Метаморфоза

      Глаза – изумрудные, слишком яркие для дневного света – не отражали окружение, они сияли изнутри. Не взгляд – приговор. В них было что-то первобытное, холодное, как зелень болот, в которых тонет последний крик. Они смотрели сквозь листву, сквозь деревья, сквозь плоть.       Они не просто смотрели – они изучали. Скользили по каждому движению, по дыханию. Их взгляд напоминал не звериный – скорее, чужой, разумный… но не человекоподобный. Тот, кто смотрел, не считал живое неприкосновенным.       Вокруг глаз, на широкой пумьей морде, прорастали перья – узкие, вытянутые, как лезвия, с металлическим отливом. Они шевелились при каждом движении воздуха, словно улавливали его вибрации. Не декор, не роскошь – живой механизм. Зверь чувствовал лес не хуже, чем видел.       Шерсть показалась, когда он шагнул вперёд, осторожно, однако уверенно, позволяя дневному свету скользнуть по его телу. Она была густая, переливчатая, пурпурная с оттенками багрового и фиолетового. Казалось, она поглощает лучи света, как ворс древнего ковра, напитавшийся кровью времени. В тени шерсть казалась почти чёрной, но на солнечных просветах сияла, как влажная алая ткань. Она не смягчала силу зверя, наоборот – под ней угадывались плотные мышцы, туго перетянутые под кожей, как тросы.       Из зарослей он вышел полностью, и лес, будто подчиняясь, замер.       Ростом с крупного волка, но с грацией пантеры, он ступал беззвучно, осторожно, как нечто, привыкшее к охоте не по нужде, а по природе. Лапы – широкие, с толстым мехом и когтями, что поблёскивали, будто отполированные. Загнутые, массивные, они смотрелись как оружие, которому не нужен повод.       Из груди зверя доносился глухой, вибрирующий звук – не рык, не дыхание. Что-то между эхом и хрипом, как если бы внутри него звучала заброшенная пещера, полная ветра и одиночества. Этот звук не был громким, но резал по нервам.       И хвост – странный, невозможный. Он тянулся за зверем, украшенный перьями бело-голубого цвета, как иней в лунную ночь. Они переливались, отражали солнце и мерцали холодным светом. Перья складывались в узор – слишком чёткий, почти симметричный. В нём читалась красота и тревожная правильность, как в симметрии яда или хищной маскировки.       Он остановился. Смотрел.       И лес вокруг снова стал слишком тихим.       Существо было прекрасно, как бывает прекрасно смертоносное. Оно словно не принадлежало этому миру, но пришло из него – как сон, забытый и опасный. Как воплощённый страх, обернувшийся обликом чудесного зверя.       Давид не шелохнулся. Пальцы, стиснувшие рукоять меча, покрылись испариной, но он не чувствовал ни холода, ни жара. Только плотную тишину, ту, что ложится на плечи, как шерсть зверя – тяжело, неотвратимо. Элли прижималась к нему, как будто хотела стать совсем маленькой, раствориться в складках его одежды. Он чувствовал, как её сердечко бьётся в такт с его собственным, чуть быстрее, как у птенца, затаившегося под крылом матери.       Правое крыло Давида было расправлено, заслоняя Никиту. Ткань перьев вибрировала от напряжения, словно он силой воли удерживал эту позу, будто само крыло знало: отгородить – значит спасти. Он чувствовал, как друг стоит рядом, как тот держится, хотя колени, наверное, давно предательски дрожат.       Берг, несмотря на страх, не отступал. Он стоял бок о бок с другом, глядя поверх крыла Роменского, зрачки расширены, уста превратились в тонкую полосу под тёмной тканью маски. Хвост обвился вокруг ноги, уши дрожали, однако он не делал ни шага назад. Его руки были сжаты в кулаки, ногти впивались в ладони. Он ощущал, как живот скрутило в узел – не от страха даже, а от того, что не знал, что делать. Всё звериное в нём сейчас было против этой неподвижности – бежать, прыгать, сбивать с толку, увести угрозу. Но человек внутри него шептал: не тронь, не дразни, не делай резких движений. Парень даже не подозревал, что начал так сильно разделять себя на «человек» и «животное».       Двухцветный взирал на существо, стараясь понять: что оно? Что ему нужно?       Зверь не двигался. Только перья вдоль его морды дрожали, схоже с травинками при первом дыхании ветра. Он не нападал, не пятился. Просто смотрел. Испытывал. Как будто в его зелёных, безжалостных глазах происходила тихая охота – не за телом, за сутью.       Шатен стиснул челюсть. Ему казалось, что он сейчас сорвётся – закричит, бросится вперёд, или наоборот, свернётся вокруг Элли и Никиты, спрячется под собственными крыльями. Но он знал: движение – это ответ. Ответ, которого чудовище ждёт. Может, даже хочет. А может просто наблюдает, равнодушное, как сама природа.       Карие глаза были переведены на Элли. Её ресницы дрожали. Ребёнок не плакал – это было самым страшным. Она была настолько тиха, что сова почувствовал, как в нём поднимается ярость: не страх, нет, а злость на то, что кто-то может довести ребёнка до молчаливого ужаса. Он крепче прижал её к груди, прикрыл крылом, чуть склонился, чтобы своим телом защитить её и козлика. — Если двинется, — хрипло прошептал он, — Ты хватаешь Элли и бежишь. Понял? — А ты? — голос рогатого сорвался на полуслове. Он не сводил очей с существа, но слышал Давида, как через воду. — Я – прикрою. — коротко. Сухо.       И тут зверь наклонило голову. Медленно. Как будто прислушивалось. Или размышляло.       Из его пасти не донеслось звука. Но лес вокруг, будто эхо его мыслей, содрогнулся. Где-то вдалеке хрустнула ветка – и это было громче, чем взрыв. Птица вздрогнул. Никита втянул воздух сквозь зубы.       Существо сделало шаг.       Один. Медленный. Осторожный. Почти... вежливый?       Никита вдруг понял: оно смотрит на него.       Не на Роменского с мечом. Не на ребёнка. А на него.       Он не знал, почему, однако почувствовал это так же ясно, как если бы монстр сказал его имя. Хвост рефлекторно дёрнулся, уши прижались. На лбу выступил пот. — Оно... — Берг сглотнул, не отводя глаз. Слова вязли в горле. Он не мог описать, что чувствует, только странный, тревожный «щелчок» внутри, как если бы где-то под кожей заискрилась невидимая жилка. Не боль, не страх — нечто… лишнее. Чужое. Или наоборот — своё, но забытое или намерено зарытое.       Давид почувствовал, как напрягся друг – не от страха, а как будто что-то в глубине, далеко не в физическом диапазоне Никиты сжалось, откликнулось на присутствие зверя.       Существо стояло неподвижно, почти как каменное изваяние, но пернатый заметил: его тело задрожало. Не от возбуждения, не от ярости – от напряжения. Перья на морде дёрнулись. Хвост замер, расправив узор и затем сжался, будто что-то резануло по хребту зверя изнутри.       Изумрудные глаза на миг расширились. Неумолимо спокойные, те самые глаза, что смотрели сквозь плоть – они дрогнули.       И вот тогда он увидел – не осознал, увидел – нечто.       Не в смысле: обратил внимание. Нет.       Увидел. И отпрянул.       Не резко, однако всем телом, как зверь, учуявший яд в траве или услышавший в кустах глухой рык хищника, что в разы крупнее, чей голос древнее самого леса. Совсем не сознание двигало им – инстинкт. Такой первобытный, кажется, заложенный с самого начала мироздания. И он кричал: — "Это опасно." — "Это не должно быть здесь." — "Уйди, пока не поздно."       Гетерохромный, замерев, не осознал этой смены. Он чувствовал, как в груди что-то набухает – не ужас или гнев, – напряжение, странное, как если бы его тень на мгновение пошла не в ту сторону. Воздух вокруг него будто сгустился, стал вязким.       Давид, стоя рядом, не заметил этого явления. Он был сосредоточен на звере – и вдруг увидел: лапа, что только что была готова к броску, отступила.       Одно движение. Потом второе.       Хвост поднялся, узор на перьях искажён. Морда повернулась, но не ко всем им, а прочь. Перья вздрогнули, будто кто-то сжал их у корня. Схожий с огромным котом зверь сделал третий шаг – и замер, уже будучи в тени деревьев. И ни один лист не шелохнулся от этого движения. Он уходило не как охотник, насытившийся, а как зверь, вдруг осознавший, что сам может стать добычей. — Оно… — Никита сглотнул. Кончик его хвоста дёрнулся судорожно, проходясь по земле при лёгком неконтролируемом взмахе, а следом вновь обвился вокруг уже второй ноги, якобы прячась. Уши прижались к голове. Они слегка дрожали. Это было почти незаметно, однако при этом будто бы это осуществлялось в такт ускоренному сердцебиению двухцветного. Он не знал, что именно хотел сказать. Просто оно, и этого было достаточно. Зверь всё ещё был там, даже с учётом, что того не видно.       Существо не двигалось. Его глаза горели, как стеклянные изумруды на чёрном с лёгким пурпурным оттенком бархате. Зрачки – щёлки, без единого отблеска – смотрели в глубь гостей лесных. Шатен уловил, как тело зверя чуть вздрогнуло, еле заметно, как будто мышцы на спине сжались сами собой, а перья на морде зашевелились от дуновения игривого ветерка, которого не было.       Лес затаился. Ни шороха. Ни стрекота. Лишь их трое и это нечто, стоящее на грани прыжка или бегства.       И вдруг зверь дёрнулся. Резко, как от ожога. Глаза его расширились на одно мгновение – короткий, хищный страх сквозь чужую дикую натуру. Перья на хвосте поднялись торчком, нарушая узор, украшавший тот. Существо отшатнулось опять. Снова сначала один шаг. Через менее чем секунду ещё один.       Козлик даже не понял, что произошло. Он стоял с приоткрытым ртом, зрачки сами превратились в крохотные чёрные бусины, дыхание участилось, наконец заставляя о себе вспомнить. Всё в нём кричало: беги, спасайся, но ноги не слушались. Он не чувствовал должной угрозы – только что-то чужое, распухшее внутри, сравнимое с давлением изнутри груди, кое неизвестно откуда возникло. Оно не болело. Больше походило, что оно жило, будто бы что-то маленькое зародилось либо проснулось в нём и замерло.       Он не знал, что это.       Возможно, то стресс или ужас. Есть шанс, что и оба сразу, превращаясь в холодящую плоть и вместе с это жгущую смесь. — Давид?.. — прошептал младший. Уши его чуть приподнялись, якобы стараясь словить ответ не от старшего, а от самого мира. — Что с ним?       Кареглазый не ответил сразу. Он едва заметно пошевелил крылом, сдвигая его чуть вбок, уже не чувствовал надвигающейся атаки. Меч по-прежнему был в руке, но клинок опустился, кончиком царапая землю. — Я не знаю, — тихо произнёс крылатый. Его тон стал низким, почти глухим. — Оно… боится. Я так думаю...       Он сам не верил в то, что сказал. Потому что это было невероятно, даже скорее невозможным. Такое создание природы этого мира – хищное, древнее, смертельно красивое – не может бояться чего-то. И уж точно не их. Не троих уставших людей, не козлика, не девочки в испачканном платье, не его с мечом, коим он, при всём желании, едва мог держать врага на расстоянии. — Меня что ли?.. — Берг повернулся к шатену, стараясь разбавить атмосферу неуверенной шуткой.       Только вот тот посмотрел на него серьёзно. И ничего не сказал. Всё потому что не знал. Может и в правду двухцветика. Хотя это навряд ли, скорее к ним приближается ещё нечто, которое будет опаснее. Значит, если ситуация такова, им следует уходить от сюда. Переждать опасность, а через некоторое время продолжить поиски этой злосчастной деревни и непутёвых родителей овечки.       Сова в очередной раз глянул на малышку, всё ещё прижимавшуюся к нему, как к единственному спасению. Её дыхание начало выравниваться, в уголках зажмуренных рубиновых глаз виднелись хрустальные бусины слёз, судорожные всхлипы испуга, коему дали свободу, разрезали пространство. Он провёл рукой по её белым волосам, больше прикрывая своей пернатой конечностью, скрывая от всего пугающего мира вокруг. Девочка была цела. Они все были целы и живы.       Это стало настоящим облегчением – тяжёлым, болезненным, как после сильного удара. Они все могли умереть, на веки оставшись лишь растерзанными трупами на этой лесной невидимой тропе. Благо этого удалось избежать. Правда лучше постараться сохранить всё таковым, живым, и дальше. Пора убираться от сюда.       Но под этим облегчением, захватившим разум и грудную клетку, глубже, как в подземных слоях, тлела тревога. Странная, вязкая, такая, что не отпускает даже после спасения. Давид ощущал, как лес будто уступил им временно, только для того, чтобы... что? Собраться с силами? Ударить снова? Неважно, кем – ещё одной тварью, бурей, чем-то иным. Важно другое – чтобы это не коснулось Никиты. Не тронуло его, не согнуло, не выжгло изнутри. Потому что он сам этого не переживёт.       …Потому что если с Никитой что-то случится – всё обрушится. Не просто этот путь. Не дорога домой. А он сам. Давид. Его мир, его ориентир, его "с кем я иду, ради кого держусь" – исчезнет. И тогда всё остальное потеряет смысл. Крылья, сила, долг, защита – ничего не останется. Просто пустота.       С ним этот чужой, враждебный мир становится терпимее. Менее окончательным. С ним в груди ещё живёт надежда. И упрямство – то самое, что толкает вперёд, даже когда ноги предательски подгибаются. Без него… всё станет слишком глухим. Пустым. Бессмысленным. Он даже не сможет говорить, только дышать – и то, может быть и этого он не станет делать, не желая существовать там, где нет его...       И тут Давид поймал себя на этих думах.       Они показались ему слишком громкими. Слишком… личными. Не теми, что должны быть у человека, что просто заботится о друге.       Парень хмурится. Что это с ним? Это ведь просто… обычная забота. Самая нормальная. Между близкими. Они столько прошли. Столько потеряли. Конечно, он волнуется. Конечно, хочет уберечь. — "Я просто стараюсь защитить тех, кто рядом. Всё логично. Он мне друг. Он мне важен. Один из немногих, кто рядом. Всё просто."       А внутри всё же что-то тянулось – негромко, но упорно, словно тонкая нить, зацепившаяся за сердце. Она не рвалась, не болела, просто напоминала о себе с каждым ударом пульса. Давид не знал, как назвать это чувство. Не тревога. Не угроза. Оно не кричало, не давило, просто было, как лёгкая тяжесть в груди, как ощущение, что где-то рядом важное, что нельзя потерять. Что-то, что держит его на месте, не даёт провалиться глубже в хаос.       Он не знал, когда это началось. Может, с того момента, как они попали в этот мир. Или ещё до того. Или вообще с самого начала, когда их связало только поиски мистики, разговоры на поверхностные темы и тишина без лишних фраз в машине, пока один ведёт, а второй перевязывает раны.       Кареглазый ловил себя на подобных ощущениях и раньше. Он и после попадания сюда, задумывался об этом. Во многом эта нить и была тем рычагом, что двигал вперёд в решениях. Но когда в нём появилась эта нужда не просто быть рядом, а не позволить исчезнуть? Давид не помнил. И не знал, стоит ли бояться ответа.       Эта нить дёрнулась еле-еле когда он снова скосил взгляд на рогатика. — "Если Никиты не станет…" — Мысль возникла внезапно, как резкий порыв ветра среди затишья. Прохладная, сухая, на секунду перекрывшая дыхание. — "Нет." — скрипнул зубами он, словно силой гнал её прочь. — "Такого не будет. Не может быть."       Он не даст этому случиться. Не допустит, чтобы Никита надломился. Чтобы исчез из этого мира или, что хуже, из самого себя. Он закроет его. Собой. Руками, крыльями, телом, чем угодно, если это убережёт, спасёт. И даже слова того: «Да я в порядке, чего ты паришься», не смогут остановить старшего.       Просто… забота. Обычное желание защитить того, кто рядом, и кто дорог. Роменский уверял себя в этом. Они друзья. Близкие, да. Связанные тем, что многое пережили вместе. Это нормально. Всё объяснимо. Так и должно быть.       Но взгляд всё же метнулся в его сторону. Так привычно, почти незаметно. Гетерохромноглазый стоял напряжённый, плечи немного подняты, хвост дёргался то в одну, то в другую сторону. Уши прижаты, очи направленны куда-то в тень. Будто что-то в нём всё ещё звенело – только внутри, неслышно для остальных, как затяжное эхо после громкого звука. — "Просто друг, да…"       Пернатый выдохнул медленно. Крыло легло поверх Элли мягко, почти автоматически, и она шевельнулась, уткнулась носом в его шею, как будто снова нашла тишину. — "Просто тот, без кого это всё: тянущиеся дни, мокрые ночи, страх, грязь, бой вообще не имеет смысла. Тот, без кого невозможно представить «потом»…" — размышление резко оборвалось, так и не будучи завершённой. Её обладатель не дал ей распуститься до конца. Эта мысль просто не должна была оформиться полностью. — "Такого «потом» не будет. Никогда."       И он сделает всё, чтобы оно даже не смогло приблизиться.       А зверь в это время уже исчезал. Не в панике, не броском, а с осторожностью хищника, наткнувшегося на нечто за гранью понимания. Он сделал ещё один шаг, остановился, замер, будто прислушиваясь. Потом скользнул в тень. Лапы ступали бесшумно, перья шуршали, как тяжёлый шёлк, а хвост дёрнулся в последний раз, словно от отвращения или испуга. И растворился в тени, как пар, выпущенный изо рта в холодный зимний день.       Давид ещё несколько секунд смотрел в гущу леса, ожидая возвращения чего-то... или кого-то. Однако ничего не произошло. Исключительно шорохи и та зыбкая тишина, в коей слух шалит, невольно начиная выдумывать звуки.       Сова медленно выдохнул, ослабляя хватку на рукояти меча и цепляя тот на травяной пояс. Он осторожно поднял Элли повыше, плотнее прижав к себе. Та уже почти не дрожала, но её тонкие ручки всё ещё судорожно сжимали ткань его майки. — Эй... — тихо сказал он, уткнувшись носом в её волосы. — Всё хорошо, слышишь? Ты молодец. Ты храбрая. Думаю, он больше нас испугался, чем мы его.       Малышка не ответила. Только кивнула еле заметно. Создалось ощущение, словно она боялась, что даже голосом нарушит хрупкий покой, установившийся вокруг них.       Роменский чуть сдвинул свою огромную конечность, освобождая пространство перед собой, и повернулся к младшему. — Пора возвращаться. — выдал старший.       Берг не сразу отреагировал. Стоял, бездумно разглядывая куда-то в землю, будто слушал звук, что давно уже стих. Хвост его опустился, уши оставались прижаты уже не дрожа. Лицо задумчивое, в некотором роде потерянное. — Никит, — мягко, но настойчиво. — А? — рогатик вздрогнул, выныривая из мысли, которую сам не мог бы описать. — Что? — Веди нас обратно. — шатен слегка кивнул в сторону тропы уходящей обратно, к дому. — Я не в лучшем состоянии, да и… — он замялся на долю секунды. — Нам всем нужно выдохнуть. Сделать передышку, небольшой отдых. Кто знает, что ещё бродит по этим чащам. Необходимо подготовится к подобным случаям, чуть лучше. Потом попробуем ещё раз выйти в вылазку, ок?       Двухцветный сдвинул брови, хмурясь. Он явно хотел что-то сказать, возразить, может, спросить, зачем отступать, коль возможно продолжить дорогу, раз больше нет угрозы, и это могло бы подарить шанс найти ту самую деревню, а может, просто упрямо остаться, что было вполне свойственно ему. Однако не стал.       Глубоко в его черепушке заспорили два голоса, перебивая всё остальное. Один тянул вперёд требуя продолжать путь, искать, не сдаваться. Другой предпочёл молчать, при этом давил, напоминая, что он, главный мифоискатель и лидер команды, остался в стороне. Не сделал шаг. Не встал между. И теперь это жгло.       Разноцветные очи скользнули по фигуре Давида, задерживаясь на ней дольше, чем стоило бы, а потом перескочили на фигуру беловолосой малышки, что прижалась к груди его лучшего друга, почти исчезнув под одним из крыльев. Маленькая, тёплая и слишком живая, чтобы снова рисковать.       Хвостатому осталось только кивнуть, не произнося ни слова, следом сделать первый шаг в указанном направлении, сразу после коего остановится. — Ну? Чего стоишь? — хмыкнул Ромеский чуть позже, поднимая бровь. — Или ты дорогу не запомнил, о светлая голова? — фразы прозвучали мягко, с ноткой веселья, при всём этом неся в себе лёгкий толчок, который являлся подобием способа выдернуть из вязкой тишины.       Козлик не обернулся, но длинный хвост дёрнулся немного более резко, чем до этого, от чего, сочетающая два цвета, кисточка проехалась по земле, цепляя лежавшую там пыль и мелкую грязь. — Запомнил, — буркнул собеседник птицы, возобновляя шаг, постепенно его ускоряя. Улыбки в всего одном слове не чувствовалось, пусть тот и старательно пытался украсить той свой ответ. На слух, на самом деле, прозвучало даже без оттенка эмоции, считай безжизненно.       Он не придал тому значения, продолжая шагать вперёд, пока что-то всё ещё жало изнутри. Может вина? Или всё же ощущение, что внутри него что-то не то? Что-то, чего он не может до конца понять... и не уверен, что хочет это делать.       А старший молча осмотрел удаляющегося друга в последний раз прежде чем, двинутся по пятам, подхватывая темп. Он держал Элли чуть ближе, продолжая успокаивать дитя, и плюсом себя – немного настороженнее прежнего.       Всё потому что путь назад – это ещё не безопасность. Но хотя бы направление к ней.