забвения. — Вы звали меня сегодня утром, мой король, — выдыхает он, но в голосе дрожь, тот самый трепет, который Артур распознаëт сразу. Это трепет тайного желания, покорности и стыда. — Нет, — усмехается Артур, резко вставая с кресла. Его мантия волной расплывается за ним. Он становится ещё выше, опаснее, величественней. — Не король тебя звал. Соник звал. Он делает шаг, один, второй, третий — тяжëлая поступь, как удары сердца — подходит, хватает Ланселота за подбородок, его металлическая перчатка на правой руке шершаво ведёт по коже. Артур заставляет его поднять взгляд. — Здесь нет “вашего величества”, — голос его срывается, твёрдый и жаркий одновременно. — Здесь только ты и я, — он склоняется ближе медленно и тень от его короны с драгоценными камнями падает на лицо рыцаря. — И только твоё притворство, Ланс, — звучит как холодный шёпот по губам, но слова приятно выжигаются на слуху. — Ты ведь думал обо мне весь день, а? О моих руках. О том, как я сорву с тебя эти чëртовы доспехи. Как ты будешь кричать, извиваясь подо мной. Пальцы его сжимаются. Ланселот не отводит глаз, но его дыхание прерывается, а губы приоткрыты. Жар под кожей пульсирует, скапливается внизу живота, между ног — тугим узлом. Да, рыцарь помнит, как утром сдерживал стон, когда Артур его укусил. Как его тело дрожало под доспехами, а теперь влага пропитывает ткань белья от одного взгляда. Он помнит, как пахнет Артур вблизи — ментол, хвоя и дикая, звериная мускусность. Хочет его всецело — и больше не может отрицать. Ланселот судорожно вдыхает — вдох этот обжигающий, как будто воздух в покоях напитался огнём. Его тело помнит. Каждое касание — пальцы Артура, такие же жёсткие, как рукоять меча, безжалостные и целеустремлённые. Его укусы — не просто следы, а росписи на коже, оставленные с расчётом, чтобы не сходили неделями, проступая из-под одежды, когда Ланселот на мгновение оступается в воспоминаниях. Он молчит, потому что знает: молчание распаляет его. Соника, короля, охотника, что ловит его раз за разом. Ланселот знает, как тот любит превращать его холодное, сдержанное “вы” в сорванные стоны — влажные, горячие, растерянные, как и он сам. Как любит ломать его выдержку — слой за слоем, пока от рыцаря не остаётся ничего, кроме дрожащего тела, шепчущего: “Да, умоляю вас, ещё!” Соник отпускает его подбородок — резко, словно выпуская с поводка — и возвращается к креслу, разваливается лениво, но с расчётом. Его одна нога теперь закинута на другую вальяжно, поза как всегда уверенная — точно дразнит. — Покажи мне своё лицо, — его голос разносится шелестом лепестков под порывом ветра — такой же лёгкий, но с намерением. Это не приказ — а соблазн и нежность, которыми он владеет, как кнутом: — Если, конечно, не хочешь, чтобы я сорвал с тебя этот шлем сам. Ланселот поднимает забрáло — медленно, со скрежетом металла, этот звук разлетается по комнате, будто первый вздох перед падением. На собственной перчатке металл касается щеки, оставляет прохладу, как будто напоминание о том, что ещё не поздно отказаться. Но нет, уже поздно. Воздух пахнет свечным воском, густым вином с травами и железом, его собственным потом, солёным и липким под тканью, скользким между ног. Возбуждение забилось сладко в паху, сгустилось в центре — там, где его плоть судорожно сжимается от мысли, что Соник сорвёт с него всё. В очередной раз. — Подойди ко мне ближе, — ласковый голос Артура режет воздух, как остриё по шёлковому полотну. Его пальцы постукивают по подлокотнику кресла — медленно, мерно, в такт биению пульса, который стучит в груди Ланселота. Так громко, что он уверен: Соник его слышит. — Присядь со мной. Давай выпьем вместе. Помнишь ведь, как мы пили в ту ночь, когда я в первый раз назвал тебя своим фаворитом? — в уголке рта блуждает тень ухмылки, а в памяти Ланселота — тени той ночи. Его обнажённые бёдра, влажное тело и властный голос над ухом, что приказывал лежать, не двигаться, стонать только когда разрешат. Ланселот садится медленно — кресло скрипит, доспехи словно впиваются в тело, металл сжимает и становится тесным, как оковы, которые он сам на себя надел. Его тело слегка трясёт. А под тканью тёмных штанов между ног уже влага — жгучая, тягучая, предательская. Это мешает ему сосредоточиться. Соник наполняет второй бокал. Не спеша. Движения его ленивы, но точны — он охотник и знает, как затягивать момент правильно. Свечи колышутся, отблеск пламени играет на кольцах и перстнях, что украшают его пальцы — именно те, что оставляют синие отметины на бёдрах Ланселота. Как отпечатки владения — доказательства. — Сегодня ты хорошо поработал, — произносит король и протягивает бокал, глядя не в глаза, а ниже. Словно сквозь стол. — Но я видел, как ты дрожал утром. Как под латами тебя трясло от одной моей фразы. — Я… Я не дрожал, мой король, — Ланселот берёт бокал, но его пальцы цепенеют, когда он делает медленный глоток. Вино будто горит, сходит в горло, как поцелуй Соника — крепкий, терпкий, мучительно сладкий. — Лжëшь, — Артур цедит с ухмылкой и резко подаётся вперёд, его колено прикасается к колену Ланселота под столом. И рыцарь вздрагивает. Не от страха — от того, что тело уже предвкушает тот самый момент, когда король сорвëтся окончательно. — Ты дрожал, когда я шептал тебе, что буду трахать тебя до рассвета. Ты дрожал, когда представлял, как я разорву на тебе штаны прямо в тронном зале, при слугах, вставлю в твоё жадное лоно свой член как в последний раз. Признай это, Ланселот. Или хочешь, чтобы я заставил тебя произнести? Ланселот не отвечает. Но выдох срывается с губ — неровный, сорванный, полный жара. Его пальцы сжимают бокал, как будто тот может спасти его от нарастающего безумия. Стекло скрипит слегка — в тон его дыханию. Капля вина падает на перчатку — алый цвет на серебре. Как кровь. — Смотри, даже свои руки ты уже не контролируешь, — Соник берёт его руку, медленно, с насмешкой, палец скользит по острию перчатки, по тонким швам. — И это я ещё даже не начал. А ты уже готов сорваться, распахнуться, расползтись подо мной. Разве я не прав? Он сжимает пальцы Ланселота сильнее, не жестоко — требовательно — тепло пробегает по запястью, словно огонь начинает свой путь от пальцев, чтобы добраться до чресел. Соник резко отпускает его руку, как будто всё это время удерживал над пропастью, и, откинувшись в кресле, расправляет плечи с небрежной грацией, в которой читается вся суть хищника. Он уже поймал, держит в когтях, теперь будет играть. И улыбка его становится опасной, хищной, как у зверя, что медленно облизывает клыки перед первым укусом: — Разденься для меня, Ланселот. Медленно. Я хочу видеть, как с тебя сходит самообладание. Ланселот замирает. Он знает: здесь нет места ошибке. Здесь нет “как удобно” — здесь только ритуал. Он — зрелище. И король хочет наслаждаться каждым мгновением, каждым глухим стуком металла о пол, каждым дрожащим вдохом. Ланселот поднимается — неторопливо, изящно, с подчёркнутым достоинством, которое в следующую секунду начнёт с него спадать полностью вместе с доспехами. Он расстёгивает наплечники и тяжёлый металл падает с тихим стоном, будто эхом повторяя его собственный вздох в груди. Наручи следом. Шлем с забрáлом — последний щит, его лицо теперь открыто. Пот уже струится по вискам от напряжения и каждый миллиметр кожи пылает, будто это король сам раздевает его своим голодным взглядом. Ланселот тянется к застёжкам нагрудника. Но сильный голос внезапно режет воздух: — Достаточно, — произносит мягко Соник, приподнимая вверх раскрытую ладонь в жесте остановиться. В этом слове — не просто приказ, а приглашение. — Подойди ко мне. Ланселот подходит. На пол падает тяжёлая тень от свечей и его собственного тела. Соник поднимается из кресла, обходит Ланселота медленно, будто рассматривая его не только на поверхности. Его ладони ложатся на плечи рыцаря — от их горячего прикосновения мурашки проносятся вниз по позвоночнику. Дыхание касается уха, а затем сухой, плотный выдох, полный власти: — Помнишь, что я сделал с тобой в прошлый раз, когда ты опоздал на вечерний патруль? — его голос становится ниже и насыщеннее, настолько интимным, что Ланселот чувствует как на секунду его колени дают слабину. — Я не позволил тебе вернуться к работе, загнал в свои покои и привязал тебя к этой кровати. А потом раздвинул твои ноги и трахал до хрипов, пока ты не начал умолять, чтобы я перестал… Но ты ведь не хотел, чтобы я останавливался тогда, правда? Соник выпускает нахальную усмешку под конец фразы, теперь ладони короля скользят к лопаткам, начинают срывать застёжки, металл скользит по коже, как холодное напоминание. Ланселот срывает дыхание. Его веки опущены, губы приоткрыты, тело предательски напрягается — потому что да, он помнит. Так ярко, что временами хочется выть от этих воспоминаний. Конечно же он помнит, как Артур насаживал его на свой член, как держал его за иголки, заставляя смотреть в глаза, как бёдра били по ягодицам, как простыни были насквозь мокрыми от того, сколько раз он кончил тогда. — В этот раз ты заслужил награду, — шепчет Артур, проводя языком по линии дрожащего ушка, задерживаясь на мочке зубами. — Но сначала я хочу как следует напомнить тебе, чей ты. С этими словами он резко разворачивает Ланселота и грубо толкает в сторону — тот врезается грудью в прохладную поверхность зеркала. Воздух из лёгких вышибает, но это не больно — лишь заставляет предвкушение разгораться сильнее внутри. Соник прижимается к нему сзади, жаркий, уже абсолютно твёрдый, с тяжёлым дыханием, с тенью усмешки на лице. Его пальцы крепко впиваются в бёдра Ланселота, затем одна крадётся выше по прессу, прижимая к себе плотнее. А потом, стягивая собственные перчатки зубами, он разрывает последние пуговицы светлой рубашки на собственном теле — шипящий звук надрывающейся ткани сливается с дрожащим вздохом рыцаря, затем рубашка падает к ногам. — Наблюдай за тем, как таешь под моими руками, — Соник пылко впивается губами в его плечо, лижет и втягивает кожу, оставляя метку, а пальцами резко поднимает подбородок рыцаря выше. В зеркале их двое. Один — дрожащий, с горящими кроваво-алым глазами, с засосами на шее, которые ещё не сошли с предыдущего раза. Второй — уверенный в себе, властный и жадный до его зовущего тела: — Что ты видишь? — Себя, — судорожно выдыхает Ланселот в его умелых руках, откидываясь сильнее на грудь короля спиной. — Нет, — мягко смеётся в ответ Соник, склоняясь над самым ухом. — Ты видишь, как выглядишь, когда принадлежишь мне. Затем его свободная рука плавно уходит ниже, стягивая с рыцаря нижнюю часть одежды и накрывая промежность ладонью — влажная плоть между ног предательски отдаёт жаром, пальцы легко скользят по складкам, как будто ждали именно там. — Как же здесь мокро, — констатирует Соник с наглым удовлетворением в голосе. — Ты хотел, чтобы я коснулся тебя вот так с самого утра. Как только я подошёл к тебе на рассвете, ты уже начал истекать, да? Его пальцы — горячие и уверенные — начинают ласкать мягкую киску, подушечка большого пальца находит жемчужинку клитора, надавливает нежно, кругами, вычерчивая под кожей пульсирующее. — Пожалуйста… — срывается с губ Ланселота и он задыхается, его лоно сжимается изнутри будто умоляет, хлюпает слегка от влаги, которая теперь скапливается на пальцах короля с каждым прикосновением. Но Артур перебивает его внезапно, прижимаясь сильнее, наклоняясь к самому ушку губами: — Нет, смотри в зеркало. Можешь кусать губы, царапать стекло, кричать, но не отворачивайся. Сейчас я хочу, чтобы ты внимательно смотрел, как я трахаю тебя этими пальцами. И Соник, ухмыляясь, издевательски медленно, с нажимом, толкает внутрь один палец — киска раздвигается под ним с влажным, обволакивающим стоном. Он двигает его внутри — и Ланселот гнётся, опирается ладонями в стеклянную поверхность, щёки пылают, пока второй палец проникает следом — чуть глубже и наглее. Пульсация внизу живота разгорается стремительно. — Вот так, почувствуй, как глубоко я вхожу в тебя. Как податливо ты раскрываешься подо мной. Как твоё тело отчаянно зовёт меня, — голос короля почти ласков, если бы не было в нём этой садистской нежности. Ланселот срывается на стон, закусывает кулак, чтобы не закричать, но звук вырывается — глухой и тлеющий, как удар по нервам — когда Соник внезапно находит нужную точку внутри. Его отражение — чужое: рот приоткрыт, лицо блестит потом, грудь двигается в такт дыханию. Он весь дрожащий, уже готовый, нуждающийся. И больше не узнаёт в этом отражении себя. — Ты любишь это, — соблазнительно шепчет Соник, когда губы находят пульсирующую точку на шее Ланселота, влажно впиваясь в неё поцелуем, в котором не нежность, а требование. Как одержимость — желание обозначить то, что принадлежит ему. — А я люблю, как ты сжимаешься на моих пальцах, — продолжает король с насмешкой, проводя языком по следу от укуса. — Словно боишься, что я вдруг остановлюсь, что лишу тебя этого жаркого давления внутри, которое тянет тебя к краю. Но Ланселот совсем не боится. Не сейчас, когда всё его тело содрогается от каждого движения руки Соника, когда внутренние стенки судорожно сокращаются, будто хотят удержать его пальцы внутри навсегда. А не боится он, потому что знает: Соник не остановится. Не когда его пальцы двигаются всё быстрее, глубже, с нарастающим напором, а зубы оставляют на плечах синеватые отметины, которые завтра скроются под латами, но не сотрутся из памяти. Никогда. — Смотри в зеркало, — приказывает Соник, его голос звучит не громко, но весомо, как приговор. Ланселот поднимает взгляд, послушный, обнажённый в этом жесте больше, чем в собственном теле. В зеркале он наблюдает, как рука — его рука, слабая сейчас, безвольная — тянется как будто самостоятельно к пряжке на поясе Соника, пальцы срываются на холодном металле, хотят почувствовать, обнажить, принять. — Нет, — низко рычит Соник, тембр звучит почти угрожающе, когда он отбивает его ладонь немедленно. — Это не для тебя. Ещё не время переходить к этому этапу. Вместо поощрения он награждает его новой порцией издевательского восторга — третий палец входит резко, но с той точностью, от которой у Ланселота перехватывает дыхание и глаза распахиваются. Он изгибается, глотая воздух, как воду, чтобы не закричать в голос. Его киска издаёт звуки, влажные и липкие, струйки соков стекают по пальцам Соника, блестят в полумраке, как капли расплавленного янтаря, собираются в тёплых ложбинках бёдер, скапливаются между ягодиц. — Ты кончишь лишь тогда, когда я тебе позволю, понял? — выдыхает Артур в его шею, и Ланселот кивает, не потому, что хочет, а потому что не может иначе — голос застревает в горле, язык не повинуется. Это всё слишком сладкая пытка для него. И всё, на что он способен — это чувствовать. Только чувствовать: как боль и наслаждение сплетаются в животе тугим клубком, натягивая внутренности до предела. Соник прижимается к нему плотнее, горячей грудью к спине, дыханием к изгибу шеи, и когда он произносит: “Ты принадлежишь мне” — это не вопрос, не ласка, даже не угроза. А истина, абсолютная, всепоглощающая, которую Ланселот принимает, как веру, как свет надежды сквозь веки. Он верит, даже когда слова звучат с яростью, даже когда пальцы разрывают его изнутри, растягивая до боли, даже когда тело ломается на его руках. Он верит, потому что в этой жестокости живёт нечто глубже: жадная, одержимая, всепоглощающая любовь, которая не нуждается в пощаде. И вот Артур разворачивает рыцаря к себе — внезапно, одним движением, будто швыряет прошлое прочь — и тут же вдавливается своими в его губы, страстно, требовательно, язык проникает сразу глубоко, как будто король метит его изнутри. Это не поцелуй, а вторжение — плотское, влажное, пронзающее. И даже пальцы в киске Ланселота не перестают двигаться — наоборот, проникают дальше, с новой силой, с новыми ритмами, синхронизируясь с поцелуем, превращая всё в единое движение. Ланселот захлёбывается стоном, губы дрожат, но Соник не даёт ему отстраниться — ладонь обхватывает бедро, сжимает, будто оставляя печать полукруглыми следами, что останутся на коже до рассвета. — По-Пожалуйста… — шепчет сорванно Ланселот в его губы, когда напряжение внутри разливается, готовое разорвать, а всё его тело трясётся от желания достичь пика. — Я п-прошу вас… Позвольте м-мне… — Нельзя, — Соник совсем отрывает уста от его губ, тяжело дыша, в его взгляде пламя, как на пике костра, когда всё уже горит — и нет пути назад. — Только когда я дам разрешение. Не раньше. Я же сказал тебе, Ланс. Артур подхватывает Ланселота на руки, с такой лёгкостью, как будто тот весит не больше пера, бросая на постель небрежно — и тело рыцаря отскакивает от матраса, а шёлк холодит спину так, что кожа покрывается мурашками. Соник, не теряя ни секунды, разворачивает зеркало, ставит его так, чтобы с постели было видно всё: каждый изгиб тела, каждый толчок, каждое прикосновение. Отражение на поверхности переливается в лунном свете как насмешка, как живая картина, как иллюзия, в которой он — не зритель, а пленник собственных фантазий. — Гляди-ка, — бросает король, забираясь на постель и нависая над ним. — Как ты краснеешь, как дрожишь, как твоë лоно зовёт меня. Ты так сильно хочешь, чтобы я прямо сейчас вошёл в тебя, м? Ланселот молчит и лишь кусает губу, но взгляд от зеркала не отводит. Не может. Там всё — его похоть, его стыд, его желание быть именно таким — полностью открытым, уязвимым и преданным в руках своего короля. Артур тянется к ящику рядом с кроватью, достаёт алую верёвку — длинную, тяжёлую, мягкую, но с характером. Её концы свисают, как тёмные ручьи крови, в их шёлковом блеске отражается почти вся их история в пределах этих покоев. — Знаешь ведь, как мне это нравится, верно? — спрашивает он ласковым тембром, подходя ближе к краю постели и медленно скользя верёвкой по груди Ланселота. И тот замирает, чувствуя, как она касается сосков, как петляется вокруг талии, как осторожно ложится в складке бедра, а затем снова этот лукавый голос: — Ты же хочешь быть моим хорошим рыцарем? Ланселот только кивает и его дыхание сбивается, грудь поднимается и опадает, руки дрожат без контроля. Но он не сопротивляется, когда Соник обвивает запястья, медленно, с особой тщательностью затягивая узлы — не туго, но так, чтобы он почувствовал. Кровавые узоры ложатся на его тело следами татуировок, оставляя на коже нежные давления. Верёвка идёт всё ниже, пересекает пресс, ложится между ног, обвивает бёдра. И Ланселот чувствует, как каждый узел касается тех самых точек, где жар и влажность пульсируют, трепещут, зовут. — Подними руки, — приказывает мягко Артур, и Ланселот повинуется, без колебаний, словно под гипнозом. Верёвка натягивается, фиксирует запястья над головой, крепит их к кованому изголовью кровати. И он становится совершенно безоружен. — Расставь ноги, — раздаётся голос короля снова и Ланселот раздвигает их, так медленно, до отказа. И Соник закрепляет второй конец верёвки снизу, раздвигая его ноги ещё шире. Теперь рыцарь лежит, полностью связанный, растянутый, открытый его взору. В реальности и отражении, в котором видно всë: каждый участок тела, каждый напряжëнный вздох, каждую каплю его вожделения между ног. — Ты прекрасен, — шепчет в восхищении Соник, его рука плавно скользит по внутренней стороне бедра, туда, где кожа самая нежная, самая чувствительная. — Лучшее, что я видел в своей жизни. Ланселот стонет — низко, с хрипом, с рывком воздуха, будто пытается не впустить в себя то, что уже пульсирует внутри: пальцы Артура, возвращающиеся медленно. С тем вниманием, которое сводит с ума. С тем садистским знанием — что можно, но не нужно давать сразу. Движение его пальцев нежное, дрожащее до предельной чувствительности, в каждом изгибе внутри — преднамеренность, в каждом надавливании — идеальное знание его тела. Но Соник не даёт расслабиться — его лицо склоняется ниже, уста находят сосок, он прикусывает тот с расчётом, с наслаждением, с той едва контролируемой жестокостью, от которой тело вспыхивает, а пах взрывается волной жара. — Взгляд в зеркало, — рычит властно Артур, а его вторая рука, горячая и сильная, ложится на горло, не сжимая, но обрамляя, предупреждая: “Ты никуда от меня не денешься” И Ланселот смотрит — не может иначе. В зеркале его лицо — искажённое, раскрасневшееся, влажные губы блестят от слюны, глаза — распахнуты, в них дрожит смесь боли и удовольствия, такая глубокая, что кажется, будто он захлебнётся от неё. Верёвка на теле натирает слегка, скрипит, когда Соник резко толкает пальцами глубже — и попадает точно в ту точку, что сводит позвоночник в дугу. Ланселот изгибается и кричит — звук срывается в горле, глухо, будто ему не дают выпустить его наружу: — Я… Я хочу… Пожалуйста… — он выдыхает и голос его разбивается на осколки. В отражении всё видно: лицо короля, склонённого над ним, влажные пальцы внутри, красная верёвка, врезающаяся в бёдра, оставляя на коже глубокие следы, похожие на знаки. — Ты только мой, Ланселот, слышишь? — повторяет Артур, но в этот раз в голосе нет ярости, только голод — бездонный, поглощающий, почти животный. Ланселот чувствует его в каждом нажатии, в каждом прикосновении, в каждом выдохе короля. — Да, я полностью ваш, мой король… — лепечет он в ответ надломленно, губы почти не двигаются, а голос — как треснувший колокол, звонкий, преданный, в этом звуке — подчинение, но не то, что рождается от слабости. А то, что движимо любовью. И этого ему достаточно. Соник кивает — медленно, с улыбкой, в которой нет снисхождения, только власть. И разрешение как вспышка молнии — волна оргазма захлёстывает Ланселота мгновенно. Его тело гнётся в путах, спазмы сжимают его киску вокруг пальцев короля, крик вырывается, но сдерживается стиснутыми зубами. Он позволяет себе раствориться в этом ощущении. Артур не даёт передышки. Его пальцы медленно выходят, оставляя после себя липкую, пульсирующую пустоту, а Ланселот продолжает дрожать, весь охваченный послевкусием, ещё влажной, почти разрывающей его разрядкой. — Ты хорошо держался, Ланс, — мурлычет ласково Соник, медленно облизывая пальцы, собирая с них блестящую смазку, как лакомство. Его глаза пылают нефритовым, он смотрит не просто на тело своего рыцаря — смотрит вглубь, туда, где всё горит, где нет ни страха, ни мыслей, ни повседневной маски. — Но это не значит, что я закончил с тобой, — король склоняется ниже, неумолимо, с той хищной грацией, с которой охотник нависает над поверженной жертвой. А затем оставляет цепочку лёгких укусов — мокрых, клыкастых, подрагивающих — по груди, животу, ниже и ниже. И кожа вздрагивает под его губами, дёргается от ощущений. Но верёвка удерживает. Не даёт замкнуться. Не даёт сбежать от того, что грядёт. — Посмотри на нас, — приказывает властно Артур, и Ланселот заставляет себя снова взглянуть в зеркало. Его взгляд размывается, но он видит всё: своё блестящее в свете лицо, связанное тело, румянец на щеках. — Нравится? И Соника, опустившегося между его раздвинутых ног в путах, пальцы которого легко, с нежностью, снова раздвигают половые губки его влажной киски, касаются внутренних лепестков, как будто раскрывают цветок на рассвете. — Я п-прошу… — голос Ланселота срывается, но Соник перебивает его шёпотом, прижав губы к внутренней стороне бедра, оставляя несколько бережных поцелуев — словно целует личное сокровище. — Ты хочешь моего языка здесь? — Артур проводит только кончиком языка по белому пушку на лобке, останавливается критически близко к чувствительной бусинке — размеренно, с дразнью, едва касаясь. — Или, может, здесь? Его большой палец медленно скользит с бедра вниз, надавливая на дырочку, всё ещё трепещущую после оргазма — настолько, что от этого Ланселот скулит и дëргается телом, словно пытается притянуть к себе больше. Соник снисходительно смеётся, жаркое дыхание скользит по промежности, но в следующий момент он уже накрывает лоно рыцаря губами — жадно, с нажимом, как будто сам хотел этого с самого утра. Как будто наконец получает доступ к святыне. — Да-а-ах… — вырывается судорожно из груди Ланселота, так протяжно, с надрывом, глаза закатываются, а руки тянут кроваво-алую верёвку, сжимают её так, что ладони немеют. Но он не думает о боли — он весь в этом языке. А язык Соника такой мягкий, влажный и опытный — скользит плавно по нежным складкам, собирает влагу, кружится на половых губках, втягивает клитор в уста. Он играет с его плотью, исследует, смакует его вкус и аромат так, как будто заново запоминает. Иногда он замирает и лишь целует лоно — шумно, горячо, с растягивающимся удовольствием. А иногда слишком резко втягивает клитор, посасывает его с такой силой, что Ланселот бьётся в путах и отчаянно всхлипывает. — Мне так нравится твой вкус, — шепчет прерывисто Артур, поднимая голодный взгляд, его губы блестят, язык облизывает их медленно, наслаждаясь. — Как будто ты создан для того, чтобы я слизывал с тебя каждую каплю. А затем возвращается. Его уста становятся ещё жаднее, уже на входе, язык проникает внутрь слегка, касается и толкается. И потом резко — целиком внутрь, глубоко. Ланселот сладко стонет, тело содрогается, распятое на кровати, а колени уже дрожат. — Смотри, как красиво ты распаляешься под моим языком, — Соник слегка отрывается только чтобы пробормотать эти дерзкие слова. И тогда в зеркале Ланселот видит, как собственные пальцы срываются с шёлка постели, как тело сходит с ума от удовольствия, как слёзы блестят на щеках. Соник аккуратно вводит три пальца, а язык остаётся на клиторе, танцует кругами, то быстро, то медленно — так ритмично и безжалостно. И это слишком много, слишком хорошо, накатывает внутри новым приливом. Его накрывает оргазм — внезапно, как обрушившийся поток. Ланселот выкрикивает сдавленно и без удерживания — его голос эхом отдаётся в каменных стенах, разлетается вместе с жаром по венам. — Прелестно, — протягивает слово Соник, поднимаясь медленно и вытирая губы тыльной стороной ладони. В его улыбке уже нет ничего утешительного — это хищный изгиб губ, как у зверя, что только начал пир: — Вот только самое интересное мы лишь начинаем. Ланселот лишь трясётся телом, предвкушая, что будет дальше: грудь тяжело вздымается с каждым вдохом, узелки верёвки туго натянуты и врезаются в кожу, оставляя метки, что будут видны ещё утром. Его тело всё ещё пылает изнутри, опустошённое и всё же алчное, такое ненасытное, как будто каждый оргазм только разжигает внутренний огонь ещё сильнее, а не старается погасить его. — Мой король… Я умоляю вас… Дайте мне хотя бы немного времени… — отчаянно выдыхает Ланселот, когда пальцы Соника касаются горла, лёгким нажатием, почти ласковым. Но с тем посылом, что власть — здесь, в этих пальцах, в этом прикосновении, которое может стать для него смертельным или утешающим. — Время — это привилегия, — говорит Соник с опасной лаской в голосе, качая головой, склоняясь и касаясь губами ключицы, где капли пота на шерсти сверкают в свете свечей, как драгоценность. — А ты не заслужил привилегий, Ланс. Ты заслужил гораздо больше. Понимаешь, мой дорогой рыцарь? — с этими словами Артур усмехается и слезает с кровати, затем отходит от неё и скрип пола под его шагами звучит гулко, как эхо приговора. В полумраке, где языки пламени извиваются, отбрасывая пляшущие тени, фигура Соника кажется инфернальной — плечи, очерченные светом, бёдра, напряжённые от желания, нефритовые глаза, горящие, как пламя. То самое, в котором сжигается всё: честь, трезвость ума, воля. Артур поднимает со стола широкую свечу и свет её пульсирует во тьме живым сердцем. Ланселот видит это и замирает — не от страха, а от нетерпеливого предчувствия, когда дрожь пронзает тело и вся его суть наэлектризована, натянута, раскрепощена. — Сделаем это ещё интереснее? — соблазнительный голос Соника раздаётся каплями горячего воска, с такой томной, угрожающей нежностью, обещающей не просто наслаждение — а очищение через боль. — Ваше величество, я… — начинает Ланселот, но договорить не успевает — его голос обрывается, когда рука Артура сжимает бедро, грубо, с такой силой, что по коже под мехом расползается след — словно поцелуй жестокого божества. — Нет. Здесь больше нет короля. Есть только я. Только ты. И только то, что мы делаем в этих покоях, — Соник рявкает почти агрессивно, когда садится снова между его ног, а поцелуй, который следует за этими словами — совсем не нежность. Это кровопролитная битва. Это пылкий, мокрый, сводящий с ума поцелуй, в котором язык Артура врывается в рот Ланселота, забирая каждый звук, каждую мысль, каждый стон — впиваясь так жёстко, что клыки царапают губы и на языке остаётся солоноватый привкус крови. А затем король возносит свечу над телом Ланселота и наклоняет — с той капает воск, медленно, с агонизирующей точностью. Когда первая капля падает прямо на нежный сосок — тело рыцаря пробирает крупная дрожь, прогибается, стон выходит рваным, как будто его вытянули из самых лёгких. — Красиво, — выдыхает Соник с очарованием, приковывая взгляд к каплям — в этом слове столько восхищения, что его можно сравнить лишь с признанием “я люблю тебя” — Ты сам горишь для меня, как свеча, — а потом следуют новые капли — на внутреннюю сторону бедра, там, где кожа нежнейшая, где каждый нерв натянут как проволока и боль там — не просто боль. Это целая вспышка в мозгу и Ланселот уже не может унять дрожь в теле. — Здесь я не король, — Артур наклоняется и его язык касается следов от воска на сосках. — Здесь я просто Соник — тот, кто может причинить тебе боль. И ты всё равно будешь просить ещё. Потому что я мешаю эту боль с удовольствием и тебе это нравится. Соник облизывает его кожу — бережно, язык собирает остывший воск с шерсти, слизывает его словно лакомство, не торопясь. И дыхание Ланселота сбивается снова, связанное тело умоляюще извивается на постели под прикосновениями. — Ты хочешь мой член, да? — выдыхает король прямо в ухо дразнящим голосом, поток воздуха горячий, заставляет слегка дëрнуться. — Хочешь, чтобы я вошёл в тебя так глубоко, что ты забудешь, кто ты? Забудешь своё имя, свою клятву, себя. — Да, я прошу вас… — выдавливает Ланселот со вздохом и кивает из последних сил. Он уже там — где нет ни мысли, ни воли, только пульсация между ног, только жар, только желание, чтобы его прямо вот так трахнули. — Прошу — что? — Соник обхватывает основание и касается складок киски головкой члена, тёплой, пульсирующей, толстой, но не входит — лишь скользит по ним, собирая смазку. — Скажи, кому ты принадлежишь? — Ваш… — его голос окончательно ломается, Ланселот всхлипывает, губы поджимаются и ком застревает в горле — но он выговаривает то, что его король так хочет услышать сейчас. — Я только ваш, Соник… Поэтому, пожалуйста, возьмите меня… Это всё, что ему требовалось слышать. Артур проталкивает член внутрь плавно, почти нежно, но с той мощью, с тем нарастающим усилием, которое ломает рассудок его рыцаря без остатка. Ланселот принимает его не сразу — сначала его лоно напрягается рефлекторно, потом пульсирующая отдача, затем расслабление — и всё тело прогибается, верёвки натягиваются в мягких местах, уста распахиваются без звука. — Ты знаешь, куда нужно смотреть, верно? — с намёком бросает Соник, когда погружается в его тело до упора, растягивая жаркие внутренние стенки своим размером. В зеркале отражение привычного Ланселота уже не узнать — лицо совсем искажённое удовольствием, губы дрожат, глаза полуприкрыты, тело покрыто следами от воска и укусами его короля. А Соник начинает толкаться — не торопясь, с вымеренной издëвкой, каждый толчок как взмах меча: ритмичный, точный, с нарастающей скоростью. Кровать слегка скрипит, словно жалуется под их весом, под его ритмом, под натиском, которому вовсе не сопротивляются. Артур держит Ланселота за бедро одной рукой, раздвигая шире, толкается ещё глубже, идеально задевая членом все чувствительные точки внутри. А капли воска со свечи во второй руке продолжают падать — одна за другой: на грудь, на бёдра, даже осторожно на напряжённые половые губки, задевая клитор. И каждая из них — как отдельный удар, как вызов, как новый оргазм. — Ты любишь это, да, Ланс? — выговаривает Соник с рыком, а его толчки ускоряются, становятся грубее, бёдра шлёпаются в ягодицы с влажным эхо. — Любишь, когда я вот так напоминаю, кто владеет тобой? — Да! Да! Да! — срывается Ланселот в экстазе, закатывая глаза и задыхаясь в этих стонах, а его крик — это песнь агонического удовольствия. Его лоно крепко стискивает массивный член, трепещет, принимает каждый сантиметр жадно. Артур протяжно стонет в ответ, низко, глухо, прямо ему в шею — вбивается членом глубже, трахает его с такой силой, что всё тело Ланселота раскачивается на шёлковых простынях, а ткань под ним совсем мокрая от собственных соков. Всё сплетается в один ритм — скрип постели, шумный звук ударов плоти о плоть, тяжёлое дыхание, восковые капли на теле, грубые поцелуи и укусы. И даже крик, который Соник гасит раз за разом, закрывая рот Ланселота поцелуем — влажным, безумным, с безудержной страстью. И снова капли воска, медленные и горячие, продолжают стекать на белый мех Ланселота, до самых сосков, оставляя за собой слегка прожжённые дорожки, что мгновенно застывают и вынуждают слёзы вновь прокатиться по щекам со всхлипом. А Соник, не давая отступить, склоняется и мягко собирает языком солёные капли с лица, затем воск прямо с шерсти, оставляя влажные следы — словно утешает. Но затем, укусы — острые, врезающиеся в плоть, оставляющие за собой красные отметины, следы от клыков. Как клятвы, выжженные на самом теле. Ланселот давится воздухом, голос ломается, ногти впиваются в собственные ладони, кулаки сжаты до боли, колени дрожат в узлах, а слёзы всё текут, падают на подушки, оставляя солоноватые, блестящие дорожки и на самой шерсти. И он уже не различает — это всё боль или сладость, унижение или поклонение, наказание или награда. Всё переплетается. — В-Вы делаете мне т-так больно… Н-Но это так п-приятно, мой… — но фразу прерывает надломленный крик, когда большой палец Соника резко нажимает на клитор в тот момент, рисуя на нём круги. И когда очередной горячий толчок врывается в его киску — глубоко, резко и точно, словно пронзающий удар клинка. — Я же сказал тебе, — Артур наклоняется, зубы тут же вонзаются в изгиб его шеи с жаром, прикусывая с такой силой, что остаются капельки крови, алые полумесяцы следом, отпечатанные с намерением. А затем он слизывает эту кровь с практически животным удовольствием. — Соник, вот тот, кто сейчас трахает тебя до беспамятства, — его следующий толчок внутрь — как подтверждение, мощный, неумолимый, вынуждающий Ланселота захлебнуться стоном. Соник не даёт пощады — рука снова находит и сжимает горло, не до удушья, но достаточно, чтобы чувствовать, как под пальцами бьётся жизнь, чтобы контролировать каждый вдох. Его губы снова на шее — целуют, кусают, обжигают следами. — Моя драгоценная прелесть, — Артур шепчет почти неразборчиво в его шею, словно одержимый, продолжая ненасытно трахать его лоно, словно с отчаянным желанием слиться воедино вот так во веки веков. В это же мгновение воск снова капает — на внутреннюю сторону бедра, на рёбра, туда, где кожа трепещет от предвкушения, где жара уже слишком много, чтобы не сгореть дотла. — Мх-а-агх, с-святой ха-хаос, да-а-ах! С-Сон-ик! Со-Сон-ик! Сон-ик-а-гх! Ланселота тогда с головой накрывает эйфория. Его тело сотрясается, заключëнное в этих красных верёвках как в оковах, что не дают свободы двигаться, глаза закрываются, губы раскрываются с криком имени короля — что он повторяет снова и снова будто молитву. А затем горячая струйка соков обильно брызгает изнутри на ноги и простыни в ярком оргазме. И член Соника внутри чувствует всё это, как тиски — горячие, мокрые, всё ещё зовущие продолжать. — Да, вот так, Ланселот, — усмехается Артур почти с безумной ухмылкой, голос его хриплый и манящий, будто рвущийся из самого нутра. — Кончай для меня, ещё, кричи моё имя, позволь мне быть последним, кого ты вспомнишь перед тем, как потеряешь себя. Ланселот сотрясается в исступлении — всем телом, словно в лихорадке. Его дыхание — прерывистый поток. А слёзы застилают взгляд, мешая видеть, но он всё равно пытается разглядеть лицо того, кто втрахивается в него так безжалостно. А Соник и не думает останавливаться, продолжает трахать без остановки через его оргазм. Ещё одна капля воска — туда, где боль уже невыносимо прекрасна, прямо на чувствительную жемчужинку клитора. И тело Ланселота дёргается, извивается, судороги снова проносятся по ногам, бёдрам, нижней части живота — он распахивает мокрые от слëз глаза и заливается смехом изнеможения. Его разум разбит. Он уже совсем ничего не различает, кроме жаркого, движущегося внутри члена, кроме запаха феромонов, кроме боли и сладких ощущений, которые вспыхивают, как искры в шторме и гасят его сознание. — Тебе так идёт быть сломленным, Ланс, — Артур смеётся садистически-маниакально и каждое слово закрепляется — толчок в киску, такой жёсткий, влажный и глубокий, каждый раз. — Особенно, когда ты сломлен моими руками. И тут угол проникновения внезапно меняется, движение становится глубоким, направленным точно в ту самую точку внутри, где всё сходит с ума. И Ланселот воет, так, как не выл ещё ни разу в своей жизни: надрывно, неистово, сквозь всхлипы и стоны, через слёзы и удовольствие — как будто от его голоса зависит сама суть Камелота. — Глаза в зеркало, немедленно! Ланселот слышит где-то отдалëнно голос короля и открывает глаза из последних сил, глядит измождëнно в отражение их переплетённых воедино тел. В откровенную позу, член Соника, вталкивающийся в его лоно снова и снова с шумными шлепками, капли воска и свет от свечей, кровавые узоры верёвок на груди. — Н-Не могу б-больше-агх… Я умоляю в-вас, по-пожа-а-ах… — лепечет сдавленно рыцарь сквозь стоны и уже сам не знает, чего просит — пощадить его или наказать ещё сильнее. Но Соник не отвечает словами, он склоняется, прижимает губы к его шее ласково, в тот самый изгиб между плечом и ключицей, где всë пульсирует, а затем шепчет: — На этот раз ты кончишь вместе со мной. Можно, прямо сейчас, Ланселот. И король толкается с новой силой — не просто яростно, не просто властно, он вгрызается в это, в него, в их слияние. Его движения становятся резкими, страстными, как последний натиск перед падением. Кровать гулко бьётся в стену. Свечи мигают и их свет танцует на телах вместе с тенями, на влажной шерсти, на застывшем воске, на заплаканных глазах. Всё вокруг словно стонет вместе с ними в этом последнем экстазе. Ланселот теряется в приливе оргазма в очередной раз, как во вспышке искр перед слезящимися глазами, которые закатываются в новой волне. Он выкрикивает имя короля и его тело пробирает жестокими конвульсиями, когда тёплые брызги снова раскидываются по ногам, льются прямо из его киски в доказательство чрезмерного удовольствия. Ланселот чувствует, как Артур утыкается в его шею и впивается клыками, заглушая собственный рык, когда его семя горячим потоком вливается прямо в чувствительное лоно. А потом всё замирает. Ланселот больше не может произнести ни слова — не потому что просто нет сил, а потому что язык и мысли растворяются в медленно остывающем пламени. И весь его мир плывёт в мягкой, густой как кровь и воск, полутени. В красноватых бликах, что мерцают на стенах, в янтарных пятнах от свеч, во влажном блеске на мехе, в том раскалённом на изнанку ощущении, что они сейчас не просто изнеможены. Нет, они как будто только что были обоюдно сожжены дотла, но всё равно остались в живых. Пламя свечей дрожит, словно вместе с ритмом их дыхания, отбрасывая на поверхности зыбкие, ласкающие тени их тел, ещё не разъединившихся полностью, но уже вплетённых друг в друга в новом, невидимом узле. Соник теперь лежит на спине в ночной прохладе от приоткрытой двери балкона, прижимая Ланселота к себе так плотно, как будто хочет удержать не только тело, но и всё то, что только что между ними случилось. И что ни один язык в этом мире не способен назвать. Его пальцы — теперь не безжалостные, не властные, не требовательные — а мягкие, почти благоговейные, нежно касаются следов от верёвок, которые он уже бережно снял с него. Но следы всё ещё красуются на теле Ланселота вместе с отпечатками от воска — как клейма. Ещё свежие, но уже исчезающие, как воспоминание, которое хочется удержать кожей, потому что именно во всём этом — доказательство, что это было на самом деле, а не просто яркая, мучительная фантазия. — Ты в порядке, Ланс? — шепчет Артур заботливо, губами касаясь лба, оставляя на нём влажный, тёплый отпечаток дыхания, словно боится, что если не будет чувствовать его каждый миг, то Ланселот растворится. Исчезнет, как дым от свечи в предрассветной прохладе. Ланселот только молча кивает, медленно, лицом утыкаясь в грудь короля, в то место, где можно слушать биение сердца, чувствовать дыхание, вдыхать этот едва уловимый, но родной аромат. Это как смесь пота, расплавленного воска, медной крови и того едва уловимого оттенка, как лесная хвоя, которым всегда пах Соник, особенно в моменты, когда был самим собой. — Да, но вы были… — начинает он, но слова тонут, потому что губы Соника накрывают его собственные мягко, с лёгкостью, но достаточно, чтобы прервать, чтобы не дать уйти в эти условности. — Прости, — выдыхает судорожно Соник с виноватым взглядом, его голос хриплый, почти неуверенный, как будто он сам не привык слышать из собственных уст такие слова. — Я потерял контроль в этот раз. — Мне нравится, когда вы теряете контроль, — отвечает Ланселот с почти незаметной улыбкой, проводя подушечками пальцев по губам Артура, нежно, едва касаясь, как будто запоминая их заново. — Особенно со мной. Как будто эти губы теперь другие — не властные, не господствующие, а просто любимые — те, которые всегда целовали его одновременно с драгоценной любовью и такой кровавой жестокостью в моментах порывистой страсти. Артур лишь вздыхает в ответ на его слова, почти облегчённо, берёт аккуратно ладонь и целует его пальцы, которые ещё недавно сжимались в кулаки от боли, а теперь — расслаблены. Его вторая ладонь скользит вниз по спине Ланселота, бережно проходясь по каждой отметине — но в этой медленной, благоговейной инвентаризации он чувствует не только вину, но и гордость. Не унижающую, а соединяющую в целое — “да, я вытворял такое с ним и он сам позволил мне это” — Я люблю тебя до потери рассудка, Ланселот, знаешь? — произносит Соник, не слишком громко, почти на выдохе, словно боится, что тишина комнаты расколет эти слова на части и покажет их слишком уязвимыми. — Не как твой король. Не как тот, кому нужно носить на публике корону и держать спину с гордостью прямо. А просто как Соник. Как тот, кто всегда хотел быть рядом, даже если по меркам королевства это неправильно. Ланселот приподнимается, опираясь на локоть, карминовые глаза встречаются с нефритовыми — сейчас он уязвимый, тёплый, с таким уставшим взглядом. В свете свечей его глаза сияют, словно драгоценные камни. — Я это знаю, — шепчет рыцарь, голос у него — как у воина, который прошёл через пепел и кровь, но наконец нашёл то, ради чего стоило выжить. — Я тоже люблю вас, Соник. Не как рыцарь короля. Не как защитник королевства. А как ваш Ланселот. Артур склоняется и прижимает свои губы к его — не спеша, не поглощая, не требуя. Он теперь не берёт — просит, прикасается, будто боится снова сделать больно. И Ланселот отвечает не просто телом, а всем тем, что осталось у него внутри, позволяя этому поцелую быть долгим, тёплым и нежным. — Ты не голоден? — спрашивает Соник, когда их губы отрываются друг от друга, голос его уже более уверенный, но всё ещё с привкусом трепета, будто он действительно совсем не король, а обычный влюблённый ëж. — Не хочешь вина? — Нет, но признателен за вашу заботу, — отвечает Ланселот мягко, устраиваясь у него на груди снова, позволяя себе, впервые за весь день, просто лечь и быть рядом с тем, кого любит и за кого безоговорочно готов был отдать жизнь, защищая. — Просто обнимите меня, Соник. Артур опускает на него взгляд и выпускает усмешку — такую искреннюю, будто снова дышит полной грудью. Его рука скользит вверх, перебирая с осторожностью растрëпанные чëрно-красные иголки — уже такие мягкие и родные под пальцами. — Ты был таким прелестным сегодня, Ланс, — говорит спокойно король и голос его снова становится тем, каким Ланселоту он всегда нравился — сильным, уверенным, но любящим. — Даже когда кричал в моих руках. — Вы тоже, мой король, — бормочет уставшим голосом Ланселот, но с тенью улыбки в уголках губ, смыкая глаза и почти уже засыпая. — Особенно когда заставляли забыться одними лишь словами. И оба совсем замолкают. Не от неловкости. А потому что наступает та тишина, в которой больше ничего не нужно. Потому что всё сказано. Потому что всё, что нужно — уже здесь. Они слышат, как потрескивает пламя свечей, едва слышно, как капает воск, как шелестят шторы у балкона под лёгкими порывами ветра, как их дыхания в унисон совпадают. На столе, оставленные в беспорядке, лежат документы с незаконченными подписями и бокалы с вином, уже тёплым, а на полу небрежно валяются те самые доспехи. Завтра кто-то из придворных обязательно будет перешёптываться о том, почему король снова задержал отчёты и почему Ланселот будет снова ходить в доспехах с высоким воротом. Но в этом моменте — это всё ничего не значит. — Спасибо, — вдруг раздаётся тихий голос Ланселота в полутьме, словно шелестом ветра, с такой искренне-лёгкой дрожью в тембре, что Соник замирает на момент. — За что? — Артур опускает на него спокойный взгляд, но в глазах мелькает вопрос и что-то глубоко виноватое — как будто он уже знает, о чём говорит рыцарь. — За то, что когда-то приняли меня таким, какой я есть, — эти слова раздаются без тени какого-либо обвинения, ведь Ланселот произносит их с таким преданным взглядом, что у Артура сжимается сердце. Соник не отвечает словами — он просто сжимает его сильнее в объятиях и крепко целует в губы ещё раз, прижимая ближе. Как будто хочет раствориться в нём. Как будто хочет стереть расстояние даже между вдохами. Как будто это сможет избавить его от ошибок прошлого. Артур уже привык, что в такие минуты он — вовсе не король. Он — не воплощение власти над целым королевством. Он — просто Соник. С телом в боевых шрамах, с дерзким взглядом, с тяжёлым сердцем, которое хранит воспоминания о родном мире и успокаивается только рядом с этим рыцарем, которого он полюбил до безумия. И этого достаточно — хотя бы до рассвета. А когда солнце взойдёт над Камелотом, они снова будут теми, кем им суждено быть — справедливый король и его верный рыцарь. Но сейчас — они как сгоревшие дотла два влюблённых мотылька, что кружили всегда вокруг одного пламени. Которые восстанут из пепла с первыми лучами солнца. Вместе.