It's a cold and it's a broken

Он уже четверть часа наблюдает за мухой, бездумно кружащейся вокруг флаконов мерцающих ламп. Интересно, он один замечает это раздражающие мерцание? Оно же просто невыносимо, от него запросто можно сойти с ума и даже не заметить. Возможно, от безумия его защитит то, что он сделал сегодня как минимум одно доброе дело: принес алоэ Гибриду, хотя Стервятник крайне недовольно отдавал одного из своих сыновей. Его привязанность к цветам была чрезвычайно трогательной, будто они действительно отпочковывались от него самого, хотя кто знает, что там у него внутри. Может, цветы и есть. Рыжий бы не удивился. Голова все ещё кружится со вчерашнего похмелья, хотя прошло достаточно времени, чтобы оклематься. Видимо, он все же переборщил. Крысы вокруг суетятся, и на самом деле его немного пугает то, что сегодня его почти никто не трогает. Обычно у всех есть какое-то просьбы, предложения, жалобы, угрозы, благодарности или и вовсе ни с чем не связанное желание поговорить с ним, но сегодня его все обходят стороной. Может быть интуитивно ощущая, что он не в духе, хотя это явно не про его крысят. Скорее уж они на зло ему включили бы музыку погромче и устроили бы очередную импровизированную дискотеку, но они ведут себя подозрительно тихо. Это не может не настораживать. Он продолжает смотреть на муху сквозь очки, отчего она кажется нереальной, изумрудной. На несколько секунд она застывает, садясь на потрескивавшую лампу, потирая лапки. И как ей не горячо? Поймав себя на мысли о том, что он всерьез анализирует, как должно быть больно сидеть на раскаленном стекле, он понимает, что что-то явно не так и что если он сейчас же не выйдет из этой чертовой прокуренный, настолько грязной спальни, что как будто бы даже в воздухе оседает что-то липкое, то точно сойдет с ума. Особенно окружающий его бардак бросается в глаза после посещения третьей, где по сравнению с ними царит почти могильная стерильность. — Я скоро вернусь, — бросает он прежде, чем уйти, но его, предсказуемо, никто не слушает. Только Белобрюх кивает ему и смотрит преданными глазами. Наверняка где-то через полчаса кто-то спохватится и начнет искать пропавшего вожака, чтобы решить бесспорно неотложные дела, но сейчас у него есть редкое свободное время, пока этого не случилось. Он думает куда пойти. На самом деле выбор не так велик: Кофейник, перекресток, может быть, Могильник, хотя сейчас уже слишком поздно и там нет тех, с кем он мог бы поговорить. Остались одни дежурные, которые только зря перепугаются его внезапным появлением. Запоздало он отмечает, что время действительно позднее, что уже был ужин и что он даже на нем присутствовал, но что он там ел и ел ли вообще, он не помнит. Нет, сегодня определённо что-то было не так. Он бредет в учительский туалет в смутной надежде на то, что там никого не окажется, и он сможет посидеть в одиночестве, покурить и спокойно подумать. Снять наконец очки. Может, это от них у него совсем поехала крыша. Ему везёт — там никого, пусто и тихо. Он включает свет и закрывает поплотнее дверь. Лампа едва светит, на кафельном полу в швах между плитами разбегаются тараканы. Это мерзко, хотя он должен был давно привыкнуть, учитывая удивительные санитарные условия второй. Старая деревянная форточка открывается лишь с третьего раза, едва не разбившись, ударившись об стену, принося с улицы поток морозного воздуха и исчезающие в полете снежинки. Дышать и думать становится легче. Он опирается на подоконник, смотрит в непроглядную холодную темноту за окном и понимает, что пора бы уже признаться хотя бы самому себе в том, что на самом деле это все из-за Рыжей, Лорда и всей этой истории, которая продолжает медленно и основательно подтачивать его. Если бы он только был мудрее, если бы он мог вернуться назад и все исправить. Рыжий достает сигарету, не сразу прикурив от затухающей на сквозняке зажигалки. Думать становится ещё легче — он доходит до состояния, в котором можно перестать думать совсем. Случайно бросив взгляд на изгрызенный временем подоконник, обнаруживает там маленькое чёрное перо, почти тут же унесшееся ветром на холодный кафель. Лениво размышляя о том, какая бедная ворона его обронила, он вдруг понимает, что перо не вороное. Даже не птичье. Вернее, не совсем птичье. От внезапного перепада напряжения лампа искрится, разгораясь неестественно ярко. Рыжему кажется, что она вот-вот лопнет, но свет только продолжает неприятно мигать, давя на виски. Сквозняк уносит перо в темный угол, куда свет не падает, и откуда на него смотрят, не мигая, два жёлтых глаза. Весьма узнаваемых. — А без этого представления нельзя было? Призрак выплывает из тьмы, заклубившись черным дымом с едва угадываемым силуэтом. — Можно, но тогда какой во всем этом смысл? — он разводит руками, демонстрируя оперение. — Должны же быть хоть какие-то плюсы. Да и кроме того, я всегда был склонен к театральности. Рыжий, зажав губами сигарету, аплодирует. Тень картинно кланяется. — Какими судьбами? Говорят, ты не слишком разговорчив, — Рыжий немного нервно смеется от тавтологии. От присутствия Тени становится не по себе. Наверное, так должно быть рядом с любым призраком, но Тень не был любым. Он изначально, как и некоторые другие, принадлежал Ночной стороне, и сейчас он находился на своем месте в Доме. Оттого в его нынешнем облике жизни гораздо больше, чем в многих из тех, кто якобы дышит и живет, но на самом деле просто тянет время до смерти. И все же эта живость не делает Тень менее жутким, а только наоборот. — Обычно говорить не с кем, — отвечает Тень, — хорошую компанию сложно найти. — Так ты за компанией пришел? — уточняет Рыжий, прекрасно зная, что это не так. Он тушит сигарету и закрывает окно — и без того здесь становится слишком холодно. — Я пришел из-за Рекса. Что же, по крайней мере он не ходит вокруг да около. Но не успевает Рыжий ничего ответить, как он продолжает: — Ты ему нравишься. По привычке закрывшись юмором, Рыжий, опешивший от внезапности такого заявления, ухмыляется: — Ну а кому не? Тень, однако, его веселья не разделяет: — Перед мертвыми можно не притворяться, — напоминает он, — не то что бы мне было до тебя дело, но о твоих слезах и истериках я хорошо знаю. Рыжий замолкает, вспыхнув от злости и стыда, но Тень не обращает на это никакого внимания. — Ты вертишься вокруг него и все бы ничего, но ты действительно ему понравился. Или скажу яснее — он тебя хочет. Для Рыжего это неожиданно, весьма неожиданно, потому что все его шутливые намеки даже в его голове остаются только шутками. Конечно, было бы интересно посмотреть какова Большая Птица в постели, но он не настолько беспечен, чтобы всерьез думать о том, как заставить Стервятника сдаться его намёкам. Тем более, он не видел никакой реакции с его стороны, кроме как самого факта того, что Птичий вожак не слишком ему препятствовал. Правда, зная его характер, можно было понять, что одно это не просто так. Тень тем временем пролетает сквозь него к окну, прекрасно зная, насколько это неприятно. — Но мой брат, он... Нерешительный в некотором отношении. И у него извращённое понятие верности. Настолько, что он верит в то, что нужно хранить ее даже мертвым. Смысл его слов доходит до Рыжего ощутимо медленно, в урезанном виде проходя все стадии принятия неизбежного, в данном случае очевидного, единственно возможного вывода. Он закашливается, недоверчиво оборачивается на Тень и с неприкрытым то ли отвращением, то ли восхищением спрашивает: — Так это правда? То, что о вас говорили. Тень не по-человечески смеётся, из его рта раздается глухое птичье воркование. — Про нас много чего говорили. Со стороны это кажется самым безумным, но это, пожалуй, один из немногих слухов, оказавшихся правдой. Рыжий молчит. Он не знает, что сказать, и теперь ещё больше сбит с толку появлением Тени. — Так чего ты от меня хочешь? Боишься, что я наврежу ему? — Не глупи, — Тень играется, исчезая в стенах, — я бы и близко не дал к нему подойти, если бы не был уверен, что ему не навредят. Рыжий следует за ним к зеркалам, где Тень застывает в отражении. Из зеркала на Рыжего смотрит Стервятник — первые несколько секунд ему кажется так. — Напротив, я уверен, что ты можешь ему помочь. Он сильно беспокоит меня в последнее время. — Так почему ты с ним не поговоришь? Причем здесь я? — спрашивает Рыжий, облокачиваясь на раковину. Тень в своем человечьем обличье усмехается, обнажая ненормально острые зубы. — Потому что я не могу. Иначе бы меня здесь, поверь мне, не было. Рыжий делает вид, что понимает, хотя он ни черта не понимает. Тень отчего-то разъясняет ему свой ответ, но как-то нехотя и уже совсем не весело. — Я боюсь случайно, может и не совсем случайно, утянуть его за собой. А он должен жить. Пока не придет время. Тень протягивает из зеркала руку и берет его за подбородок. Его прикосновения похожи на жидкий азот, которым его однажды тыкали Пауки. Такие же обжигающе холодные. — Он вбил себе в голову, что после меня он не должен любить, не должен жить и чувствовать все прелести живого тела. Поэтому в некотором роде мы хотим с тобой одного и того же. Рыжий резко отстраняется, взбешённый, напуганный, заинтригованный. — У вас у Птиц это общее? Просить так, как будто вы приказываете? Я тебе не шлюха. — Если не хочешь, чтобы тебя считали шлюхой, не веди себя как шлюха, — сообщает ему Тень, складывая руки на бортике зеркала, свешиваясь из зазеркалья в реальность. — Но вообще-то я не хотел тебя обидеть. Если ты все ещё не понял: мой брат — для меня самое ценное из всего существующего во Вселенной, и я знаю, о чем говорю. Я не подпускал бы к нему того, кого не посчитал бы достойным. Рыжий в смятении проводит рукой по волосам, откидывается к стене и только смотрит на колеблющиеся отражение в зеркале. Для него всего этого слишком много: инцест под боком, загробные предложения интимной связи, разговоры о других мирах и собственная ценность в чужих глазах. — Так ты отказываешься? — уточняет Тень, глядя на свои когтистые пальцы. Выражение его лица скучающее, надменное. Он настолько похож на брата, что это страшно. — Я этого не говорил, — собравшись с мыслями, отвечает Рыжий. — Но я не могу ничего обещать. И я не хочу его обманывать. Я расскажу обо всем. Тень закидывает голову и заливисто смеётся. И опять в этих движениях слишком много от иной стороны. Шеи так не выгибаются, не покрываются перьями, а смех не переходит в глухое карканье. — О, об этом не беспокойся. На миг Рыжему кажется, что Тень закончит свой перформанс, вылетев из зеркала и разбив его, но тот, кажется, достаточно насладился произведенным эффектом и просто ушел, оставив его одного. На следующий день Рыжий приходит к Птицам. Он любил наведываться к ним время от времени, хотя знал, что птенцы его не жалуют: ещё бы, он был слишком ярким пятном в их черно-белой жизни и явно смущал их, но смущать людей ему нравилось. Они всегда могли предложить ему какие-нибудь настойки, отыскать косяки, дать возможность порадоваться хотя бы тому, что он вожак каких бы то ни было, но хотя бы живых Крыс, а не этих заплесневелых пернатых. Но сейчас он был здесь только ради Стервятника. Тот не сразу замечает его, не обратив внимания на открывшуюся дверь, только внезапно умолкнувший трёп его птенцов заставляет вожака оторваться от книги. Тень за его спиной, повторяя все его движения, встречается взглядом с Рыжим и исчезает. — А вот и он, наш ползучий хаос, — приветствует его Стервятник, возвращаясь к чтению, прекрасно понимая, что почитать больше не удастся. — К вашим услугам, папочка, — Рыжий широко ему улыбается и подходит почти вплотную. Размышляет над тем, стоит ли попросить разрешения сесть на кровать, но, подумав ещё, забирается с ногами и устраивается поудобнее. — Какие дела? Как настроение? — спрашивает он игриво, облокотившись о стену, нагло рассматривая Большую Птицу. Внезапно ему становится до странного завидно оттого, что у Стервятника никогда не было прыщей. Особой красоты тоже, надо сказать, но в нем был что-то другое. Наверное то, что Наружные посчитали бы его отталкивающим, едва ли не уродливыми, и именно это делало его здесь привлекательными. По-птичьи искривлённый нос, вытянутый подбородок, выпуклые глаза и острые черты лица — едва ли все это можно назвать красивым. И все же Рыжий может, искренне в это веря. Стервятник смеряет его нечитаемым взглядом и откладывает книгу. Сложив руки домиком, он спокойно уточняет: — Тебе что-то нужно? Рыжий, не растерявшись, кладет руку на его обтянутое черными джинсами острое колено. Поглаживая плотную ткань, он невзначай думает, что колено это когда-то принадлежало Тени. — Прошу прощения? — Птичий вожак возмущенно отстраняется, одарив его холодным взглядом. — Я что пропустил какой-то этап нашего общения? — Да, вроде как тот, где твой мертвый брат уламывает меня на секс с тобой, — невинно сообщает Рыжий, глядя как Стервятник сначала стремительно бледнеет, а затем совершенно очаровательно и неподходяще краснеет. Возможно, только от гнева. — Как ты смеешь... Он не договаривает, потому что его руки накрывают другие, призрачные. Тень ничего ему не говорит, просто зависает позади. От этой близости распущенные волосы Стервятника слегка колышутся на ветру. Он прикрывает глаза и на его лице отражается такая боль, что Рыжему почти становится его жалко. Почти. Стервятник поддается назад, в эти призрачные полуобъятия, прекрасно зная, что через секунду уже ничего не почувствует. Так и происходит. Тень исчезает так же внезапно, как и появляется. По лицу Стервятника блуждают мелкие судороги, когда он пытается справиться с собой. Наконец он берет себя в руки и негромко сообщает: — У меня не слишком хорошо получалось при жизни его контролировать, а сейчас это стало куда... Тяжелее. Полагаю, он делает, что хочет и что считает нужным. — То есть ты не считаешь это нужным? — Рыжий приподнимает бровь, действительно пытаясь лишить свой голос любых эмоций. Он не виноват, что из-за этого в нем одновременно проскакивает и похоть, и жалость. Стервятник какое-то время молчит, склонив голову, а затем усмехается, разом решившись. — К черту, а почему бы и нет? Видимо, сегодня у Рыжего явные проблемы с контролем того, что он думает и как в этом момент выглядит, потому что скрыть удивления у него не получается. — Неожиданно? — журит его Стервятник, с интересом следя за его лицом. Той немногой частью, не скрытой очками, которая тем не менее его выдает. — Не то чтобы. Скорее, я думал, что тебя придется уговаривать дольше. — Разумеется. Полагаю, уже завтра по всему Дому пойдут слухи про мою легкодоступность. — За кого ты меня принимаешь? — Рыжий в притворном оскорблении прикладывает руку к груди. — Не позднее, чем сегодня вечером. Стервятник впервые за их разговор улыбается по-настоящему весело, а не убито и обреченно, и от этого Рыжему хорошо, чересчур хорошо, если подумать. Оказывается, ему идут искренние улыбки. — Знаешь, а что тянуть? — рассуждает Рыжий, внезапно осмелев. — Ты симпатичный, я — невероятно привлекательный. Сегодня ночью в нашем классе, идёт? Сказать, что он переживает, было бы неправдой. На самом деле он очень переживает, хотя ему самому кажется это довольно смешным. Он бывал много с кем и в довольно экзотичных обстоятельствах, но это был Стервятник. Тот, с кем он представлял себя только в порядке странного и опасного эксперимента. В кромешной темноте коридора он почти наугад бредёт в сторону классной комнаты, на пробу дергая ручку двери. Наверное, не стоило удивляться тому, что взломщик со стажем с легкостью вскрыл простенький замок и уже ждал его внутри. Стервятник стоит к нему спиной и курит в открытое окно. Его длинные волосы собраны в пучок. Он никогда не видел его с такой прической и от этого чувство нереальности происходящего только обостряется. Когда Большая Птица разворачивается к нему, Рыжий понимает, что чувствует себя ещё более неловко оттого, что Стервятник без макияжа. Обычно тонко подведенные снизу глаза теперь кажутся не такими выразительными, но и лицо становится моложе и как-то хрупче. Внезапно Рыжий осознает, что имел в виду Тень, когда сказал, что "выбрал" его. Стервятник собирается открыться перед ним и это лишь первый шаг. В свою очередь он снимает очки — уже сейчас они обнажены друг перед другом даже больше, чем если бы сняли одежду. Но и с этим тянуть нет смысла. Рыжий снимает рубашку, расстегивает штаны и стягивает вместе с бельем. Никакой эротичности в этом нет, но от взгляда Стервятника, оценивающе блуждающего по его телу, становится и приятно, и горячо, несмотря на сквозняк. Птичий вожак все это время просто смотрит. Рыжий подходит к нему вплотную, прижавшись всем телом, и контраст голой кожи с одеждой ощущается как-то по-особенному остро. Стервятник прикрывает глаза, и Рыжий целует его, сначала коротко, потом глубже и дольше в раскрывшиеся губы. Они ощущаются слишком мягкими, гладкими в противовес его обтрескавшимся и никак не заживающим. Рекс обхватывает руками его голову, направляя, и этот жест, ещё несколько долгих поцелуев следом разом снимают неловкость, висящую в воздухе. Целуется он хорошо, даже слишком хорошо. Думать о том, откуда опыт у Стервятника в свете последних событий, не хочется. Хотя врать себе и отрицать, что при мысли о двух склоненных друг к другу светлых макушках и одинаково мягких губах у него не приливает ещё больше крови к члену, он тоже не хочет. Стервятник раздевается быстро, но одновременно аккуратно, хотя Рыжий в этом ему препятствует, оставляя засосы на шее, но так, чтобы можно было скрыть воротником. Он и сам не любил, когда после какой бы то ни было близости на теле оставались любые напоминая о произошедшем. Когда Большая Птица обнажается перед ним полностью, Рыжий позволяет себе оценить его всего, присвистнув, когда взгляд задерживается на члене. Хотя в остальном то, какой тощий Стервятник под всеми этими слоями одежды, почти жутко. Даже он сам, никогда не славившийся силой, выглядит едва ли не атлетом по сравнению с ним. К тому же эта разница в росте, которая делает Стервятника ещё более худым. Глядя на него, Рыжий внезапно чувствует себя куда более крепким, чем на самом деле. Он прижимает не сопротивляющуюся Птицу к ближайшей парте, обхватывает за шею и снова целует, на пробу слегка прикусив за нижнюю губу. Стервятнику, кажется, нравится. Осознав, что они ни слова не сказали друг другу со вчерашнего дня, он хриплым от возбуждения и волнения голосом, проговаривает, сам не понимаю, почему просит именно об этом: — Могу я? — он указывает рукой на большой шрам на бедре. Толстый и уродливый — причину бесконечной боли. Он видит, как Стервятник колеблется, и уже думает, что он откажется, но тот кивает. Рыжий садится на колени перед ним, проводит пальцами по бугоркам заросшей кожи, думая о том, что Стервятник остается самым ненормальным даже среди них. Он ведет языком по застарелым впадинам и слышит стон. Рекс вцепляется руками в парту, тяжело задышав. Едва ли он на самом деле там так чувствителен, но само место, его сакральность — вот что заставляет его тщетно пытаться держать себя в руках. Рыжий целует выступающую подвздошную кость, все ещё стоя на коленях, обхватывает полувозбужденный член, неспешно надрачивая. Он хочет лизнуть головку, может, даже больше, но Стервятник берет его за подбородок и тихо просит: — Не надо. Ни времени, ни желания выяснять причины его щепетильности у Рыжего нет. Он поднимается, вновь прижавшись кожа к коже, пытается обхватить оба члена, сбившись, когда его руку от собственного ствола оттесняет рука Стервятника. Действует он уверенно, привычно, едва ли не механически, явно припоминая прошлый опыт. Каким бы он ни был. Рыжий поднимает на него взгляд, хотя оторвать его от очень непривычной картины увенчанных перстнями рук на его члене совсем непросто. Стервятник смотрит на него, полуприкрыв глаза, явно отдаваясь происходящему не со всей силой, на которую способен. Неприятное осознание этого задевает его сильнее, чем должно было бы. Хотелось расшевелить его, вызвать настоящие, сильные чувства и он знал только один способ это сделать. — С Тенью было так же? Ему становится противно от самого себя, но это стоит того, чтобы по телу Стервятника прошлась дрожь, глаза расширились, а дыхание сбилось так сильно, что он смог только сипло произнести: — Откуда ты?.. — Он мне рассказал, — Рыжий наступает на него, вжимая ещё сильнее в стол и вынуждая Стервятника сесть. Они расцепляют руки, и Рыжий нависает над ним, с жадностью вглядываясь в ожесточившееся лицо. Он наклоняется и целует так грубо, мокро и долго насколько способен. — И он разрешил. Вероятно, чего-то в таком роде Стервятник от него и ждал, потому что стоило ему произнести это вслух, как Рекс, рвано выдохнув, взял его за руку и направил меж разведенных ног. Он откидывается на стол, чтобы доступ стал лучше, и Рыжий пальцами чувствует растянутые, скользкие от смазки мышцы. Возбуждение сильнее стучит у него в висках, он облизывает пересохшие губы и на пробу скользит пальцами внутрь. Все это время он был уверен, что даже если они дойдут до этого, то Стервятник будет сверху. Как-то не укладывается в голове его покорность с той безграничной властью, что он оказывает на своих птенцов. Да, пожалуй, не только на них. От ощущения давления его пальцев, Стервятник впервые стонет открыто. Громко и долго, и этот стон стоит того, чтобы попытаться вызвать его снова. Пальцы скользят свободно, явно доставляя Стервятнику такое удовольствие, что он выгибается к нему навстречу, ловя каждое движение. — Тебе действительно нравится... — бормочет Рыжий, все ещё не слишком веря в то, что это происходит на самом деле. — Долго же до тебя доходит, — едва может выдавить Стервятник на одном дыхании, пытаясь отвечать и толкаться вперёд одновременно. Рыжий усмехается и вытаскивает пальцы под разочарованный стон Большой Птицы. Он поднимает с пола свои джинсы, вытащив презерватив, привычными и быстрыми движениями раскатывая по члену. — Смазку с собой не догадался прихватить? — В кармане, — отвечает Стервятник, наблюдая за ним, приподнявшись на полусогнутых руках. — Интересно, сколько ещё развратных вещичек скрывает ваша тихая третья. Он вертит тюбик в руках и выдавливает немного под смешок Стервятника. — Никогда не слышал? В тихом омуте... Он недоговаривает. Рыжий приставляет головку, начав медленно, но без особого сопротивления входить. Стервятник вновь стонет, запрокинув голову. Он вспотел, кожа на груди покрылась испариной, а щеки раскраснелись. Головка его члена влажно заблестела, а всего его бьет слабая дрожь. — Ты ведь не первый раз, — не спрашивает, утверждает Рыжий, внимательно следя за всеми этими метаморфозами. Глядя на стремительно теряющего контроль всегда собранного и безупречного Стервятника, он готов кончить уже сейчас, лишь бы он и дальше оставался таким же чувствительным в его руках. — Долго. Неясно, говорит он о том, что Рыжий слишком медленно двигается, или о том, что у него просто долго никого не было, но Рыжий решает не выяснять, а просто входит до конца, тут же выходя и вновь толкаясь до упора. Стервятник больше не сдерживается, издавая тихие и жалкие стоны, обхватывает себя рукой, медленно надрачивая. Рыжий тоже отпускает себя окончательно — просто трахает его, вставляя по самые яйца, и это нереально, чертовски хорошо. Они двигаются в идеальном темпе, незаметно синхронизировавшись, пока Стервятник резко не поддается назад, расширившимися зрачками вглядываясь в темноту. Та самая темнота за его спиной начинает уплотняться, пока не становится почти ощутимо осязаемой. Тень обнимает его со спины, прижавшись мертвым поцелуем к шее, опуская руки на его сомкнутые на члене пальцы. Стервятник поворачивается к нему лицом, глядя в сияющие в темноте жёлтые сатанинские глаза. Должно быть это холодно и больно, но губы Стервятника искажаются в блаженной улыбке. Он целует Тень в призрачные губы и, сжав пальцы в последний раз, кончает, сжавшись всем напряженным телом. Чувствуя, как сжимают его член внутри, Рыжий не может не восхититься тем, как пугающе выглядит эта картина со стороны. Но если бы его попросили описать слово "безумие", он бы тотчас же вспомнил это момент. Он застывает, потому что внезапно ему становится невероятно обидно и мерзко оттого, что он наконец понимает: его просто использовали. Он, конечно, должен был догадаться об этом с самого начала, но все же ощущать себя третьим лишним в сексе, происходящем с его непосредственным участием, как минимум неприятно. Но не успевает он обдумать как следует эту мысль и пожалеть себя, как Стервятник отстраняется, стягивает с него презерватив и начинает быстро, чувственно ласкать. Он целует его, легко, мимолётно и от этого очень нежно. Одновременно Рыжий чувствует, как его шеи касаются иные холодные губы. Для него это слишком. Он вцепляется в плечо Стервятника, наверняка до синяка, прижав к себе, и кончает, бурно изливаясь в его руку. Их тяжелое дыхание ещё несколько минут остается единственным, что слышится в комнате. Тень исчезает, и само его появление теперь кажется Рыжему лишь плодом его воображения, если бы не отрешенно счастливый, направленный в никуда взгляд Стервятника. С трудом сфокусировавшись на нем, Рекс берет его руку и прижимает к своей щеке. — Спасибо. Рыжий, никогда не любивший и не понимавший этих сентиментальных жестов после секса, на этот раз сознает, что ему самому просто необходимо почувствовать именно это сейчас. Он слабо улыбается в ответ и целует Стервятника в щеку. И в этот момент они оба понимают, что это повторится. Что их снова потянет друг на друга, чтобы за напускной небрежностью и бессмысленностью этой связи скрыть то, как они безнадежны влюблены в других и оба беспросветно одиноки. На следующий день Рыжий не сводит взгляд с парты, на которой все произошло, сидя на уроках, следя за теми немногими его Крысами, кто не находит оправдания, чтобы их прогуливать. Все это по-прежнему кажется совершенно нереальным, не помогает и то, что Стервятник то ли намеренно избегает его, то ли просто не хочет видеть. — Хорошо выглядишь. Тень материализуется рядом с ним, заняв пустующее место, и закидывает ноги на стол. Всё-таки в нем слишком много жизни для призрака. — Я буду выглядеть странно, разговаривая сам с собой. Страннее, чем обычно. — А тебе не все равно? Тем более тебя вообще никто не видит и не слышит. И обычно даже не слушает. Тень указывает на сидящих впереди него Крыс в наушниках. — Чего тебе? — сдается Рыжий, опустив голову на руки, бормоча в стол. — Не хочу, чтобы наши разговоры вошли у тебя в привычку. — Да, знаю-знаю, — кивает Тень, — ты любишь отрицать свою суть якоря между мирами, но я не как к проводнику к тебе обращаясь. Только как к другу. Рыжий усмехается. — Когда это мы успели стать друзьями? — Какой ты щепетильный в выборе слов. В любом случае, я просто хочу сказать спасибо. За все. Это было довольно приятно. — Приятно? — Рыжий приподнимает бровь и разворачивается к нему. — Ты ведь вроде как мертв и не должен ничего чувствовать. — Ну я не совсем мертв, Стервятник не совсем жив. Некоторые преимущества одной души в двух телах или двух душ в одном теле. В нашем случае и то, и другое верно. — Ясно, — кивает Рыжий, смирившись с тем, что для этих двоих такое объяснение, видимо, считается вполне нормальным. Что ещё сказать он не знает: это с самого начала было нездорово и неправильно, но когда в его жизни вообще хоть что-то шло как надо. — Думаю, это ваш не последний раз, — рассуждает Тень, — просто дай ему время. Порой ему трудно принять что-то новое. Рыжий кивает, потому что надо как-то показать, что он все ещё слушает. Он надеется, что на этом разговор закончится, и Тень уйдет, но неожиданно для самого себя спрашивает: — А ты? Ему может только казаться, что за эмоции отражаются на лице Тени, потому что его призрачное тело источает лишь тьму, за исключением по-прежнему живых глаз. — Я приглядываю за ним, — ровно отвечает он, — и жду его. Но мои вмешательства против правил. Я и так сделал уже слишком много, так что я больше вас не побеспокою, если ты об этом. — Я не это имел в виду. Вообще-то я не против, но так, наверное, будет лучше для всех. Тень расплывается чернильным пятном и уходит куда-то в слои между мирами, так что его ответ Рыжий с трудом улавливает на периферии сознания: — Жаль, что он с тобой никогда не согласится.