Ты научил меня любить мир

День за днем проходили медленно и мучительно. Два месяца занятий с Хёнджином не прошли напрасно. Феликс все еще не мог связать два слова на корейском, но уже мог читать состав на упаковках рамена. Сомнительный успех, конечно, но чем богаты. Хёнджин был все еще странным, раздражающим, с дурацким смехом, но от него с каждым новым занятием было все теплее. Непонятно, то ли он так располагал к себе этим природным очарованием (Феликс признает его существование, но отрицает воздействие), то ли Феликс притерся и уже привык к странностям и заскокам Хёнджина. Тот факт, что Хёнджин абсолютно точно был до невозможности красив, обескураживал Феликса настолько, что иногда он забывал, каким странным и дурацким Хёнджин может быть. Феликс одновременно любил и не любил, когда Хёнджин начинал разговаривать не по теме урока. С одной стороны, мягчайшая мелодия арфы лилась из его красивого рта, обрамленного пухлыми целовательными, что? губами. Эта мелодия лечила израненную душу Феликса, позволяя дышать полной грудью. Эта мелодия все еще медленно, осколок за осколком, собирала Феликса воедино, нежно склеивая все части друг с другом, будто он и не был разрушен и разбит всеми терзаниями и болью, через которую ему пришлось пройти. С другой стороны, эта вся распрекрасная арфа пела несусветнейшую чушь. Феликс удивлялся, как из такого рта могла литься такая несуразица. Хёнджин правда был хорошим учителем. Он умело объяснял темы, показывал, рассказывал, учил произношению. Но каждый раз, когда тема отходила от изучения корейского языка, Хёнджин превращался в того странного придурка, которого Феликс впервые встретил в этом кабинете два месяца назад. — А ты видел кенгуру? Дрался с ними? Они на тебя нападали? Я читал, что они могут вырубить человека своим хвостом. Ох, у них и правда огромный сильный хвост. Гораздо больше, чем у бобров. Но у бобров тоже сильные хвосты, они так сильно бьют ими по воде. Ты видел такое? Я видел, пугающее зрелище. А что, если бобр отхлестает по щекам? Брр, даже думать страшно, — ну, в целом, изначально тема урока была посвящена животным. Феликс пытался сказать на корейском, что в его стране водятся коалы и кенгуру. Но не ожидал монолога, который за этим последует. Знал бы — мог бы и промолчать. Как это вообще в голову могло прийти? Бобр? Отхлестает по щекам хвостом? Что? За два месяца самокопаний, сожалений к себе и десяток литров выпитого соджу Феликс и не заметил, что приблизилось время, которого он боялся. В город, в который он поселился, незаметно подкрался сезон дождей. Мягко говоря, Феликс дожди не любил. Не потому что мокро, не потому что холодно, не потому что такси невозможно поймать. Он боялся того, что за дождем последует. Но грозы не было. По крайней мере, в первые три дня, что шел непрекращающийся ливень, небо ни разу не разверзлось сокрушающим потоком света. Желания идти к Хёнджину не было. Снова. Впрочем, Феликс привык к этому, поэтому перестал с собой бороться и просто пошел. Взял зонт, надел дождевик и пошел. Пешком. Даже не надеялся поймать такси. Люди в принципе столько не зарабатывают, чтобы оплачивать поездку на такси в дождь. Феликсу не по себе. Он чувствует накатывающую волнами тревогу. Она то отступает, то накатывает вновь, но он не может это контролировать. Хёнджин заметил состояние Феликса. Обычно тот ворчал, цокал и закатывал глаза, а сегодня молча записывает, не перебивает и громко вдыхает. — Ты в порядке? — Да, нормально. Давай продолжим. Ничего не было нормально, но Хёнджин продолжил. Поначалу Феликс молча записывал, пока не произошло то, чего он так сильно боялся. Небо осветила вспышка молнии. Вторая. Третья. Грохот. Он знал, что так будет, он должен был остаться дома и не выходить, пока это все не закончится. Но зачем-то пришел. К Хёнджину. Феликс стеклянным невидящим взглядом смотрел в одну точку и до белых костяшек сжимал карандаш. Каждый раз его тело вздрагивало, следуя за звуками раскатов грома. Он начал задыхаться. Сильно зажмурился. В ушах страшно звенит, он не слышит, что говорит ему Хёнджин, но слышит грохот грома и видит ослепляющие вспышки молний. — А, боже, черт. Тебе плохо? Да, тебе точно плохо. Феликс? Посмотри на меня. Феликс. Феликс! Черт, черт, черт, ты меня не слышишь, — Хёнджин встал с места и начал метаться по кабинету, заметив состояние Феликса, — не, так не пойдет. Пошли в подсобку, там нет окон. Ты точно боишься грозы. Хёнджин взял Феликса под руку, а второй рукой придерживал его за талию. Феликса трясло, но он бездумно шел туда, куда его ведут. Хёнджин открыл дверь в темный кабинет, в темноте довел Феликса до чего-то мягкого и усадил. Диван. Быстро отбежал, включил небольшой тусклый торшер и вернулся обратно, беря ледяные руки Феликса в теплые свои. Он еще несколько раз попытался докричаться до Феликса, который не реагировал, трясся и глубоко дышал. — Эй, нет. Ты мне щас до гипервентиляции додышишься. Давай, Феликс, смотри на меня. Сконцентрируйся. Я здесь. Ты не один, — Хёнджин взял лицо Феликса в руки и посмотрел в его затуманенные страхом глаза, — давай, Феликс. Слышишь? Феликс коротко кивнул. — У тебя паническая атака. Ты это знаешь, верно? Давай, слушай мой голос. Ты должен понимать, что я тебе говорю. Кивни. Феликс кивает. — Чудесно. Давай посчитаем полоски на моем свитере. Сверху. Раз. Давай, Феликс. Раз. — Р-раз. — Умничка. Два. — Два. — Три. — Три. Хёнджин знает, что людям, находящимся в состоянии панической атаки нужно на чем-то сконцентрироваться. Посчитать что-то, назвать цвета, найти опору. Опорой Феликса стал Хёнджин. И диван, конечно. Снова раскат грома. Приглушенный, потому что Хёнджин запер дверь в каморке, а окон там отродясь не было. Феликс зажмурился. — Нет, давай продолжай. Семь. Феликс, семь. — Семь. — Восемь. — В-в-восемь, — черт, он, кажется, сейчас заплачет. Нельзя этого допустить. Из состояния истерики Хёнджин может его и не вытащить. — Тут прохладно немного, да? Я сейчас тебя обниму, Феликс. Я теплый, — о, Феликс это прекрасно знает, он чувствует это тепло, — я надеюсь, ты не против и не посчитаешь это домогательством. Я просто пытаюсь помочь. Хёнджин сел позади Феликса, расставил ноги, чтобы Феликс был между ними, и обнял его со спины. Положил руки Феликса ладонями вниз на свои ладони. — Феликс, сжимай мои руки. Трогай и считай пальцы. Давай, — Хёнджин делал так каждый раз, когда у его бывшего парня были панические атаки. Феликс, конечно, не был его парнем, они даже не были близки, но отчего-то Хёнджин так сильно рвался ему помочь, что позабыл о личных границах. И о своих, и о границах Феликса. Хёнджин видел грустные глаза Феликса. Часто чувствовал запах перегара. Чаще, чем хотелось бы. Каждый раз, когда мысли Феликса улетали куда-то не туда, Хёнджин пытался разговаривать с ним. Получалось, конечно, только вести монолог, но Феликс слушал. Какую бы чушь Хёнджин ему не плел. Феликс всегда слушал. Сейчас он слушает его мягкий голос. Он сконцентрирован и слышит только его. Он больше не слышит дождь, не слышит раскаты грома. Он слышит только голос Хёнджина. Они не знают, сколько времени прошло, пока Феликс не успокоился. Он не пришел в себя, но хотя бы перестал трястись, и его дыхание не было больше таким тяжелым. — Эй, ты как? Феликс молчит, только отрицательно мотает головой. Черт. Плохо. — Слушай, я понимаю, как это звучит, но комната, в которой я живу, находится в этом здании. Ты можешь остаться у меня, чтобы не выходить на улицу. Мы с тобой не близки, и это я должен бояться, что ты меня убьешь или ограбишь, поэтому я отправлю своему другу твой номер и фотографию. Ну, знаешь, на всякий случай, это же все-таки я веду тебя к себе домой. Фотографию твою я нашел в твоем инстаграме. Да, возможно, я искал твой инстаграм. Ты не можешь винить меня в проявлении чисто человеческого интереса. Так о чем я? Да, точно, ты идешь ко мне? Кивни. Феликс кивнул. — Или я могу вызвать тебе такси, если ты уверен, что сможешь самостоятельно справиться со своим состоянием. Феликс обернулся, обеспокоенно посмотрел ему в глаза и замотал головой. Его глаза блестели. Он плакал. Хёнджин снова обнял его. — Эй, я здесь. Я не ухожу. Все в порядке. Я останусь с тобой. Все хорошо. Хёнджин встал, взял Феликса за руки, смотря ему в глаза, и повел к себе. Идти спиной было неудобно, но он не мог оставить этого напуганного молодого человека без зрительного контакта, чтобы не пропустить мельчайшие изменения его настроения. Дождь все еще шел. Они все шли и шли, Хёнджин все держал его руки и разговаривал с ним. Он знал, что его голос Феликса успокаивает. Он наблюдательный. Каждый раз, когда Феликс начинал хмурить брови, он говорил, что все в порядке, что он рядом, что он не один. Он рассказывал какие-то истории, рассказал, как тяжело было найти его инстаграм, потому что Феликс был подписан другим именем. За бесконечными монологами Хёнджина, они не заметили, как дошли до нужной двери. Комната как комната. Сейчас Феликсу абсолютно все равно на интерьер. — Я зашторю окна, у меня блэкаут. Не люблю со светом спать, не могу уснуть, когда светло. Но грозу будет слышно, конечно. Но ты не один, Феликс, я здесь, — Хёнджин мягко улыбнулся и сжал его руки. Феликс лег на его кровать в его одежде. Должен был поблагодарить, но не смог и слова сказать. Хёнджин накрыл его одеялом и стал что-то рассказывать. Феликс впервые крепко заснул без алкоголя сам. Хёнджин улегся на диване. Наутро Хёнджин встал абсолютно разбитый и невыспавшийся. Он просыпался от любого шороха, боясь, что его незапланированный гость снова испугается. Ну, еще он немного боялся, что Феликс ему не так хорошо знаком, и может ночью перерезать ему горло. Но больше он боялся за Феликса, конечно. Феликс же спал сном младенца, он был так вымотан этими эмоциональными потрясениями, что всю ночь проспал без единого кошмара. Во сне у него задралась футболка. Хёнджин заметил на его спине странные рисунки. Что это? Тату? — Эй, Феликс. Извини, что приходится тебя будить, но мне нужно на работу, а запасных ключей у меня нет. Это невежливо конечно, но тебе придется выйти вместе со мной, — Хёнджин неловко улыбнулся, теребя рукав кардигана. — А, да, прости. Я быстро оденусь. Я…э…да, буквально пару минут, — Феликс взял свою одежду со стула и пошел в ванную. Наспех умылся холодной водой, чтобы проснуться, почистил зубы предложенной Хёнджином щеткой и вышел. Что вчера случилось? В голове вата. Он напился? Снова отключился? Он же не мог пить с Хёнджином. Не мог же? — У тебя красивое тату, — негромко сказал Хёнджин, собирая в сумку тетради. — Тату? — Ну, на спине. Не знаю, что это, я не все увидел. Извини, у тебя футболка задралась, вот я и заметил. Узоры? Все равно красиво, — Хёнджин улыбнулся так, будто только что не растормошил черную дыру в душе Феликса. Он залез туда, отпер тщательно запертые замки, открыл дверцы нараспашку и достал кровоточащие осколки, которые когда-то были душой и сердцем. Феликс попятился назад, быстро обуваясь. — Прости, я должен бежать, — он открыл дверь и побежал. Скорее отсюда. Боль расползалась щупальцами по его телу, заползая в самые темные уголки его души, хлопая дверцами, разбивая и разбрасывая оставшиеся осколки. Тату? Придурок. Как он мог? Идиот. Это были не тату. Фигуры Лихтенберга. Уродливый огромный шрам от удара молнии, распластавшийся на всей поверхности спины, с мерзкими шершавыми ожогами, которые до сих пор болят. Болят уже полтора года. И всегда будут.