Ты научил меня любить мир

Утро было…тяжелым. Возможно, могло быть даже худшим за последнее время. Если бы не… Если бы не что? Хёнджин не решался открыть глаза. Если он их откроет, это будет означать, что он готов к тому, что увидит перед собой. Он чувствует чужое теплое дыхание где-то в районе своего плеча, но это ничего не значит. Его глаза закрыты, значит, он спит. Значит, это все сон. Нет, Хёнджин абсолютно точно не готов. И что, теперь всю жизнь вот так лежать? В принципе, почему бы и нет? Ему не придется разговаривать с Феликсом, который точно рано или поздно проснется (если не решит отыграть такую же сцену), смотреть ему в глаза и придумывать оправдания. Или, не дай бог, сказать правду. А какую, собственно, правду? Хёнджин открыл глаза и нахмурился. Что вообще произошло? Нет, он знал, что именно произошло. Он не знал, какого вообще черта? Феликс крепко спал, положив руку на плечо Хёнджина. Конечно, он крепко спал, он выпил два литра пива и полбутылки вина. Будет чудом, если он вообще проснется. А в целом-то не так уж и плохо. Опять же, не придется с ним разговаривать. «Хёнджин, ты тупой?» Может, Феликс вообще ничего не вспомнит? «А может, стоит взять ответственность за свои поступки? Как взрослый человек?» Хёнджин еще долго лежал и вел диалоги с внутренним голосом, продолжая задавать глупые вопросы самому себе. Он не знал, сколько времени прошло, пока не проснулся Феликс. Может, минут десять? Или час? — Я чувствую, что я здесь не один. Если я открою глаза и окажусь в кровати с тобой, я тебя ударю, — хриплым голосом пробормотал Феликс, так и не открывая глаз. — Ты сам сюда пришел, — Хёнджин тихо хихикнул и услышал громкий возмущенный вздох. — Мы одеты? Я не хочу смотреть. — Мы одеты, Феликс. Я думал, что алкоголики не напиваются до беспамятства. — А я все помню. Просто не уверен, что готов к тому, что увижу. Он медленно открыл сначала один глаз, потом второй, потом закатил оба. — У меня в холодильнике йогурты. Чай, кофе? Поднявшись с кровати и умывшись (по очереди, конечно), они сели завтракать в неловкой тишине. Никто не решался заговорить. Никто не знал, с чего начать. — То, что ты рассказал мне вчера… — Хёнджин, мне не нужна твоя жалость и сочувствие. Может, это звучит грубо, но я не хочу всего этого. Понятия не имею, зачем поделился с тобой, мы даже не друзья, — Феликс, ни разу не подняв взгляда на собеседника, размешивал ложкой чай. — Ого, настроение потоксичить с утра? Подставить вторую щеку? — Хёнджин поднял бровь. Непонятно было, обиделся ли он. — Ты сам виноват! Нечего лезть в чужую жизнь, — Феликс все-таки недовольно посмотрел на Хёнджина. — Ты вызвал такси ко мне домой, сам сюда пришел, сам поделился своей историей и остался ночевать. Нет ощущения, что ты тоже не особенно церемонишься с чужими границами? — это не было агрессивно, но Хёнджину было неприятно, и Феликс почувствовал нотки обиды в его голосе. Окей, возможно, он тоже неправ. — Зато я не лез к тебе в рот, — Феликс со стуком положил ложку на стол — Точно? А на поцелуй ты тоже не ответил? Я сам с собой сосался? — Зачем ты это делаешь? Зачем это все? Я уже сказал, мы даже не друзья, а ты вынуждаешь меня делиться личным, а потом лезешь с поцелуями. — Я вынуждаю? Я лезу? Феликс, помнишь про бревно в глазу? Возьми ответственность за свои поступки. Да, я тебя поцеловал. Не скажу, что прям уверен в своем поступке, но что было — то было. Я не жалею, потому что изменить все равно ничего не смогу, да и не стал бы. Ты травмирован и нуждаешься в тепле, вероятно, в тот момент я это почувствовал. Ты одинок и тебе грустно, я, быть может, просто (просто?) хочу помочь, — Хёнджин все это время неотрывно смотрел на Феликса, наблюдая за его реакцией. Надеется, что вторую щеку убережет чудо. — Не лезь ко мне, Хёнджин. Хочешь помогать — возьми щенка из приюта, купи бездомному наркотики, а я не щенок и не бездомный. Мне не нужна твоя жалость, твои чувства, твои поцелуи и твое сраное тепло. Знаешь, совершенно не осуждаю твоих бывших, я бы тоже ушел. Мы знакомы всего ничего, я тебя даже приятелем назвать не могу, а ты пристал со своей помощью. Один раз ты спас меня, я правда благодарен, но больше не трогай меня. Я справляюсь сам, — Феликс встал из-за стола, обулся и вышел. Даже чай не допил. Обидел ли он Хёнджина? Да? Наверное? Если да, то почему? Из-за слов о бывших? Или потому что ушел? Хёнджин сидел и смотрел в одну точку. Было ли ему больно? Определенно. Но что именно его ранило? Почему ничего непонятно? Откуда столько вопросов с самого утра? Феликс не был прост. Хёнджин не был в него влюблен или что-то в этом роде. Но он Феликса чувствовал. Сам не понимал, что это значит, как именно, но знал, что он его точно чувствовал. Что-то притягивало. Жалость? Ну нет. Нет? Точно нет. Было ли это и в самом деле то же самое, что и с его бывшими? Он хотел спасти Феликса? А зачем? Он встретил Криса, когда учился в университете. Хёнджин сразу его заметил. Потерянный, хмурый, бегает с кипой бумаг и не понимает, куда идти и с кем заговорить. Поэтому уверенным шагом Хёнджин пошел спасать утопающего. Крис сразу ему приглянулся. В нем был какой-то огонек, который когда-то ярко горел, а теперь практически потух и освещает разве что дорогу до туалета ночью. Нуждающийся щенячий взгляд и грустная улыбка привлекали внимание. Слово за слово, день за днем, и вот они уже делят жилье на двоих, знают друг друга с самых неприглядных ракурсов и делятся самыми грязными секретами. Когда у Криса случилась первая паническая атака при Хёнджине, пришлось действовать неумело, но быстро. После было еще много панических атак, походов по врачам, разных антидепрессантов, но именно та первая паническая атака стала для Хёнджина катализатором. Именно тогда он понял, что он хочет Криса спасать. Хёнджин был заботлив, он всегда бегал в аптеку, записывал Криса к врачам, беспокоился о его здоровье, поддерживал и был рядом. Поэтому уход Криса стал настоящим сюрпризом.

Пять лет назад

— Мне отменяют антидепрессанты. Буду снижать дозу, пока совсем не слезу. Паничек не было уже полгода, врач думает, что терапия помогла, — мягко улыбается Крис, сидя с Хёнджином за столом за ужином. Хёнджин напрягся. — Ты уверен? Может, не стоит? Нет, я, конечно, буду рядом всегда, буду оберегать тебя, но ты не волнуешься? — Хёнджин был странным. — Ну да? Я здоров, я в порядке и хочу продолжать жить счастливую жизнь без таблеток, паничек и дырявой крыши. Ты странно реагируешь. — Прости, я наседаю, наверное. Но я буду волноваться. Я тебя люблю и хочу помочь. Но меня пугает, что ты останешься один на один с болезнью, — Хёнджин взял его за руку и Крис почему-то напрягся. — Слушай, твоя реакция криповая. Приступов не было полгода, таблетки помогли, врач за меня рад, я рад, почему ты нет? — Крис смотрел на него, нахмурив лоб. — Да нет, я рад, просто боюсь, что тебе станет лучше, и я тебе буду не нужен, — Крис оторопел и одернул руку. — Ты сам понял, что сказал? — Да. Нет. Прости. Я просто хочу за тобой ухаживать, быть с тобой рядом. А вдруг что случится? Вдруг на работе проблемы? Как ты справишься? Там нет ни меня, ни таблеток, — голос Хёнджина был мягким и ровным, но все равно отчего-то складывалось впечатление, что он вот-вот заплачет. — Жесть. Я игрушка тебе? Хочешь в больничку поиграть? Я живой человек, Хёнджин. Я больше, чем мой диагноз. Ты можешь вспомнить, когда спрашивал, как у меня дела? — Да я все время… — Нет. Когда ты действительно беспокоился о моих чувствах? Не о моем здоровье, не о моем состоянии, а о том, что я чувствую? О чем я думаю? Что мне нравится? — Крис не был зол, но его голос сочился отчаянием. Хёнджин молчал. И Крис ушел. Было так больно, что Хёнджину казалось, будто эта боль была повсюду. После ухода Криса больно было постоянно. Он чувствовал ее дома, засыпая и просыпаясь в одиночестве; чувствовал ее в университете, карауля Криса, чтобы хотя бы иметь возможность его увидеть. Ему было невыносимо смотреть, как абсолютно счастливый Крис флиртовал с другими, смеялся с друзьями в кафе во время непринужденной беседы. Ему так сильно не хватало его, но он не решался даже подойти и поздороваться. Он знал, что нужно извиниться, он знал, что облажался, он знал, что ему нужно объясниться. Но не знал, в чем именно. Он совершенно не понимал, что чувствует. Единственное только было ясно — его сердце горит огнем все сильнее.

Три года назад

Случился неприятный разговор с его нынешним парнем Минхо, который по содержанию напоминал последний разговор с Крисом. Хёнджин встретил Минхо на общей тусовке. Минхо перепил, и его тошнило в туалете. В том туалете не было рыцаря благороднее, чем Хёнджин, который держал челку блюющему человеку, вытирал ему лицо бумажным полотенцем и старался услышать хотя бы одно слово на человеческом языке, когда вусмерть пьяный Минхо разрыдался, вспоминая историю своей жизни. Многого Хёнджин разобрать не смог, но понял, что Минхо был глубоко несчастен, страдал, и что-то в его жизни такое случилось, отчего он был совершенно подавлен. Они познакомились еще раз у Хёнджина дома, когда Минхо ранним утром встал проблеваться и наткнулся на чужую квартиру и чужого человека в спальне. Хёнджин не смог бросить человека в таком состоянии, а человек не смог выговорить собственный адрес. Встречаться начали сильно позже. Хёнджин красиво ухаживал, дарил подарки, заказывал клубнику в шоколаде к Минхо домой, часто беспокоился о его здоровье и отпаивал горячим чаем, когда тому было грустно. В один из таких вечеров у Хёнджина дома через несколько месяцев ухаживаний, Минхо расчувствовался и рассказал свою историю. Рассказал о бабушке, которая застрелила деда на его глазах; о долгом судебном процессе, на котором маленький Минхо не мог говорить правду и только правду, потому что в принципе потерял способность говорить; о бесконечных походах к неврологам и психологам; о своем ПТСР, о таблетках, на которых сидит уже несколько лет, и о бесконечной бессоннице, которая темными ночами забирается ему в грудь и ломает ребра длинными когтистыми пальцами. Ночь за ночью. В тот момент Хёнджин понял, что ему нужен Минхо. Точнее, конечно, что он нужен Минхо. Опыт с Крисом помогал Хёнджину адаптироваться к болезни Минхо. Были вместе они, казалось, настолько долго, что Минхо закончил терапию, крепко спал как минимум несколько раз в неделю и больше не нуждался в помощи и спасении. — Тебе скучно? — в один из молчаливых вечеров Минхо не выдержал. Хёнджин не проявлял интереса, все время был занят своими мыслями, которыми не делился, читал дурацкие книжки и изредка бросал взгляды совершенно пустыми глазами. — Да нет. Лежу, читаю. Хочешь сходить куда-то? — спросил Хёнджин, не поднимая взгляд от книги. — Нет, ты не понял. Со мной тебе скучно? Последние несколько месяцев, когда я начал хорошо спать, ты стал сам не свой. Или свой? — Минхо бросил хитрый взгляд в его сторону. — Глупости, — Хёнджин искренне не понимал, почему Минхо недоволен. — Когда я был не в себе, ты хотя бы беспокоился о моем здоровье. Сейчас я слышу от тебя только пожелания доброго утра и спокойной ночи. Скажи мне правду, Хёнджин. — Какую правду? Все в порядке, — наконец-то отложил книгу и поднял голову. — Я серьезно. Когда мы в последний раз говорили по душам? Кажется, когда ты успокаивал меня во время приступа. Месяца четыре назад? — Минхо сложил руки на груди в ожидании ответа. — Я не знаю, Минхо. Думаю, у меня тяжелый период, — он сам не знал, в чем заключался его тяжелый период, но перед Минхо было стыдно. И нужно было что-то сказать. — Твой тяжелый период начался тогда, когда закончился мой. Когда ты рассказывал про Криса, я считал его козлом. Сейчас я бы не был так категоричен в его отношении. Мне кажется, я его даже понимаю, — Минхо коротко усмехнулся и отвел взгляд. — Хо, не нужно этого… — Чего — этого? Я был тебе интересен, когда сходил с ума. Когда кричал по ночам и когда истерил в очередном приступе. Если вспомнить, ты никогда не спрашивал ничего обо мне, тебя всегда волновало мое состояние. Ты эгоист, Хёнджин. Ты чувствуешь себя хорошо только тогда, когда кого-то спасаешь. Меня больше не нужно спасать, и теперь ты с трудом вспоминаешь мое имя. — Прости меня. Если я виноват, правда, прости. Я не хочу, чтобы ты страдал. Но я правда не понимаю, в чем проблема. Мне с тобой хорошо, уютно и комфортно. Я не понимаю, почему тебе со мной — нет, — Хёнджин слегла приподнял уголки губ и посмотрел Минхо в глаза. — Зачем ты извиняешься? Тебе хорошо, у тебя все в порядке. Ничего страшного, что я каждый день схожу с ума, понимая, что ты отдаляешься. Ничего страшного, что мы больше не проводим время вместе, потому что я здоров и больше не нуждаюсь в помощи и опеке. — Я ведь не знал. Почему ты не говорил раньше? — Хёнджин пытался взять его за руку, но Минхо отошел на шаг назад. — А что бы это изменило? Мы бы сказали то же самое, что и сейчас, только раньше. Какая разница? Ты не замечаешь, ты не замечаешь меня уже давно. В какой-то момент этот разговор зашел в тупик. Они оба не понимали, чего хотели. Хёнджин не замечал за собой равнодушия, он ведь любил Минхо. По крайней мере, говорил ему, что любит, и сам в это верил. Минхо осознавал проблему, но уйти от Хёнджина было тяжело. Когда-то он окружал его такой заботой, что казалось, будто один лишь он был ответственен за его выздоровление. Когда-то он так нежно смотрел в его полные слез глаза, гладил его руки, шептал тихие слова успокоения. Никто из них не хотел это заканчивать. Им обоим было комфортно вместе. До момента выздоровления Минхо. А потом Минхо ушел, а Хёнджин не стал его останавливать и умолять остаться. Он совершенно запутался в себе и не понимал, что чувствует. Ему было больно, пусто, камень в груди тянул вниз с такой силой, что встать с кровати было практически невозможно. Он добился своего, он спас Минхо. А что дальше? Если бы он только знал.

Сегодня, сейчас

Вспоминая свои предыдущие отношения, Хёнджин грустно рассмеялся и накрыл лицо подушкой. Какой же он идиот. Почему Феликс, какой-то там Феликс, знавший его три секунды, понял все сразу? Как сам Хёнджин этого не заметил? На этот вопрос он уже смог ответить себе сам. Он не замечал, потому что не хотел. Потому что ему не было интересно. Любил ли он Криса и Минхо? Да, скорее всего. Но не за то, какими людьми они были, он не любил их безусловно. Он любил их, пока они тонули. Когда спасатель вытаскивает человека из воды, он уходит обратно на спасательную вышку. Но от Феликса уходить почему-то не хотелось. Не хотелось его спасать. Хотелось, чтобы он выплыл сам и отдышался. Феликса не хотелось оберегать, не хотелось нянчить и кормить таблетками с ложечки. Хотелось, чтобы Феликс был счастлив. Сам по себе или с Хёнджином. Влюблен ли Хёнджин в Феликса? Вряд ли. Нравился ли Феликс Хёнджину? Возможно. Притягивал ли Хёнджина Феликс? Абсолютно точно да. Через два дня должно было состояться очередное занятие по корейскому языку. Должно было, но не состоялось. Феликс впервые не пришел и на звонки не отвечал. Хёнджин совершенно точно не был сталкером, но случайно знал, в каком доме Феликс живет. Он часто выкладывал фотографии в инстаграм с видами из своего окна. Хёнджин знал этот район и дом он тоже сразу узнал. Стоило ли пойти к Феликсу? Стоило поговорить и извиниться? Вообще да, но был ли готов Хёнджин подставить вторую щеку? Не был. Поэтому, стоя у дома Феликса в дождь, он пытался понять, в каком подъезде тот живет. Он не знал, что хотел сказать. Он не знал, хотел ли целовать именно Феликса или ему просто захотелось целоваться на пьяную голову? Зато он знал, что Феликсу больно, что Хёнджин ошибся, поцеловав его так скоро, и знал, что Феликс на него зол. Логично, а чего он хотел? Они просто знакомые, которые ничего друг о друге не знают. Репетитор и ученик. Что их может связывать? Влечение? Откуда? Он не знал абсолютно ничего, кроме того, что к Феликсу тянуло. Хёнджин сразу заметил, что Феликс красавчик, но дальше этих мыслей никогда не заходил. Ну красавчик и красавчик, сколько их таких. После того приступа Хёнджину показалось, что он хочет Феликса спасти. Теперь же ему кажется, что он хочет, чтобы Феликс просто был спасен. Если раньше он наслаждался самим процессом спасения под давлением своего эгоизма, то теперь ему важен только факт, что человек в безопасности. И неважно, кто станет спасателем и станет ли им кто-то вообще. Дождь усилился, и Хёнджину пришлось зайти в ближайший открытый подъезд. Этот день не мог стать еще хуже. До этого момента. Пока Хёнджин не увидел на лестничной клетке коробку, из которой отчетливо были слышны звуки шевеления. Он, конечно, любил животных и страдал от самодиагностированного синдрома спасателя, но не был готов к котенку или щенку, закрытому в этой коробке. И уж точно не был готов к крысе. Гудок. Еще. Еще один. Звонит уже в пятый раз. — Если ты хочешь поговорить, нагугли себе номер психологической помощи, а от меня отвали, — съязвил Феликс. — Нет! Не клади трубку, тут чрезвычайная ситуация, Феликс, прошу! — Хёнджин рассказал о последних десяти минутах своей жизни человеку на другой стороне трубки и не ожидал того, что услышал. Ну, он ожидал услышать только первую половину ответа. — Ты больной человек! Сумасшедший! Ты отморозок, Хёнджин! Тащи свою сраную крысу сюда, номер квартиры и этаж скину сообщением. Псих, — Хёнджин не понял, ему или себе Феликс сказал последнее слово. И пошел к нему домой.