Ты научил меня любить мир

Среда была поганым днем. Определенно. С самого утра все пошло наперекосяк. А от осознания того, что он по собственной глупости согласился на еще одно занятие с этим странным Хёнджином, день становится еще поганее. Переставляя ноги с кровати на пол, Феликс наступил на забытую на полу вчерашним вечером бутылку слишком сладкого, но вкусного (и дешевого, кстати), соджу, поскользнулся и упал обратно на кровать, ударившись затылком о грядушку. — Господи, забери мою грешную оболочку, я что, так много прошу? — простонал Феликс, неуклюже поднимаясь. Этот день мог бы стать не таким плохим, даже с учетом предстоящей встречи с репетитором, потому что Феликс прибрался, полил цветы (он купил еще несколько в соседнем мини-маркете. Кажется, Феликсу нравятся цветы в горшках), проветрил квартиру, и от чистоты в доме его настроение стало чуть лучше. Но всегда есть но. Надоедливое, все время лезущее не в свои дела, выделенное жирным и курсивом но. Феликсу позвонила мать. Тот факт, что его не было дома так долго, не должен был сильно ее удивить, потому что раньше Феликс мог пропадать неделями, связавшись с какой-нибудь нехорошей (по её мнению, конечно) компанией. Это было бы странно, если бы Феликс был прилежным сыном, но он не был. По крайней мере, последний год. Феликс был тем самым сыном, которого приходилось искать по притонам с полицией, поливать холодной водой его невменяемое тело и рано утром отводить в клинику, чтобы он снова пописал в баночку и убедил мать в том, что чист хотя бы в тесте на наркотики. Он не был наркоманом, но на какое-то время подсел на всякую дрянь. Слез сам по собственному желанию еще до появления сильной зависимости, потому что отохода поутру были гораздо сильнее чувства эйфории от принятого. Алкоголь в этом плане гораздо приятнее. Феликс знал свою меру, никогда ее не соблюдал, поэтому всегда чувствовал себя плохо во время похмелья, но оно не было настолько сильным, чтобы отказаться от того, что меняет его сознание и помогает забыться хотя бы на время. Когда Феликс увидел имя входящего абонента, он неосознанно сжал челюсти, глубоко вдохнул и прикрыл глаза. Он знал, что однажды придется объясниться, но абсолютно точно не был к этому готов. — Феликс, где тебя черти носят? Тебя сколько нет уже? Неделю? — мать злилась, от этого было еще тяжелее решиться на то, что Феликс собирался ей сказать. — Я в Корее, мам. И я больше не приеду, — он снова глубоко вдохнул и услышал непонимающее «а?» на той стороне трубки, — ты знаешь адрес, ты можешь ко мне приехать, но, пожалуйста, не делай этого. Я страшно устал, мам. Я прошу тебя, прекрати наседать, ты не помогаешь и никогда мне не поможешь, потому что я не хочу, чтобы мне становилось лучше. Все, что со мной сейчас происходит, я выбрал сам. И не хочу выбираться. — Ты с ума сошел? Какого хрена, Феликс? Ты мой сын! Слышишь? Я никогда не оставлю попыток помочь тебе, ясно? Я дам тебе время, чтобы ты побыл один и подумал, но, черт возьми, вырасти, Феликс. Ты уже взрослый мужчина, ты не должен бегать от проблем, какого черта ты их создаешь? — она так злится, что от ее криков телефон начинает хрипеть. Тяжело. — Вот именно, я взрослый, я сам решаю, как жить эту жизнь! Я сам себя обеспечиваю, сам принял решение отстраниться и я отлично здесь устроился! — Феликс не кричит, но говорит агрессивно. — Ты ни черта не решаешь, Феликс, ты ведешь себя, как ребенок. Да, ты много потерял, да, у тебя травма, но, Господи, прекрати себя жалеть, почти два года прошло, возьми уж себя в руки, — она выдохлась, понимая, что любая сказанная фраза будет воспринята в штыки. Ее сын необучаем. — Мам, мне надо идти. Не приезжай, пожалуйста, дай мне побыть одному. Я ничего с собой не сделаю, обещаю. Пока, — он хочет бросить телефон в стену, но как послушный сын ведет себя по-взрослому, потому что иначе ему придется покупать новый телефон, деньги на который, к сожалению, не растут на цветке с нечитаемым названием, стоящим на его подоконнике.

Два года назад.

— Мам, ща Гарри забежит, мы на пару дней с ребятами уйдем в поход, — Феликс быстро закидывает походные вещи в рюкзак, попутно стараясь не запутаться в сильно обтягивающем термобелье. — Я уже здесь вообще-то, а ты должен был быть готов полчаса назад, — Гарри стоит, облокотившись плечом о дверной косяк, с мерзкой ухмылочкой, зная, что вот прямо сейчас в лицо прилетит подушка. Но оно того стоило. — Ты придурок, Гарри. Если бы ты позвонил мне, а не закидывал своими дурацкими сообщениями, то я, быть может, и проснулся раньше. Ты знаешь, что у меня отключены уведомления на сообщения, — Феликс полностью готов, осталось накинуть куртку и походные ботинки. Они спускаются вниз. — Чертов зумер не может один раз сказать слова ртом, а вместо этого пишет десяток бесполезных сообщений. Что за поколение? — Вообще-то ты сам зумер, Ликси, — Гарри поднимает одну бровь и обнимает на прощание маму Феликса. — Я зумер, но я умный и взрослый, и не боюсь общаться с людьми. А ты идиот, — Феликс обувается и собирается тоже обнять маму, но видит, что она протягивает ему бутылку вина. — Возьмите с собой, будете душевно распевать песни под гитару. Верно, Гарри? — очаровательно улыбается мама, бросая взгляд на лучшего друга Феликса, зная, что он точно примет бутылку. — Мам, ну зачем? Он щас напьется и расчехлит свое отродье, а нам с ребятами придется искать способы суицида на открытой местности. Оно тебе надо? Там даже повеситься негде, — никто, кроме Луи, не любил гитару Гарри, но все стойко терпели его попытки в музыкальное сопровождение к их песням у костра. — Да как же? У Дани точно должны быть ибупрофен и парацетамол в рюкзаке. В крайнем случае, перережете ночью струны швейцарским ножом, — улыбка не сходит с лица мамы Феликса, будто не она секундой ранее предлагала способы самоубийства на открытой местности собственному сыну. — Боже, вы ужасная семья, я больше никогда не приду, — Гарри обувается и со смехом выбегает из дома. — Придешь, Гарри, в воскресенье я буду готовить дамплинги! — мама кричит ему вслед. — А вы знаете, как заманить меня в ловушку, миссис Ли! — Мам, ну все, мы побежим. Позвоню, если будет связь. Люблю, — обнимает и целует маму в щеку, а через секунду уже бежит к Гарри и кричит ему слова, которые в приличном обществе говорят на ушко. Мама улыбается. У нее чудесный сын, он счастлив, у него есть хобби, чудесные друзья. Этот мальчик никогда не будет одинок.

Сегодня, сейчас.

После короткого, но морально изматывающего разговора с матерью, Феликс чувствует себя коркой апельсина на соковыжималке. У него нет ни сил, ни желания жить эту жизнь. Через час занятие с этим придурком, а Феликс даже не может заставить себя встать с кровати. Никуда он не пойдет, какого черта вообще? Он никому ничего не должен. Останется дома и найдет другого репетитора, нормального. Феликс бежит, понимая, что опаздывает. Вообще-то он редко опаздывает, но в этот раз пришлось бороться с собой, чтобы заставить себя подняться и начать одеваться. Перед дверью в кабинет Хёнджина Феликс подумал, что придурок тут только один — и это он сам. Он снова пришел, снова стоит здесь и отгоняет порывы биться головой о стену от чувства собственного бессилия и отсутствия контроля над абсолютно нелепой ситуацией. — Ох, Феликс, это ты. Здравствуй! Рад тебя видеть. Честно говоря, не думал, что ты и правда придешь. Извини за тот раз. Кажется, запах кофе выветрился за все это время, я долго держал окно открытым. Было прохладно все это время, но воняло в самом деле жутко. У тебя было такое недовольное лицо в прошлый раз, я подумал, что тебе не нравится запах кофе, поэтому купил тебе чай с облепихой и апельсином. Ты же любишь чай? Садись, пожалуйста, я все подготовил к занятию, — Феликс стоял, хлопая глазами, пытаясь обработать информацию, которая поступила, казалось, секунд за десять? Хёнджин тараторил так, что от его монолога чуть ветер не поднялся. Сам он стоял с совершенно обезоруживающей дурацкой улыбочкой. Еще красивее, чем в прошлый раз. Он снова одет, будто после занятия пойдет сниматься для обложки космополитан. Черные волнистые волосы лежат в идеальной укладке. Как этому парню удается быть таким удивительно красивым и таким невероятным дураком? — Я, э, да. Спасибо за чай. Здрасьте, ой, привет, — дурак тут явно не один. Занятие прошло, ну, приемлемо. Хёнджин много разговаривал, много не по делу, но каждое его слово ложилось на плечи Феликса тем самым пуховым мягким одеялом, от которого было так спокойно и хорошо. Феликс бы бесконечно слушал радио, если бы Хёнджин был ведущим; он бы переслушал все аудиокниги, если бы Хёнджин был актером озвучки. Но проблема была в том, что на уроке корейского, на котором находился Феликс, был не только голос Хёнджина, но и сам Хёнджин целиком. Но как бы Феликсу было некомфортно рядом с этим странным парнем, его голос обладал исцеляющей силой. Он собирал Феликса по кусочкам, один осколок за другим, медленно. Феликс слушал и запоминал каждое слово, записывал и был внимательным учеником. Он собирался прокручивать в голове перед сном все монологи Хёнджина, чтобы засыпать под воспоминания об этом чарующе мягком голосе.