запах твоих духов.

Шуршит одеяло. Сквозь тёплые бёдра оно протискивается нитью, сжимается до побеления, искушения — под натиском тихих вздохов и редких всхлипов углом стекает вниз. В каюте тихо. Фантомный стук колёс экспресса занывает печальную мелодию: ту-дум, ту-дум, ту-дум... Как стук стелларона в груди. Ёрзает. Со спины — на бок, оттуда — на живот, а там уже, как по часам, стрелкой являясь минутной, по кругу: туманная серость волос бороздит по кровати и не может найти себе места. Она думает много. Для человека, крупицы памяти которого хаотично раскиданы по периметру подушки — даже слишком. За стеной Пом-Пом переворачивает лист меню барной карты. Это Стелла слышит особенно громко, колом звуков добивая себя окончательно. Места нет. Голова пуста, оттого и плохо. Ей не спится. Мир сновидений отказывается принимать в себя ту, из чьих останков невозможно создать историю. Блеклые, редкие, отдалённые крупицы счастья мелькают единожды за эту ночь. И возникший пурпур в голове порождают цепную реакцию: как по будильнику, она вскакивает на месте и стопой ударяется о край кровати. Шипит в пустоту, но та не удосуживает её ответом. За иллюминатором каюты, за миллион световых лет отсюда, в тот миг взорвалась сверхновая. Она врёт себе. Образ есть, он всеобъемлющий, а она — рой, в мыслях живущий. Алая, как кровь, острая, как роза, устрашающая, как фирменные пистолеты-пулемёты. Выстрелила в сердце — нужен был ли повод? И во снах приходит исключительно часто, только Стелла предпочитает замалчивать эту особенность. Кошка, чьи когтистые лапы оставляют порезы, посещает её постоянно, и бежать попросту некуда. Хочется выть. От осознания беспомощности или признания желания быть рядом — неизвестно. Это, по сути, вещи целостно единые. И она воет. Утыкается в подушку носом, кулаком бьёт чуть правее собственного уха и тяжело выдыхает. Помада. Граната. Играючи оставленная на Лофу, завлечением служащая — с металлическим ободком, паутиной украшенная. На коже рождаются мериады мурашек. Стелле становится по-настоящему жутко. Подымая голову с подушки, она спешит нелепо рукой дотянуться до пола: там, под кроватью, прячется коробка. Одна из тех, которую первопроходец разбирала во время переезда. Одна из тех, в которой теперь хранятся её любимые вещи. Одна из тех, в которой шуршание её открытия становится поистине желанным. Тонкие пальцы шарятся внутри и подцепляют пару ненужных вещей, пока не выживают не свет желанное. Стелла знает, что эта граната может разорвать в клочья и её, и кровать, на которой она спит, но сомнений не испытывает. По комнате разливается запах духов. Молоко и вино, электрическое послевкусие на языке. Она готова сорвать чеку прямо сейчас. — Скучала? — ...и провалиться под землю, в ад, к убитым эонам, если это возможно. Застывает на месте. Экспресс продолжает движение по космосу, а Пом-Пом за стеной куда-то исчезает. Вероятно, ушла проверять каюты и делать последний обход перед сном. И под гул стеллароновоского сердца Стелла слышит вновь: ту-дум, ту-дум, ту-дум... Ушам привыкла не доверять. Знает, что призраки первопроходцев беснуются по ночам. Март рассказывала об одном из таких, что любил воровать дорогие украшения с разных планет. В прошлом неизвестный был мастером ювелирного дела, оттого и причуды сороки сохранил даже после смерти. Химеко, правда, об этом молчала, то ли храня честь былого товарища, то ли покрывая кого-то из их нынешней команды. Случай — колючий, но он лишь ворот мыслей пытался перебить, который в голове затрепетал, изнывая, прося. — Уходи, — призрака пытается прогнать, во что бы то ни стало. Слышит запах её духов. Так сильно, так отчётливо-ясно, что рука, в которой покоится граната, дрожит. Неизвестно, сколько пурпурный образ в углу комнаты наблюдает за ней. Минуту? Может быть, час? Стелла знает, на что она способна. Той не ведан страх. А ей — ведан. И она боится, что призрак этот — прощания знак. Проекция, созданная Серебряным Волком, издевательства ради, чтобы пробудить разрушение внутри и во имя Нанука разорвать мир в клочья. Стелла знает, что экспресс тут не при чём, а потому сдерживает позыв, горечью поднимающийся по стенкам горла. Голова пускается в пляс и её начинает откровенно тошнить: баррикада чёлки спасает янтарный взор от неприятного жжения и несвоевременного закатывания вверх. В последний раз она чувствовала подобное прошлой ночью, когда перед глазами пронеслась ехидная тень. Стелла уловила в ней знакомый силуэт, но ничего не смогла с этим сделать — тело отказывалось двигаться, пригвоздив себя к кровати. Ситуация повторяется. Призрак снова являет себя и мешает спать. Она в её спальне. И мир распадётся на «до» и «после», когда выпавшей гильзой по воздуху полетит пурпурный платок. Движением резким, живым, он расстояние в несколько метров преодолеет молниеносно — окажется так близко, что песня молочного аромата её духов затрясёт нутро. Стелла всё ещё не двигается. Позволяет себе одно: боковым зрением скользит по такому яркому ночному образу и поджимает губы. Не устоять. Перед кошкой она бессильна. Точно нашкодивший енот, испачкавший лапы в крови ради её комфорта. Воин без лица и чести, потому что желания у кошки до грехопадения эгоистичны. И имя её на губах первопроходца расползается до боли желаемым созвучием. Когда та близко, когда уже в десятке сантиметров от дрогнувшего уха... Заветы рушатся, ничего не остаётся, как сквозь ширму тёплого воздуха, исходящего прямиком из стеллароновского ядра, прошептать. — Кафка. Этого достаточно. Для того, чтобы дрожащей рукой к чёрту отбросить гранату и, развернувшись вполоборота, в мягкие объятия упасть. Зарыться носом в тёплые изгибы шеи и дышать-дышать-дышать. Наивно, спеша куда-то несоизмеримо, будто бы времени до утра осталось чертовски мало, будто бы образ растворится в крепкой хватке её длинных пальцев и распадётся на миллиарды неосязаемых молекул. Дух заточен в цепи, в паутину, оставленную на всех предметах, принадлежавших Кафке. Она — один из таких. Особенно важный, а оттого и позволяющий себе деяния интимные, близкие, физические. Ладонями скользит по чёрным одеяниям, зная, как ценно это время. Задевает длинные полосы пахнущего порохом пальто и хватается за них, как за тростинку, воткнутую в песчаный берег. Ей неважно, как и почему она здесь оказалась. Ей важно то, что она здесь. И стеллароновское сердце нещадно вторит этим тихим всхлипам: ту-дум, ту-дум, ту-дум... Страх отступает. Монстру неведомо вступать в равный бой с той, кто никогда его не встречала. С тихим дребезжанием, потому что он — фантомный стук колёс экспресса, нагоняющих вечную тоску. У звёздного корабля есть мощные двигатели. И пусть в их огнях он сгорит, превращаясь в одну из пылинок, безмятежно дрейфующей по космосу. Даже если этот образ — плод богатого воображения, то Стелла никуда не отступит. Не отпустит так быстро, как сделала это на Лофу. Не позволит уйти, чтобы дать возможность наблюдать с каждого плаката о розыске и подглядывать с экрана телефона иконкой неизвестного абонента. Пушистые волосы щекочут плечи Кафки и вызволяют на свет очевидную реакцию: женщина тихо посмеивается и укладывает собственные руки на пепельный затылок. Острый подбородок опускается и скользит по линии роста волос, чтобы вскоре, как секундная стрелка сделает полный оборот вокруг своей оси, захватить лицо напротив в кожу перчаток и заглянуть в душу. — Тише, тише... Что тебя тревожит? Кошачий взгляд нежен, он не пытается играть с добычей, потому что Стелла ей не является. В янтаре глаз блестят яркие хвосты комет: преданный взгляд не знает, что ответить. Внутри горла комом застывают тысячи слов, но ни одно из них не служит ответом на вопрос. Её не тревожат вещи. Её не тревожит их следующая остановка, бедные жители Белобога, больные от чумы изобилия долгоживущие Лофу и все остальные. Её ничто не волнует. Ключ к успокоению стелларона кроется в спокойном взгляде напротив и мягких ладонях, удерживающих лицо от падения в излюбленные изгибы тёплой шеи. Молчит. И молчание это — золото. Кафка знает, что Стелла спокойна. А Стелла знает, что Кафка любит, когда она спокойна. Первопроходец прикрывает глаза, позволяя себе полностью обмякнуть, забыть обо всём, кроме одной только женщины, являющейся к ней во снах. Единственной, чей образ не пророчит несчастье, единственной, которую можно с широтой души назвать оазисом посреди жгучей пустыни. Пусть пурпур во взгляде напротив уничтожит её — она будет не против, но он до безумия нежен и аккуратен с той, кому в будущем придётся разрушить всех и вся. Пока этот момент не настал, Нанук утихнет. — Не уходи, прошу тебя. Из глубин механизма мольба небесным копьём вонзится в то небольшое расстояние, разделяющее их лица. Этот чуть подгнивший мост будет держать лицо перед опасностью. Кафка всегда уходит. Кафка не любит задерживаться на одном месте дольше, чем это написано в сценарии Элио. Кафка не любит идти против заветов охотников, ей чужды отклонения от планов. Она занята и работа её не терпит поблажек. Стелла же — не Кафка. Ей уготовано разорвать предсказания будущего и написать новую историю. Поэтому и просьба её, наперевес всем сценариям, нерушима. Кафка посмеивается вновь и соглашается. Мгновенно после этого оказывается в крепких объятиях, с новой силой обрушивающихся на мрачные одеяния. Ответ принят. Пусть Элио поперхнётся в глубинах своих размышлений. Это её личное предсказание — желание сохранить в отместку всем разрушениям, зудящих на сердце. И она сохранит. До тех пор, пока колёса экспресса снова не споют в унисон с неутихающим от чувств сердцем: ту-дум, ту-дум, ту-дум...