Нас больше нет

"Я всё ещё имею к тебе чувства, Хан Джисон". Хёнджин говорит это так тихо, что его голос почти теряется среди шума кафе. Но для Джисона эти слова звучат оглушительно, словно удар в грудь. Он моргает, цепляясь за каждую букву, за интонацию, за дрожь в голосе Хёнджина — и не может поверить. Неужели он ослышался? Да нет, не может быть такого. Он всматривается в лицо человека рядом, но тот упрямо опускает глаза и сжимает пальцы в кулак на столе. И всё же по едва заметной дрожи ресниц, по тому, как чуть сжаты губы, Джисон понимает — Хёнджин говорит это всерьёз. Вот это поворот. — Что? — едва слышно выдыхает Джисон, отстраняясь, будто эти слова могут обжечь его. Хёнджин не отвечает. — Что ты сказал? — голос Джисона становится чуть громче, грубее. — Это шутка? Молчание. Джисон чувствует, как его постепенно начинает трясти. — Как так? — он хрипло смеётся, но в этом смехе нет совершенно никакого веселья. — Я же всё помню. Ты же тогда сказал… Он замолкает, потому что в горле застревает ком. Перед глазами всплывают те самые слова, которые Хёнджин говорил ему тогда, при расставании. — Прости. Я соврал тогда, — перебивает его старший в этот момент. «Я больше не люблю тебя». «Мне тяжело, я не могу больше так». «Я встретил другого человека». Слова, которые тогда разорвали Джисона на куски. Джисон вздрагивает. — Что?.. — У меня были на то причины, — тихо говорит Хёнджин, наконец поднимая глаза. В его взгляде — боль, сожаление, что-то ещё, чего Джисон не может понять. Но Джисон уже не слышит. В ушах звенит. В груди пульсирует злость, разрастается комом, рвётся наружу. — Ты… — Джисон сжимает кулаки на коленях, чтобы не ударить ими по столу. Его трясёт. — Ты соврал мне тогда? Хёнджин не отвечает. — Ты… ты соврал.— повторяет Джисон, и в его голосе прорывается гнев. — Ты разрушил всё, бросил меня, уничтожил, а теперь просто говоришь, что это была ложь? Хёнджин снова опускает взгляд. Джисон хочет сказать ещё что-то, но чувствует, что просто не может. Внутри бушует ураган эмоций. Он не понимает. Зачем? Зачем Хёнджин так поступил с ним? Зачем солгал? Зачем сказал ему всё то, что тогда разрушило его до основания? — Послушай, возможно, ты поймёшь меня неправильно, но… я был вынужден это сделать. Хёнджин говорит это тихо, с трудом подбирая слова. Он мнётся, избегает взгляда Джисона, будто боится увидеть там осуждение или ненависть. Джисон молчит, сжав кулаки, глядя прямо на него. — Когда… когда я позвонил тебе тогда, — голос Хёнджина дрожит, он делает глубокий вдох, — я узнал о том, что моё и без того не очень приятное на тот момент состояние переросло в нечто иное. Намного хуже. Джисон замирает. — Какой диагноз тогда вышел? — его голос звучит глухо. Хёнджин всё так же не поднимает глаз. — Рак костей. Тогда я был убеждён, что мне осталось всего полгода. Мир в этот же миг рушится на миллионы кусочков. Джисон моргает, но комната вдруг становится невыносимо тесной, а воздух — давяще тяжёлым. Внутри него всё переворачивается. — И… ты решил бросить меня, — голос Джисона звучит сдавленно. Он чувствует, как горло до невозможности перехватывает. — Я хотел сделать тебе легче, — Хёнджин, наконец, поднимает глаза, и в его взгляде читается невыносимая, адская боль. — Чтобы ты не винил себя. Чтобы не мучился, думая, что не был рядом в последние месяцы. Я хотел, чтобы ты меня ненавидел, чтобы тебе было легче пережить это. Джисон не может поверить в услышанное. Он хочет закричать, ударить Хёнджина, потребовать объяснений. Но не смеет. Лишь продолжает слушать старшего дальше. — Через несколько месяцев выяснилось, что этот диагноз был ошибкой. Что это было другое заболевание, не смертельное. Что мне просто бужет достаточно пройти краткий курс лечения… но я… я уже разрушил всё между нами. И не мог вернуть всё назад. Последняя нить сожаления окончательно рвётся внутри Джисона. Он хочет что-то сказать прямо сейчас, но вместо слов из его горла вырывается лишь тихий, сдавленный всхлип. Слёзы тут же растекаются по щекам, но он даже не пытается их вытереть. — Ты… ты действительно любил меня всё это время? — его голос дрожит. Хёнджин улыбается грустно и нежно. — Конечно, любил. Я всегда любил тебя. Люблю. И буду любить. Следующее, что чувствует старший, — как Джисон с силой прижимается к нему, обнимая крепко-крепко, будто боится снова потерять. Его слёзы тут же попадают на рубашку Хвана, из-за чего та становится влажной. — Я тоже… — шепчет он ему в плечо, дрожа. — Я тоже тебя люблю, Хён... Хёнджин ещё крепче сжимает парня в объятиях, словно боится, что тот вот-вот растворится перед ним и исчезнет, как исчез из его жизни ещё те самые несколько лет назад. Джисон зарывается лицом в его шею, и губы парня неустанно дрожат — от сдерживаемых слёз, от бешено скачущего сердца, от осознания, что всё это реально, что Хёнджин здесь, рядом. А потом Джисон просто действует. Он целует его. Внезапно, отчаянно, так, словно в этот поцелуй вложены все те годы, что они провели в разлуке, вся та боль, что скапливалась внутри, вся любовь, которую он так и не смог похоронить. Вкус солёный — от слёз, что всё ещё текут по щекам. Губы дрожат, но никто не отстраняется. Хёнджин отвечает на этот поцелуй с той же нежностью и осторожностью, словно боится разрушить такой прекрасный и хрупкий момент. В его касании — не только извинения и сожаление, но и невыразимая словами любовь. Когда они, наконец, медленно отстраняются, Джисон смотрит на него сквозь мокрые ресницы и осторожно шепчет: — Теперь мы всегда будем вместе, верно? На что Хёнджин лишь утешительно улыбается. — Верно. Я обещаю тебе это.