Ты научил меня любить мир

— Ты больной человек! Ты как вообще из палаты вышел, шизоид? Я не представляю, что должно быть в голове у человека, чтобы притащить в квартиру это! Феликс уже некоторое время сокрушался по поводу содержимого коробки, которую принес Хёнджин. Он долго смотрел то на него, то на крысу, то на него, то на крысу. Взгляд бегал до тех пор, пока Феликс не вспомнил все ругательства на всех языках, которые знал. Было совершенно очевидно, что Феликс ни черта не понял. Зачем Хёнджин пришел? Зачем притащил крысу? Что они оба теперь будут с ней делать? Где она будет жить? Феликсу хватило сил собрать все свое недоумение в кулак и задать хотя бы последний вопрос. — Это не она, Феликс. Глянь, какие яйца огромные, это мальчик, — Феликс фыркнул на эту реплику и сморщился. — Очень рад за него! Лучше б у меня они были, — пробормотал Феликс, нарезая овощи для неожиданного гостя, которого принес еще более неожиданный гость. — А я извиняюсь, тебе такие зачем? — Чтоб не брать трубку и не впускать тебя в квартиру. А еще, возможно, послать тебя на все стороны, чтоб ты катился ко всем чертям, — не сказать, чтобы Феликс всем своим видом показывал крайнюю степень возмущения. Только ругательства и взгляды исподлобья выдавали некоторую обеспокоенность ситуацией. Обеспокоенность? Да он в тотальном шоке! Несколько дней он лежал на кровати, не понимая, какие эмоции испытывает: то злость накатит, то грусть, то тоска по чему-то, чего он сам до конца не обнаружил в закромах своего сознания. Не мог полноценно влиться в работу, не брал заказы, просто лежал. Что-то в нем такое Хёнджин задел, что Феликсу было трудно самостоятельно оценить свое состояние, а уж тем более выбраться из него, отгоняя непрошеные мысли, самокопания, чувства. Какие чувства? Что он чувствовал к Хёнджину? Чувствовал ли он что-то вообще? Точно да. Хёнджин неимоверно его раздражал, аж до тремора в руках и дергающейся вот уже несколько дней брови. Может, есть что-то еще? Феликс не целовался уже сколько? Год? Больше года? Точно, последний его поцелуй был незадолго до того как…ну, что уж теперь вспоминать. Еще не вечер, Феликс не может безбожно надраться с самого утра, поэтому хорошо бы отодвинуть папку с печатью «скорбь» подальше от головы куда-нибудь в район почек. А вот папку с печатью «ты сосался с самым красивым и тупым парнем в своей жизни» можно взять в ладошки, полистать почти пустые страницы с личным делом и большой фотографией красивого лица на первом листе. Было липкое ощущение, что Феликс тем вечером во что-то наступил. Может, в зеленую травку на ромашковом поле? Или в теплую лужу во время освежающего летнего дождя? Или, может, в говно? Он что-то чувствовал, но после стольких эмоциональных потрясений в своей и без того печальной жизни он с большим трудом мог разобрать, какие эмоции он испытывает, какие чувства его одолевают и чувствует ли он вообще хоть что-нибудь. Себе отвечать на эти вопросы не хотелось, но и с Хёнджином, нагло ворвавшимся в его очерченные черным несмываемым маркером границы, разговаривать и обсуждать это желания не было никакого. За его невероятно невероятным лицом скрывалась натура абсолютно непроходимого дурачка. Понравилось ли ему целоваться с Хёнджином? Боже, естественно. Такие губы просто созданы для того, чтобы целовать их на пьяную голову. Большие, мягкие, отвратительно розовые, без единой трещинки. Феликс был бы невозможно счастлив, если бы эти умопомрачительные губы были отдельно от их дурацкого хозяина. Но он отталкивается от той ситуации, в которой находится. Хотелось бы ему снова поцеловать Хёнджина? Фу, отвратительно, боже упаси. Пусть этот нахальный рот окучивает какого-нибудь другого простачка с покалеченной менталочкой. На трезвую голову точно. Пьяный Феликс трезвому Феликсу — не товарищ. По его милости трезвому Феликсу приходится копаться в себе без возможности выплыть из океана гнетущих мыслей. Почему гнетущих? Ах, если бы он только знал. Почему-то этот поцелуй стал чем-то важным. Или не поцелуй? Или тот, кто его поцеловал? В любом случае, Хёнджин не был его спасательной шлюпкой, а был тазиком с цементом, в котором застряли ноги Феликса, и тянул его на дно к десятиметровым кальмарам, криповой зубастой рыбе с лампочкой и, возможно, Ктулху. Феликс загнался и сам не знал почему. Он не допускал даже мыслей о том, что он испытывает к Хёнджину, возможно, чуть больше, чем отвращение и чувство запредельного испанского стыда каждый раз, когда этот красивый рот извергает очередной бессмысленный монолог о планктоне или бобрах. Не было в его красивой голове ни одной мысли о том, что к Хёнджину в принципе можно что-то такое светлое чувствовать. Ну, потому что он же, ну, Хёнджин. Вот этот вот странный. — Феликс? Ты загнался, — Хенджин хрустел морковкой, которую должен был отдать мерзковатенькому обитателю коробки. — Да что ты, правда? Сам понял или подсказал кто? Ты принес в мою квартиру крысу, Хёнджин. Какой вообще реакции ты ожидал? Ты больной? Не отвечай, это риторический вопрос, — Феликс, не поворачиваясь, ворчал и продолжал нарезать овощи. — Я могу уйти, если тебе совсем некомфортно. Правда. Я не хочу приносить тебе неудобств. Но там дождь и я не могу взять маленького друга на улицу, пусть он у тебя останется, — Хёнджин был в расстроенных чувствах от настроя Феликса, но он этого ожидал. — И где он жить будет? В моей комнате? Постелить ему на кровати? — Феликс с удивленным выражением лица смотрел на Хёнджина. — Да нет, зачем. В коробке… — Ты зубы видел его? Он эту коробку на раз-два сожрет, а потом примется за мои шелковые простыни! — Феликс, у тебя нет шелковых простыней, — Хёнджин тихо хихикнул. — А у тебя совести и мозгов. И ты продолжаешь делать вид, что это не так. — Ну Феликс… — Что Феликс? Ты приперся ко мне домой после вероломного покушения на мои границы, притащил крысу, а теперь ждешь чего? Благосклонности? Можем взяться за ручки и втроем потанцевать вокруг полянки с мухоморами, — Феликс не кричал, но злился. — Какого покушения? Мы просто целовались! И это, между прочим, не было поцелуем в одни ворота, ты ответил! — Я был в говно! — Я тоже, Феликс! Мы вместе превысили допустимую дозу в триста раз. Ты был не против поцелуя. А еще я не забыл тот твой отвратительный комментарий про течного омежку, — Хёнджин снова улыбнулся своей отвратительной обезоруживающей улыбкой и под ее преступным натиском Феликс был вынужден расслабить лицо и отпустить себя. — Хёнджин. Я не знаю. Ты так сильно меня запутал, что я уже совершенно не понимаю, как жить эту жизнь. Я тебя не люблю, ты мне не нравишься, да ты меня бесишь! Но это вот…ну, то, что было…не знаю, — Феликс поднял глаза, прикрыл их и тяжело вздохнул. — Что-то было. Я не понимаю. — Прости, я не хотел создавать сложностей. Но в тот момент мы оба этого хотели. Я тоже не знаю, тоже не понимаю, зачем и почему. Но мы здесь и можем это обсудить, если ты хочешь и дальше…эээ…коммуницировать со мной. — Коммуницировать? Ты дурак? Ты это коммуникацией называешь? — беззлобно хихикнул Феликс. — Боже, нет. Я про, ну, наше общение. Я не знаю, чувствую ли к тебе что-то. Но целоваться с тобой прикольно. Мне понравилось. Ты мягкий, — Хёнджин опустил взгляд и смущенно улыбнулся. — Фу. Не говори этого больше никогда. Ты мерзкий, — Феликс закатил глаза и покачал головой. — Давай просто оставим все как есть. У меня нет сил на тебя злиться, а уж тем более копаться в себе и своих чувствах. Я пока не готов продолжать жить жизнь, предпочитаю алкоголизм, эскапизм и, ну, немного разбавлять свое жуткое существование раздражающим репетитором корейского. — Не будем выходить за рамки, но, возможно, я бы хотел иногда с тобой просто болтать. В бар, может, сходим на днях? Только не бей, я не фанат библейских доктрин и вторую щеку подставлять бы не хотел. — Значит, тебе придется собрать всю свою силу в кулак и перестать быть таким раздражающим. А еще ты купишь клетку, корм и отвезешь это животное к ветеринару. Я не фанат крыс, но этот молодой человек не выглядит чумным. — Согласовано, — они протянули друг другу руки и пожали. Не было того электрического разряда, прошедшего по всему телу, как пишут в любовных романах, но касаться рук друг друга было приятно. Ну, не мерзко, как минимум. Феликс и крыса притерлись друг к другу. Хёнджин принес клетку, купил все необходимое и сводил животное к ветеринару. Но жить оставил у Феликса. Кажется, ему нужен молчаливый друг. Может, Феликс будет слушать громкие чавки от поедаемой крысой моркови и ему не будет так одиноко в тихой квартире. День за днем шли размеренно, но тревожно. Дожди все не прекращались, но грозы так ни разу и не было. Хорошо, но некомфортно. Может, просто не сегодня? Феликс старался абстрагироваться, уходя с головой в работу, а по вечерам коротая время за чтением легких детских книжек на корейском языке. Хёнджин сказал, что детская литература проще всего для понимания новичком. В один из дней они все-таки сходили в бар. Феликс не оскорблял Хёнджина, а Хёнджин все также вел бессмысленные монологи о природе разных вещей. — Ты знаешь, я иногда задумывался, а зачем кроты живут под землей? У них такая мягкая шерстка, но они абсолютно слепые. Зачем эволюция загнала их в такие условия? Неудобно, мне кажется. У них, должно быть, такие сильные руки, они ведь все время копают. И зачем? Можно же вылезти из-под земли и уйти в лес. Там ягоды, орехи, насекомые. Чего им нормально не живется? Я считаю, что они сами ищут себе проблемы. Мне больше импонирует образ жизни полевых хомяков… Феликс, наверное, начал привыкать. Нет, Хёнджин все еще странный, но от его несуразности больше не сводит зубы и кулаки не сжимаются. Все еще стыдно, но уже более терпимо и не так бесит. Может, только самую малость. В тот вечер они разошлись в хорошем настроении. Хёнджин не настаивал на трезвости Феликса, а Феликс не надрался до помутнения. — Боже, прости, сегодня не сможем провести занятие. Мой кабинет затопило. Черт, мои любимые сменные тапочки! Все в воде, Феликс! У нас прорвало трубу, сраные городские службы и инвесторы не позаботились о замене коммуникаций в здании университета. Студентам-то хорошо, конечно, а я? Я не буду ходить на занятия и работать, кто мне будет платить зарплату? Мин Юнги? Папа Римский? Иисус Христос? Я точно буду жаловаться, Феликс, так и знай! Бог ты мой, какой кошмар, все мои сумки с документами затопило. Домашнее задание съел Посейдон. Или Зевс? Ай, да пошли они оба на все четыре стороны! — Хёнджин был определенно расстроен. Его вечер должен был проходить в теплом и относительно уютном кабинете, а не на полностью промокших коленях, собирая погибшую макулатуру. — Мы можем у меня позаниматься. Я почти прочитал эту твою книжку, но у меня есть вопросы, некоторые предложения совсем не идут. Мне нужна помощь. Если тебе удобно, конечно, — Феликсу отчего-то не было неловко приглашать Хёнджина к себе домой. Будто бы так оно и должно быть. Правильно. Через час мокрый и злой Хёнджин, одетый в пижаму Феликса, развешивал свои вещи на батареях. — Я сделал горячий шоколад. Положить маршмэлки? Ты не в духе, кажется, — Феликс видел состояние Хёнджина и старался смягчить углы. Он не знал, как реагировать, потому что ни в одну из их многочисленных ссор Хёнджин не был зол настолько сильно. — Спасибо. Очень мило, — Хёнджин выдавил короткую улыбку и присел на предложенный Феликсом стул. После непринужденного отвлеченного разговора Хёнджин смог расслабиться и Феликс пустился задавать вопросы о недавно прочитанной книге. Хёнджин вслух вычитывал некоторые абзацы, а Феликс таял в этом голосе. Не было в мире ничего теплее и мягче, никакой плюш и шелк не мог сравниться с этим голосом, который накрывал с головой, убаюкивая. Феликс бы очень хотел однажды услышать колыбельную в его исполнении. Возможно, он от нее умрет в приступе нежности. Задохнется в этом пуховом одеяле и закроет глаза навсегда, улыбаясь. Вероятно, этот вечер мог бы стать одним из лучших за последнее время. Возможно, Феликс за весь вечер ни разу не подумал о бутылке. Быть может, этим вечером Феликс смог бы уснуть сразу, как только голова коснулась подушки. Однако. Раскат. Второй. Третий. Небо озаряет ослепляющая вспышка. Феликс роняет карандаш на стол и безвольно сжимает в руке только что оторванный, исписанный корейскими словами, тетрадный лист, в который он бережно записывал последний урок. Нижняя челюсть трясется, Феликс начинает слишком часто и глубоко дышать. Хёнджин реагирует мгновенно и пытается отвлечь внимание на себя, что-то говорит, но его не слышно. Феликс под водой. Слышит отдаленные заглушенные слова, но не может их разобрать. В голове вода, он задыхается. Слышит, как в ушах булькает и воздуха не хватает. Начинает дышать еще быстрее и глубже, но в глазах уже темнеет. — Феликс, не дыши так! Феликс! Задержи дыхание, я прошу тебя. Феликс… Феликс не слышит. Он на критической глубине. От давления вот-вот лопнут глаза, дышать невозможно, но он дышит. Так быстро, что сейчас потеряет сознание. Нужно что-то делать. — Прошу, Феликс, задержи дыхание, давай! Прошу тебя! — Хёнджин в отчаянии. Он понимает, что Феликс не слышит его. В голову приходит только одна разрушающая мысль. Когда человек невольно задерживает дыхание? Когда целуется. Хёнджин, мысленно извиняясь, быстро приближается к лицу Феликса и накрывает его губы своими. Целует медленно, не позволяя Феликсу отстраниться и задохнуться. Кладет руку на затылок и несильно сжимает, чтобы в чувства пришел. Раскат. Молния. Целует быстрее и настойчивее, не ожидая ответа. Он чувствует, что Феликс затаил дыхание. Чувствует руки на своих плечах. Очнулся? Но не пытается отстраниться. Поцелуй становится жарким, горячим, гораздо более обжигающим, чем секунду назад. Хёнджин чувствует, как Феликс отвечает на поцелуй, залезая кончиком языка под кромку губ. Феликс целует в ответ нежно, но настойчиво. Осознает ли он, что делает? Хёнджин не уверен. Насчет себя, кстати, тоже. Снова грохот, снова вспышка. Феликс отстраняется и пытается отдышаться, смотрит бешеным испуганным взглядом. Осознанным ли? — Феликс? Ты слышишь? — Феликс кивает. Дергается. Руки все еще на плечах Хёнджина, поэтому он чувствует дрожь в руках Феликса. — Ты как? Приступ проходит? — Еще… — Феликс громко сглатывает. — Не понимаю. Тебе плохо? — Еще…поцелуй еще…пожалуйста, — шепчет еле слышно, Хёнджин сводит брови в недоумении. Кажется, Феликс все еще не в своем уме, — Прошу…я боюсь задохнуться… Хёнджин решает разобраться потом и откладывает возмущения в долгий ящик. Снова притягивает, снова целует, снова горячо, влажно и напористо. Целуются долго, не давая себе шанса на передышку. Феликс отвечает, изредка пытаясь вздохнуть сквозь поцелуй. — Отдышись, — Хёнджин отстраняется, опускает голову и жмурит глаза, стараясь дышать медленно и тихо, чтобы не спугнуть. Он боится смотреть на Феликса. Была ли это глупость? Нужно ли задаваться вопросом, что он наделал? Феликс загнанно дышит. Не понимает, что происходит, но все, что делал с его губами Хёнджин, привело его в чувства. Тревога отступала, но руки дрожали, а в голове по-прежнему каша. — Пойдем…в комнату, — шептал Феликс, глотая буквы. — Нет, Феликс. Останемся. Ты напуган и не отдаешь себе отчета, — Хёнджин не поднимает голову, шепчет, но знает, что Феликс слышит. — Пойдем…пожалуйста…давай пойдем, — Феликс хватает его запястье и сильно сжимает. Хёнджин поднимает голову и видит мокрые дорожки на лице напротив. Смотрит самым нежным взглядом и большими пальцами стирает слезы. Улыбается. Феликс медленно встает и пьяной походкой ведет Хёнджина в кровать. Они не будут ничего делать, Хёнджин не позволит. Феликс ложится и тянет его на себя. — Поцелуй, — Феликс прикрывает глаза и тянется к манящим губам. — Только поцелуй. Ничего больше, Феликс. — Ничего больше… В этот раз первым целует Феликс. Кладет руки на шею Хёнджина и медленно двигает губами. Поцелуй не должен переходить границ, но тот, кто сейчас, вроде как, контролирует ситуацию, растворяется в губах напротив, поглаживая руками бока и сминая чужую футболку. Феликс жмется ближе, настолько близко, что между телами не остается пространства. Целует уверенно, целует настойчиво, целует, не заботясь о завтрашнем Феликсе, который…а, черт с ним. Завтрашний Феликс будет разбираться сам. А сегодняшний закидывает ногу на бедро Хёнджина и медленно спускается рукой с шеи по ключицам, плечам, груди, ребрам. Доползает ладонью до живота и задирает рубашку, трогает горячую кожу. — Остановись. Границы, Феликс, — Хёнджин держит себя в руках. Он понимает, в каком состоянии Феликс и изо всех сил старается не дать ему совершить ошибку. Но так хочется. Феликс такой настойчивый, такой нуждающийся, такой дерзкий. Феликс не отвечает, продолжая гладить-гладить-гладить мягкую кожу Хёнджина. Чувствует огонь под ладонью, когда трогает твердую грудь, чувствует учащенное сердцебиение, хочет пробраться туда, под кожу, в самое сердце, чтобы согреться. Чтобы больше не было зябко. Чтобы голос согревал пуховым одеялом, а тепло чужого тела не давало ладоням мерзнуть. — Феликс, прошу. Остановись. Феликс, — Хёнджин старается, он правда старается, но закрывает глаза, когда ладонь гладит поясницу. Так приятно и мягко. Его руки такие нежные, движения такие плавные. Феликс целует, пытаясь забрать последний воздух, целует так, будто больше никогда этого не сделает. Так несдержанно и мокро. Руки блуждают по всему телу, казалось, не осталось ни одного миллиметра, который не потрогал бы такой жадный до прикосновений Феликс. Ну, разве что… Хёнджин широко раскрывает глаза и хватает Феликса за запястье, когда чувствует, что он перешел границы. Медленно он опустил руку к паху Хёнджина и стал поглаживать через штаны. — Нет. Феликс, убери. Ты пожалеешь. Мы не можем, — собрав последние остатки разума, Хёнджин старается отодвинуть от себя руки, ломающие последнюю стену, которая сдерживала их обоих. — Все равно. Ты тоже…потрогай, — Феликс выскальзывает из захвата и продолжает наглаживать твердый еще со времен первого поцелуя на кухне член. — Я не могу. Умоляю. Я не хочу. Остановись, — Хёнджин может остановить это. Он больше и сильнее, он может взять руку и отодвинуть, он может встать и уйти, он может накричать и отстраниться. Но его собственная рука тянется к штанам Феликса. Точно также через одежду он нежно, но с нажимом гладит Феликса. Чувствует очертания члена и немного сжимает. Слышит стон сквозь поцелуй и стонет сам, потому что Феликс тоже трогает. Тоже плавными движениями наглаживает. Они лежат долго, целуются много, горячо и мокро, руками блуждают по телам друг друга, одаривая взаимными ласками, но, все еще придерживаясь каких-никаких приличий, не заходят так далеко. Хёнджин трогает, Феликс гладит, Хёнджин сжимает, Феликс нежно двигает рукой. Оба стонут в поцелуй, воздуха не хватает, но нет сил и желания останавливаться. Прижимаются ближе, трутся друг о друга, не снимая ни единого элемента одежды. Так медленно и так головокружительно приятно. Хёнджин мягко оглаживает ягодицы Феликса, слегка сжимая. Феликс снова забирается рукой под рубашку и трогает горячее тело перед собой. Кончают одновременно, стонут громко друг другу в губы, все еще не в силах оторваться. Хёнджин приносит бумажные полотенца с кухни, протягивает несколько Феликсу, чтобы он тоже привел себя в порядок, и снова тяжело заваливаливается на кровать. В голове ни единой мысли, сердце стучит так, что чечетку танцевать можно, на груди все еще чувствуются прикосновения, тело все еще пробивает легкая дрожь. Феликс пододвигается ближе, ложится на плечо, смотрит отстраненно. — Не говори ничего. Давай спать, — Хёнджин шепчет тихо-тихо, не желая разрушать странную атмосферу. Феликс засыпает, обвивая его талию рукой. Гроза все не стихает. Но ее больше не слышно.