Метаморфоза

— Хорошо... — снова тихо разносится в тишине ванной комнаты спустя несколько минут. — Я расскажу... Но обещай не смеяться. И не упрекать меня. Не сегодня... ладно? — Не буду, — коротко отвечает Давид. Он слегка отстраняется, освобождая пространство, но не уходит. Его руки всё ещё лежат на плечах друга – тёплые, тяжёлые, надёжные. Немой жест Никиты – лёгкий, почти незаметный, как просьба: "дай немного воздуха", – был понят без слов.       Берг обдумал всё и пришёл к выводу, что даже если всё пойдёт не лучшим образом и остальные отвернутся от него, как от мусора, коим он себя ощущает в этот час, то так будет только лучше. Нечего им страдать из-за него. Если он взаправду хочет стать сильнее, ему придётся принимать только правильные решения, пусть они будут тяжёлыми, верно? — Что именно ты хочешь услышать?.. — Не зная с чего начать, спрашивает главный мифоискатель. — Почему ты считаешь себя слабаком? — Пожалуй, это единственное интересующие Давида. Вопрос прямой, но сказан спокойно. — Потому что… — слова в глотку не лезут. Самый неприятный вопрос из всех возможных и он был задан. — …Это очевидно. Разве нет?..       В очах напротив не было той ниточки, что указывала бы на наличие понимания сказанного в них, хотя для рассказчика всё звучало невероятно логично, будто и думать об этом было бы глупо. Карие глаза смотрели прямо на лик друга. В них нет ни укора, ни раздражения. Лишь тишина и ожидание. Молчаливая просьба: говори дальше. — Он всегда твердил, что сильные только те, кто делает всё правильно, не совершая ошибок, те, кто всегда может защитить близких, те, на кого можно положится, и такие никогда не падают на колени, прячась от опасностей и сложностей, те, кто извечно спокоен и рассудителен, не выдающий лишних эмоций, те, кто плюёт на все сложности на своем пути, продолжая идти вперёд в позитивном настрое, показывая всем остальным, что он с лёгкостью способен все преодолеть, только такие могут быть лидерами, не важно человек то или животное… — голос приглушён, иногда срывается на шёпот. Вырывать из памяти эти фразы сложно и больно. На их месте чувство такое, словно остаются кровоточить содранные раны, едва успевшие покрыться корочкой, не смотря на прошедшие годы. — …В ином случае, тебя невозможно назвать сильным, а значит ты являешься слабаком… — взгляд увиливает в бок. Нет желания видеть как лицо кого-то близкого тебе исказится презрением и недовольством от сказанного следом. — …Я не подхожу под эти критерии как не глянь. Я совершаю кучу ошибок, принимая неправильный выбор каждый день. Я не смог вас защитить. Я не смог сохранить должное спокойствие. Я был чрезмерно эмоциональным. Я слабак Давид… А значит не могу вести вас… Я ничего не могу… Будет лучше, если вы все просто оставите меня и перестанете страдать от моего присутствия в ваших жизнях…       По щеке катится первая скупая слеза, блестя под светом лампы на потолке. Двухцветный застыл в ожидании, когда руки, всё это время продолжавшие оставаться на нём, уже успевшие показаться мягким безопасным коконом, сползут с плеч, навечно уходя в забытие для него. В ожидании грубых либо упрекающих слов, срывающихся с уст шатена в собственный адрес. В ожидании скоро должного наступить больного момента разрыва их дружбы. Парень зажмурился ждя неизбежного и боясь будущего.       Однако всего этого не происходило слишком долго. Вместо этого тепло чужого тела продолжало согревать, повисло молчание, пока одна ладонь старшего поднялась выше, начиная поглаживать, немного зарываясь в пряди волос. Сначала даже показалась, что его хотят ударить, но этого не произошло. Осознание всего пришло не сразу, а когда всё-таки настигло, цветные очи распохнулись. — Ты ничего не скажешь? — скорее Берг хотел услышать, хоть что-то, чтобы перестала давить на него эта тишина. — Мы тебя не бросим, ты же знаешь? Я уж точно. — алкоголь заплетал язык, однако слова можно разобрать. — А ещё ты самый лучший! — кто конкретно Давида не волнует, ему сейчас лень на этот счёт размышлять. Он бы мог сказать лидер или друг, но это кажется ему лишним, слишком узко направленно, а так пусть сам додумывает.       Обнимашки по новой охватывают гетерохромного. Теперь они даже не успокоение или поддержка, теперь их причиной стало спонтанное желание шатена. От чего оно возникло тот не понял, просто в какой-то момент он захотел прижать друга как можно ближе к себе. Голова старшего легла в районе изгиба чужой шеи, пригреваясь, зарываясь носом в тёмно-синий свитер. Никита, борясь с собственными мыслями, слабо приобнимет друга в ответ. Ему стало легче на душе, сейчас, когда близкий ему человек принялся успокаивать его. Однако при всём этом, осталось терпкое чувство неправильности. По большей части, из-за того, что он честно не смог понять почему Роменский так себя ведёт с ним.       Андрей не редко говорил ему о том, что мужчины не должны заниматься подобной фигнёй. Да и плакать или ныть в общем-то тоже. Эта недо-истина успела укоренится в незрелом разуме тогда ещё ребёнка, а избавится от неё что-то не вышло по сей день. Теперь, по ранее названной причине, двухцветный испытывает смешанные ощущения от происходящего. С одной стороны приятно знать, что ты не безразличен кому-то, даже если это делается из банальной вежливости или поднятого градуса. С другой было странно, стоило думам об происходящем заволочь черепушку. Данная картина не могла полностью уложится в мировоззрение Берга. Казалось, что на самом деле Давид делает всё это с какой-то отстранённой жалостью, с обязательным отвращением. Но в слух это не было произнесено, хотя отсутствие трезвости могло позволить такое выдать. Просто скажи младший из мифоискателей подобные слова, то те могли стать неприятной истиной.       В эту секунду, гетерохром старался откинуть эти мысли, отдаваясь теплу тела рядом. Благо тут алкоголь, выпитый ранее, помог быстро переключить внимание. Только вот уже через пару минут это же спиртное стало причиной скорого сна. Кареглазый заметил сей факт спустя неопределённое время, когда голова друга тяжело упала на его собственную, всё ещё находящуюся на плече младшего. Вскоре и сам Роменский отключился.       Стоит ли говорить о следующем утре? Тогда проснувшийся раньше всех остальных Тумка обнаружил своих друзей на полу в обнимку. Это была отличная ситуация, чтобы на протяжении ещё недели дразнить тех, называя парочкой.       Что до душевного и пьяного разговора, то он остался в воспоминаниях исключительно шатена. Второй же ни капельки не запомнил тот.

***

      Было обещано выйти к пещере через несколько минут. Что-то не получилось — ведь уже полчаса миновало, если не больше. Времени не ощущалось вовсе, будто лес сам его пожирал, замедляя течение и растягивая каждый шаг. Всё тянулось, как жвачка, нудно и вязко, будто путь не к дому, а в замкнутый круг. Деревья вставали один за другим, однообразные, как близнецы, преграждая путь своими сучковатыми руками. Ни конца, ни края, ни намёка на знакомую тропу. Во мраке ночи – глухой и густой, как разлитое масло — нельзя было с уверенностью сказать, вышли ли они снова на ту самую дорожку или окончательно заблудились.       В этой части леса ощущалась затаившаяся прохлада – не резкая, но постоянная, ползущая под кожу, как вода по трещинам. Влажность, казалось, осела здесь навсегда. Видимо, недавняя непогода оставила свой след – запах мокрой земли, прохладных листьев и прелости висел в воздухе. Ноги ныли от бесконечной ходьбы, тело словно налившееся свинцом, хотелось лечь прямо здесь, среди корней и шепота ветра, забыться хотя бы на миг.       Но останавливаться было нельзя. И он, Никита, знал это. Даже если глаза уже слипались, даже если каждый следующий шаг давался с усилием. Он не хотел показывать слабость. Давид и так нёс на руках Элли – спящего, как свернувшийся котёнок, ребёнка. И ему ведь ещё тяжелее. Но тот ничего не говорил. Ни жалоб, ни укоров, только тихое, почти сосредоточенное молчание.       А Берг… Он и не следил за дорогой. Просто шёл, держась ближе к Роменскому. Было бы и вправду одновременно глупо и обидно, если окажется, что оба давно шагали по кругу, каждый думая, что другой знает куда.       От нечего делать и, чтобы не уснуть на ходу, гетерохромный начал наблюдать за старшим. Крылатый смотрел вперёд, в темноту между деревьями, как будто именно там, в этом непроницаемом пространстве, была разгадка их ночного скитания. Он не искал взглядом чего-то конкретного – просто смотрел, как будто это помогало держать фокус. Факел в правой руке отбрасывал тёплый свет на ближайшие кусты и стволы, выхватывал из темноты их замшелые очертания. Половина его лица терялась в тенях, но вторая, обращённая к свету рогатика, виднелась чётко. Карие глаза, обычно светлые, теперь казались почти чёрными, с редкими бликами, как искры в пруду.       Лицо ничего не выражало. Не апатия – просто усталость. Не осталось сил на мимику. Только правое плечо периодически вздрагивало, осторожно поднимаясь, чтобы устроить Элли удобнее, не дать скатиться. Крылья, обычно высоко поднятые, теперь слегка опущены, как мокрые перья у птицы, потерявшей высоту. Но одно из них чуть приоткрыто, будто защитно обнимает двухцветного, держит ближе. И тот, хоть и не говорил, однако замечал это. — Остановимся? — неожиданно спрашивает сова, не меняя тона, будто спрашивал о чём-то бытовом, незначительном. — Хочешь сделать перерыв? — уточняет Никита, но голос у него сонный, чуть хрипловатый. Он будто уже знал ответ. — Ага.       На самом деле, кареглазый не столько устал сам, сколько устал подталкивать упрямого друга, который уже с трудом сохранял темп. Только Берг и не заметил, насколько замедлился – или делал вид. Если выдать остановку за своё собственное желание, было больше шансов, что рогатик согласится. Упрямец ведь тот ещё. — Хорошо, тогда пойдём сядем около какого-то дерева. — Думаю, то подойдёт. — быстро осмотревшись, указывает пернатый вытянув руку с факелом в направление многолетнего дуба.       Найдя объект, на кой указывал Давид, хвостатый ссутулив плечи, неохотно, но без возражений, направился туда. Его молчаливый жест означал: «Ладно». Он опустился у основания дерева, почти рухнув, прижимаясь спиной к шершавой коре, тёплой от скопленного за день воздуха. Спустя пару секунд рядом устроился и шатен, аккуратно позволяя Элли лечь на него, доверяя своему плечу и крыльям. Крылья раскрылись чуть шире, словно хотели окутать и ребёнка, и друга. Он бы расправил их полностью — но не хотел мешать, не хотел касаться лишний раз младшего, зная, как тот остро чувствует любое прикосновение.       Факелы оба воткнули в мягкую землю перед собой. Тепло от пламени мигало на их лицах, создавая иллюзию уюта посреди чужого леса. — Кажись, мы заплутали, — выдаёт козлик, глядя на тени деревьев, будто они могли что-то сказать в ответ. — Нет, уже почти вышли. — Шатен в этом стопроцентно уверен. Он видел запомнившиеся ему ориентиры. — Ты также говорил полчаса назад. — Недовольно и скептически произносит его собеседник, кой уже не сильно верит словам друга, считая те не более чем ложью во благо, лишь бы не нервировать его. — Это на самом деле так. Ещё немного и мы дойдём до дома. — Сова не врёт. Тот холм с пещерой они прошли уже давненько. Их отделяло несколько рядов деревьев, но факт остаётся фактов, они его уже оставили позади. Во мраке гетерохромный мог этого не заметить, как-никак он видит хуже компаньона, как предполагается самим этим компаньоном, от чего мог не заметить. Почему Давид сам ему об этом не сообщил раньше? Ну тогда его спутник почти засыпал и кареглазый забеспокоился, что тот уснёт там где-нибудь. А чем отличается этот привал? Этот привал ближе к их дому, в крайнем случае донести есть возможность и плюс ко всему не так глубоко в лесу, меньше шанс встреть диких животных. — Раз это так, то пошли. Чего нам ждать? — Никита резко поднимается, хлопая себя по бокам, как будто этим мог стряхнуть усталость. Хвост дёргается, задевает сухую ветку, из-за чего та издаёт неприятный треск, окончательно рассыпаясь. Козлик морщится. Ему не нравится, что его конечность двигается сама по себе. Сова переводит на него уставший взгляд. Двигается медленно, но в голосе всё та же спокойная усталость, приправленная заботой. — Пожалей меня, — в голосе Роменского звучит нарочито жалобная интонация. Он даже чуть хмыкнул. — Я, вообще-то, Элли несу.       В большей степени в старшем говорила не утомлённость дорогой, а беспокойство. Он всерьёз боялся, что его упёртый козёл в какой-то момент просто вырубится и рухнет лицом прямо на тропу. А тогда… ну что ж, он понесёт и второго. Не впервой же.       Никита всё же не устоял. Слова старшего, пусть и сказанные будто в шутку, зацепили что-то неуловимое – как за нерв хвостом. Он выдохнул резко, как если бы спорил с самим собой, и со звуком полупадения вернулся обратно к корням дерева. Хлопнулся рядом. Грудь чуть тяжело вздымалась — не от резких движений, а от внутреннего напряжения, что за день набралось.       Спина тут же ощутила кору – жёсткую, рельефную, промёрзшую. Ткань куртки не спасала. Но сидеть было всё равно легче, чем стоять. Хотя бы потому, что больше не нужно напрягать колени, не нужно поддерживать это упрямое, «я-ещё-могу» равновесие.       Хвост скользнул по земле, отозвался лёгким, почти ленивым изгибом. Он почти уже смирился с тем, что этот придаток живёт по своим законам. Как будто это не его часть тела, а хвостатый зверёк, который просто поселился у него на копчике и периодически шевелится по своему усмотрению. Сейчас он рисовал полукруги на влажной земле, будто пробуя, где мягче, где интереснее, где цепляется.       Берг поймал себя на том, что опять чуть раздражён. Не сильно – просто зудит внутри, как остаточный зуд после осеннего комара. Он не замечал, когда именно стал так часто злиться на своё новое тело. Оно не мешало – не напрямую. Но чужое в нём не отпускало. Рога, уши, хвост – всё словно временно, но пока держится. Слишком долго, чтобы притворяться.       Берега слов мягкие, как мох. Никита вздыхает и не отвечает сразу. В голове мысли перескакивают с одной на другую, как белки в листве. Неуловимо. Беспокойно. И всё снова возвращается к одному: крылья. Почему? Вопрос хороший. Он не знает.       Он переводит взор на Роменского. Тот сидит чуть сбоку, неловко, как и всегда — огромные крылья мешают устроиться по-человечески. Одно крыло сейчас поджато, второе чуть расправлено, чтобы не касаться гетерохромного. Свет от факела выхватывает изгибы перьев – мягкие, широкие, как у старинных стёганых покрывал. Давид двигает плечом, слегка поднимая одно крыло, и видно, как оно тяжело тянет вниз. — А как тебе… с ними? — двухцветный кивнул подбородком на крылья за спиной старшего. Вопрос выскользнул почти сам собой, как будто его долго держали под кожей.       Друг посмотрел на него, чуть повернув голову. Лицо как спокойное, без особых выражений, но не пустое. Просто уставшее, притихшее. — Тяжело, — просто ответил он. — Особенно если долго не двигать. Иногда будто плиты на плечах. Или как будто рюкзак, набитый кирпичами, забыл снять. Я ведь, как раз по этому ими переодически шевелю.       Он медленно повёл плечами, и одна из огромных конечностей чуть расправилась, как будто отреагировала на движение раньше него. Перья заскользили по воздуху – мягко, однако с неким усилием. Видно было, что это требует силы.       Младший хмыкнул. Не насмешливо, скорее с усталой досадой. Он слышал про это раньше. Спрашивал подобное. Давид жаловался на это всё. Но одно дело слышать. Другое видеть, раз за разом, как человек рядом будто тащит за собой небо. — И ты всё же хотел бы ты… летать? — слова прозвучали сдержанно, даже грубовато. Слишком честно, чтобы быть мягкими. — Хочу, — без колебаний. — Всегда хотел. Ещё до… всего этого. А теперь хоть какой-то шанс есть. Пусть и не сразу, однако со временем, может получится? — не было нужды таить. Пусть знает. Парень не кричит на право и на лево, что сможет взлететь. Он показывает, что надеется на это. Данные слова не обнадёжат по чём зря его компаньона.       Он не улыбался, не мечтательно поднимал глаза. Просто сказал, как есть. Спокойно, с тем самым внутренним упрямством, которое Никита успел узнать за годы дружбы. Шатен не бежал за мечтами – он просто шёл, шаг за шагом, даже если путь был кривой.       Гетерохромный отвёл взгляд. Уши, те, что теперь острые и подвижные, чуть дёрнулись, как будто ловили настроение собеседника. Хвост, длинный, с пушистой кисточкой, снова начал жить своей жизнью: вильнул, потянулся, потом резко дёрнулся в сторону, зацепился за корень. — Всё равно, — пробурчал рогатик. — Хоть ты и тащишь их за собой, от них хоть польза какая-то возможна. А этот… — он скосил глаза на свою длинную конечность, которая теперь снова вилась под ногами. — Он мне даже не слушается. Как будто не мой. Только мешается.       Он притянул хвост ближе, прижал к бедру. Тот немного подёргался, потом замер, якобы обиженно свернувшись. И двухцветный не врал. Да, возможно он способен его частично контролировать, просто большую часть времени это чудо действует самостоятельно. Парень старается того не показывать так явно, но хвост то и дело путается в его собственных ногах или цепляет что-то на полу, не редко сметая прочь от себя. — Ага. Зато регулярно лезет мне под ноги, — со смешком добавил Давид. — И пару раз меня же в капкан ловил, пока ты дрых. — Это не я, — буркнул козлик. — Он сам. Я просыпаюсь с ногой, запутавшейся в нём, и понять не могу, что за хрень происходит. Как будто с какой-то гигантской змейкой заснул.       Сова мягко фыркнул, почти не улыбаясь, но глаза на секунду светлее стали. Эти разговоры были дурацкими, но с ними – легче. Роднее как-то. — А если серьёзно… — Никита замолчал на пару секунд. — Почему именно это? Почему нельзя было остаться прежними? Почему миф дал тебя крылья, а у мне… всё это?       Бледные пальцы коснулись уха, то дёрнулось, как от щекотки. Потом глаза снова ушли к пушистой кисточки на конец хвоста. Ощущения такие, словно кто-то просто налепил на него эти части животного, как на пластилиновую фигурку, не удосужившись спросить или хотя бы объяснить. — Без понятия, — честно ответил Роменский. — Может это даже не он решал? Быть может это случайность? Или внутренняя нехватка? Типа без этого мы якобы не полные, вот и получили по кусочку от зверей. Для полного комплекта.       Разноцветноглазый на это ничего не сказал. Только снова потерялся в движениях своего хвоста. Он немного поводил кончиком по земле, будто обдумывая сказанное, не факт, что это действие было исключением, от схожих действий, выражающих эмоции. Он выглядел раздражённым. Нет, не на лучшего друга, не на себя… на само понимание. На то, что не знает, зачем и почему всё это надо. — Я бы на твоём месте тоже бы мечтал летать, — негромко сказал он. — Даже с больной спиной. — А я на твоём месте мечтал бы не падать лицом в землю из-за своей задней части, — подколол кареглазый, лениво протянув ноги.       Гетерохромный фыркнул, почти поддаваясь смешку, но передумал. Он дёрнулся вперёд… и врезался в ногу Давида. Легко, однако ощутимо.       Птица глупо ухмыльнулся, находя что-то забавное в происходящем. — Вот. Опять. Ты как кошка без тормозов, знаешь? Я обещаю, сделаю плед и замотаю тебя в нём в следующий раз. — Не смей! — прищурился гетерохмноглазый, вскрикивая не настолько громко, чтобы разбудить спящаго здесь ребёнка. — Это уже будет насилие над моим прекрасным телом! — Ладно, подумаю над твоими словами. Мир? — улыбаясь от поднявшегося настроения риторически спрашивает старший, следом добавляя реальный. — Хочешь яблоко?       Берг примолк не сразу поняв сказанное в его адрес, а когда понял уточнил: — У тебя было яблоко всё это время? — Ага. На всякий прихватил, — он достал названный объект из-за пазухи. Тёплое от тела, местами помятое, но по-своему привлекательное. Красное, с бледными полосками, как закат в снежную пару.       Козлик на секунду замолчал. Потом протянул ладонь и взял фрукт. Короткое «спасибо», будто застряло в горле. Он не произнёс его, но Давид уловил то по взгляду.       Двухцветный сделал первый укус. Яблоко хрустнуло, и сок тут же слегка попал на кисти рук того. Кисловатое, с хрусткой сердцевиной. Не то чтобы сильно вкусное… Зато прямо отданное ему.       Хвост его, уставше замер на земле — без нервных виляней по сторонам. Теперь тот не отвлекал. — Всё равно ты с ними справляешься, — пробормотал Никита. — С крыльями. — А ты – с ушами, — спокойно ответил Давид. — Они у тебя смешно шевелятся, когда ты сердишься. — Я тебя сейчас укушу. — Только посмей и наше перемирие будет отменено. — Роменский всё равно не смог бы противостоять своему другу, по крайней мере с Элли. Но кто мешает ему в шутку пригрозить?