a cage of gold and velvet chains

      

***

      Ночь окутывала студенческий городок пологом темноты, напоенной отголосками дальних разговоров, приглушенным смехом и мерцающим светом уличных фонарей, плавно растекающимся по пустынным дорожкам. В воздухе смешивался терпкий запах сырости, свежесваренного кофе и сигаретного дыма — того самого, который в ленивых завитках вырывался из легких Куроро, когда он медленно выдыхал, прислонившись плечом к прохладной кирпичной стене общежития. Рядом стоял Хисока, привычно тасуя в длинных пальцах свою колоду карт, будто решая, какую именно из них пустить в ход первой, а немного поодаль, сохраняя привычную отчужденность, стоял Иллуми, с непроницаемым лицом обхватив пальцами одноразовый стакан, из которого тёплой струйкой поднимался в воздух аромат черного кофе. Разговор вялотекуще петлял между ничем не обязывающими темами: какой профессор сегодня сорвался и едва не выбросил чей-то реферат в окно, и сколько человек, по мнению Хисоки, доживут до конца семестра, прежде чем окончательно выгорят и уйдут в запой. Куроро уже собирался было снова затянуться, когда вдруг… Что-то мягкое, неожиданно легкое, но достаточно ощутимое, чтобы заставить его замереть, соскользнуло с небесной высоты и, словно невесомая бабочка, приземлилось прямо на его плечо. На какое-то мгновение все трое застыли, в окружающем воздухе воцарилась напряженная, почти театральная тишина, словно сама вселенная задержала дыхание, наблюдая за этим странным, почти абсурдным моментом. Первым разорвал молчание Иллуми. Он слегка наклонил голову, медленно моргнул и, не меняя ни выражения лица, ни интонации, констатировал: — Это женские трусики. Хисока медленно опустил взгляд, уголки его губ дернулись, а затем, будто захлебываясь неподдельным восторгом, он громко, звонко рассмеялся, откинув голову назад и театрально облокотившись о стену. — О, Куроро, мой бесценный друг, — он прижал руку к груди, будто не в силах сдержать нахлынувшее на него восхищение, — я знал, что ты популярен среди девушек, но чтобы они буквально бросали в тебя своим нижним бельём… Куроро медленно поднял руку, снял злополучную ткань с плеча и развернул ее перед собой, равнодушно изучая находку. Красное, кружевное и чересчур откровенное. Как странно. — Хм, — Иллуми вновь сделал глоток кофе, его тон остался ровным, без малейшего намека на шутку. — Если верить траектории падения, это выпало из окна Курапики. И Люцифер застыл. Конечно, на его лице не дрогнул ни один мускул, но в глубине глаз на мгновение вспыхнуло плохо скрываемое изумление. Курапика? Тот самый Курапика, что презрительно поджимал губы всякий раз, когда видел Куроро, что вечно ходил с видом оскорбленной добродетели, что смотрел на него с такой яростью, будто бы готов был сжечь на костре только за сам факт существования? И женские трусики? Нет, что-то здесь явно не сходилось. — Это... любопытно, — задумчиво протянул он, крутя ткань между пальцев, будто пытаясь разгадать тайну её появления. — Интересно, — Хисока провёл языком по верхней губе, взгляд его горел лукавым весельем, — собираешься ли ты их вернуть? Куроро ещё раз окинул взглядом окно на третьем этаже, его губы тронула едва заметная улыбка. — Разумеется. И, развернувшись, он направился к общежитию, ни на секунду не сомневаясь, что этот вечер станет гораздо более занимательным, чем он мог себе представить. Хисока проводил взглядом удаляющуюся фигуру Куроро, чей силуэт уже быстро растворялся. Он перевёл взгляд на Иллуми, в чьих глазах мелькнул легкий отблеск чего-то, похожего на любопытство. — Как думаешь, — начал Хисока, перебирая карты с почти кошачьей грацией, — он их вернёт… или оставит себе в качестве сувенира? Иллуми сделал последний глоток кофе и не спеша отбросил пустой стакан в урну, даже не удостоив ее взгляда. — Думаю, он решит растянуть удовольствие, — ровно ответил он, не выражая ни капли сомнения. Хисока лишь хохотнул, ловко подбрасывая одну из карт и перехватывая её на лету. — Ах, Куроро, Куроро… — он провёл языком по губам, в голосе сквозило неподдельное веселье. — Я ставлю на то, что через десять минут он доведёт Курапику до белого каления. Иллуми чуть склонил голову, задумчиво наблюдая, как в окнах общежития мелькают приглушённые огни. — Семь, — поправил он, как будто точно просчитал вероятность. Они ещё раз обменялись взглядами — спокойный, отстраненный Иллуми и игриво ухмыляющийся Хисока, — а после, полностью удовлетворённые развитием событий, оба рассмеялись. Громкий стук разрезает приглушенную тишину комнаты, вызывая у Курапики мгновенное раздражение — он был полностью погружен в чтение и не рассчитывал на чьё-либо внезапное появление, особенно в столь поздний час. Стук не повторяется, но его настойчивость и выверенная неторопливость говорят о том, что за дверью стоит человек, которому, судя по всему, нет нужды напоминать о себе дважды, потому что он заранее уверен, что ему откроют. Блондин нехотя закрывает книгу, устало вздыхает, выпрямляется и делает несколько шагов к двери, ощущая всё нарастающее раздражение — он понятия не имеет, кто может беспокоить его, но уже предчувствует, что это вряд ли что-то приятное. Он распахивает дверь и сталкивается с проницательным взглядом Куроро, чье лицо выражает абсолютное спокойствие, а в глазах мерцает веселье, которое он даже не пытается скрыть. Курута недовольно вздергивает бровь, открывая рот, чтобы потребовать объяснений, но замечает то, что мгновенно приковывает его внимание: в одной из рук Куроро с небрежностью покачиваются женские трусики, тонкая ткань плавно обвивается вокруг его пальцев, словно сама собой подчеркивая и без того двусмысленность ситуации. Блондин застывает, его будто окатывает ледяной водой — сперва он не верит своим глазам, потом его пронзает осознание, столь резкое и неприятное, что он едва удерживается от того, чтобы тут же не захлопнуть дверь перед наглым лицом непрошенного гостя. Всё тело напрягается, в груди неприятно сжимается от почти панической мысли: «Нет, только не это». Ком в горле, тяжелый вдох и затравленный взгляд, метнувшийся к открытому окну, где еще недавно, он уверен, лежало его свежее выстиранное бельё. Теперь же там — пустота, а ночной ветер лениво колышет лёгкую занавеску, как бы специально подчеркивая нелепость происходящего. Куроро молчит, всё так же невозмутимо наблюдая за лихорадочными движениями Курапики — его беглый взгляд, напряженная поза, чуть подрагивающие пальцы, сжатые в кулаки. Он явно наслаждается этим зрелищем, его губы изгибаются в медленной, нарочито ленивой усмешке, в которой сквозит что-то дразнящее, насмешливое, но вместе с тем странно заинтересованное. — У тебя… кое-что выпало, — голос его звучит спокойно, даже немного вкрадчиво, но Курапике не нужно быть гением, чтобы ощутить скрытую насмешку, легкое предвкушение в его тоне, будто брюнет смакует каждую секунду этого момента. Чувствуя, как напряжение внутри уже готово достигнуть своего пика, он заставляет себя оторвать взгляд от предательской ткани, всё ещё лениво покачивающейся в пальцах Куроро. И медленно, через силу, Курапика поднимает глаза на него, пытаясь изобразить на лице недовольство, граничащее с безразличием, но знает, что выдаёт себя — его голос звучит чуть резче, чем хотелось бы, а в глазах, вероятно, плещется плохо скрываемая тревога. — С чего ты вообще взял, что это моё? — и голос действительно срывается на ноту выше, чем обычно, и это его бесит, но Люцифера, похоже, это развлекает ещё больше, ибо уголки его губ дрогнули, выдавая не то усмешку, не то удовлетворение. — Это очевидно, — отвечает тот с уверенностью, словно обсуждает не компрометирующую ситуацию, а какую-нибудь банальность, не заслуживающую даже доли возмущения. — Оно выпало прямо из твоего окна. В висках начинает стучать от злости, но Курапике приходится сдерживаться, дышать ровно и хоть как-то сохранять лицо, потому что Куроро уже выигрывает — это видно по его расслабленной позе, по тому, как он беззастенчиво наслаждается этим моментом, не упуская ни одной реакции Курапики. — Тебе явно показалось, — отрезает он, скрещивая руки на груди и раздраженно вздёргивая подбородок. — Лучше иди проспись. Куроро не отвечает. Он просто молчит и смотрит. Этот взгляд — прямой, проницательный, будто он видит его насквозь, просто смакует эту неловкость, испытывает терпение блондина, намеренно затягивая момент. Курапика хочет выдержать этот бой, хочет не дать ему ни единого шанса, но что-то внутри дрожит от осознания, что он уже проигрывает, что Куроро играет в эту игру с абсолютной уверенностью в победе. Ему приходится говорить первым. — Ты вообще понимаешь, как это выглядит? — вырывается из него чуть напряженно, и он тут же жалеет об этом, потому что дает Куроро повод. Тот лишь опускает взгляд на всё ещё зажатую в пальцах ткань, как будто изучает ее с новой стороны, а после, с лёгкой ленцой, будто говоря очевидные вещи, поднимает на него глаза и произносит: — Прекрасно. И Курапика сгорает. Гнев подступает к горлу горячей волной, захлестывает, как пламя, раздуваемое ветром — ещё немного, и он, кажется, начнёт плеваться искрами. Лицо Куруты вспыхивает, но вовсе не от смущения — ярость, чистая, неподдельная, бурлит внутри, требуя выхода, и он, не раздумывая, резко тянется вперёд, намереваясь выхватить злополучное бельё из наглых рук Куроро. Но тот, как бы предвидя атаку, без лишних усилий поднимает руку выше, чуть отступая назад, и усмехается, наблюдая за бесплодными попытками блондина. — Что такое, Курапика? — его голос скользит в воздухе, напоминая бархат, пропитанный ядом, и это злит еще больше. Тот сжимает зубы, но не сдаётся. Если Люцифер рассчитывает, что он просто смирится с этим унижением, то он глубоко ошибается. Курапика делает ещё один рывок вперёд, почти подпрыгивает, но тот вновь легко уходит от атаки, слегка приподнимая подбородок и явно наслаждаясь представлением. — Куроро, отдай, — голос Куруты звенит от напряжения, но он не дает себе права уступить. — Отдай? — Куроро переспрашивает, как бы смакуя само слово, и его губы вновь дрогают в усмешке. — Ты уверен, что хочешь их обратно? Курапика чуть ли не скрипит зубами, но вдруг его осеняет мысль. Он резко меняет тактику — вместо того чтобы снова прыгать за бельем, он тянется к бокам Куроро и внезапно, без предупреждения, начинает его щекотать. Куроро не вздрагивает, даже не меняет выражение лица — он просто легко отмахивается, как от назойливого комара, и небрежно замечает: — Ты сейчас серьёзно? Блондин чертыхается и отступает на шаг, но Куроро не даёт ему расслабиться — он тут же переходит в наступление, склоняясь ближе, а голос его становится практически игривым: — Что, Курапика, так отчаянно хочешь их вернуть? Или, может… — он нарочито задумчиво осматривает бельё, будто оценивает его, — тебе просто нравится устраивать шоу? — Заткнись, — отвечает Курапика, ощущая, как жар поднимается к ушам, но его злость только раззадоривает гостя. — Почему ты даже не отрицаешь, что они твои, — продолжает Люцифер, — Интересно. Где-то в глубине души он ожидал увидеть очередную вспышку гнева, услышать поспешно выброшенные в его сторону колкости или обвинения в идиотизме, но вместо этого Курапика делает нечто куда более впечатляющее: он резко шагает вперёд, без лишних колебаний врезается коленом ему между ног с такой точностью и силой, что Куроро на мгновение теряет дыхание, чуть сгибаясь пополам от внезапного удара. И пока его сознание лихорадочно оценивает произошедшее, а тело инстинктивно реагирует на боль, Курута быстрым, почти неуловимым движением выхватывает у него из рук трусики и с явным вызовом поднимает на него пылающий от негодования взгляд. — Они моей девушки, — отрезает он, произнося это твёрдо, даже несмотря на дрожь в собственном голосе, которую Куроро, разумеется, не упускает из виду. Он успевает лишь слегка приподнять голову, прежде чем перед ним с громким грохотом захлопывается дверь, окончательно ставя жирную точку в их разговоре. Повисает молчание, наполненное эхом, всё ещё отдающимся в ушах. Куроро остаётся стоять на месте, всё ещё чуть согнувшись, но уже без намека на напряжение — он плавно выпрямляется, приглаживает одной рукой растрепанные волосы, а другой небрежно поправляет подол рубашки, словно ничего и не случилось. С абсолютно невозмутимым выражением лица поворачивается на каблуках, направляясь обратно к ожидающим его Иллуми и Хисоке. Те, кажется, даже не думают скрывать своё веселье: Хисока с почти грациозным любопытством разглядывает его, неторопливо покручивая в пальцах свою зажигалку, а Иллуми мельком отрывается от экрана телефона, скользит по нему оценивающим взглядом и затем, как ни в чём не бывало, произносит: — Я был прав. Куроро не спрашивает в чем, сохраняя видимость полного спокойствия, но всё же слегка прихрамывая, он подходит к ним ближе и тут же слышит: — Ох, это что ещё за зрелище? — губы Хисоки растягиваются в широкой, откровенно развеселой ухмылке, и он чуть наклоняет голову набок. — Ты что, подрался с его призрачной девушкой? Даже Иллуми добавляет комментарий: — На тебя больно смотреть. Но это утверждение, разумеется, не мешает Золдику в полной мере насладиться увиденным. Несмотря на ироничные высказывания, Люцифер лишь приглаживает рукав, убирая малозаметную складку, и с невозмутимым видом пожимает плечами, будто так и должно было быть. — Что ж, ожидаемо, — спокойно заключает он, как бы подтверждая их догадки, и в его голосе не слышно ни единого упрека. Хисока коротко смеётся, чуть запрокидывая голову назад, а затем театрально качает головой. — Ах, Курапика, Курапика… — с напускной печалью тянет он. — Такому милому мальчику так идёт эта злобная выходка. — Я бы не назвал это милым, — парирует Куроро, чуть прищуриваясь. — О, да ладно тебе, признайся, ты в восторге, — с азартом бросает Хисока и с притворной серьезностью добавляя: — Кажется, ты попался, Куроро. Тот лишь отмахивается, но не отрицает. Иллуми же, наблюдая за этой сценой, подводит итог всей этой ситуации, бесстрастно заключая: — Сомнительное развлечение. — О, нет, наоборот, — довольно улыбается Хисока, бросая на Куроро лукавый взгляд. — Я бы сказал, что всё только начинается. Но Хисока на сей раз ошибся, ведь всё началось еще год назад. Тогда они были всего лишь первокурсниками, не обремененными ещё ни статусом, ни репутацией, ни какой-либо серьезностью в поступках, но уже готовыми ощетиниваться, защищать границы и устанавливать собственные правила. Люцифер, несмотря на врожденную хладнокровность и присущее ему спокойствие, уже тогда обладал какой-то неоспоримой магнетической силой, которая заставляла либо стремиться к нему, либо держаться от него подальше. А Курапика, с его отчетливо прорисованными моральными принципами, несгибаемым характером и способностью одним лишь взглядом расставлять всё по местам, сразу стал для него... загадкой. И тогда, на той вечеринке, Куроро, сам того не желая, оказался втянут в игру, правила которой нарушил в ту же секунду, как только, поддавшись алкоголю и неожиданному порыву, шагнул навстречу Курапике. Этот блондин с чуть напряженной осанкой, но в то же время нарочито спокойной манерой держаться, стоял у стены, склонив голову набок и задумчиво вслушиваясь в оживленную беседу своих новых знакомых — Гона и Киллуа, с которыми он уже успел сойтись. Казалось, его совершенно не волновала общая атмосфера хаоса, пьяных разговоров и праздного веселья, он будто существовал в каком-то своём собственном мире, в который Куроро вдруг ощутил странное желание проникнуть. Ему уже порядком наскучило лениво наблюдать издалека, и, подгоняемый чужим примером, а точнее, нелепыми, но почему-то впечатавшимися в память заигрываниями Хисоки, который настойчиво мучил этим Иллуми, он решил, что в этом нет ничего сложного, ведь хуже не будет. Как же он ошибался. — У тебя красивые глаза, — он приблизился, не оставляя Курапике шанса сделать вид, что тот не заметил его. Блондин тогда медленно перевел взгляд, сначала просто окинув его быстрым, оценивающим взглядом, но затем, видимо, уловив в этом какой-то подвох, чуть сузил глаза. Куроро этого было мало. Он ощущал азарт, пьянящий, неуместный, детский — такой, который требовал подлить масла в огонь, и он без малейшего сомнения это сделал. — Чем еще порадуешь? — с полуулыбкой продолжил он, понизив голос до предельно расслабленного, чуть насмешливого. — Отсутствием рвотного рефлекса? Гон чуть не поперхнулся своим напитком, Киллуа, широко распахнув глаза, судорожно выдал что-то вроде: — Ты чё, охренел? А Курапика...молчал. В воздухе повисла настолько напряженная, густая тишина, что даже громкая музыка показалась недостаточно выразительной, чтобы её заглушить. И после, что-то холодное и мокрое оседает на коже, впитывается в ткань, растекаясь ледяными струйками по вороту рубашки. Курапика, держа в руке теперь уже пустой стакан, смотрит на наглеца так, будто надеется, что одного этого достаточно, чтобы стереть его с лица земли. — Ты... — Куроро моргает, осознавая, что алкогольный туман в голове рассеялся быстрее, чем он мог предположить. — Ты — отвратительный, — чеканит Курута, разворачивается и уходит, даже не оборачиваясь. Гон и Киллуа застывают в замешательстве, а Гон, медленно отводя взгляд, тихо произносит: — Ну... Ты, наверное, хотел сказать что-то другое, да? — Определённо, — соглашается Золдик младший. Но Куроро уже не слышит их. Потому что ему впервые за долгое время становится по-настоящему интересно. Он уже и не помнит, что именно сподвигло на этот отчаянный, безрассудный шаг, какой именно демон толкнул его тогда вперед, заставил выдать столь нелепый, катастрофический по своей сути подкат, который даже спустя год вызывает в нем смутное чувство досады, смешанное с неизбежным смирением. Возможно, это было стечением обстоятельств — тот едва уловимый момент, когда алкогольное опьянение, подогретое атмосферой шумной вечеринки, пересеклось с его врождённой тягой к провокациям, к желанию испытать чужие границы на прочность, проверить, насколько крепок лёд под ногами. Но когда Люцифер, только успев полноценно осознать собственную ошибку, замечает в нескольких метрах от себя знакомую фигуру Хисоки, который, ссутулившись, буквально трясется от беззвучного смеха, а рядом с ним Иллуми закатывает глаза с такой силой, будто надеется, что следующее его моргание отправит его в другой, менее неловкий мир. Куроро тяжело выдыхает, проникаясь осознанием, что этот момент, безвозвратно запечатленный в памяти свидетелей, будет всплывать в разговорах ещё долгие годы. Но самое ужасное даже не это. Самое ужасное — это сам Курапика. Его ярко-алые, полыхающие гневом глаза, пронзительный, полный ледяного презрения взгляд, его способность произнести всего одно слово и при этом заставить тебя усомниться в собственном интеллекте, ценности и даже существовании. С этого момента всё меняется. С этого момента в их жизнях появляется нечто, что невозможно назвать просто антипатией, просто враждебностью, просто несходством характеров. Они оба — блестящие студенты, те, чьи фамилии преподаватели склоняют в пример, те, чья харизма и врождённая способность завоевывать симпатию окружающих делают их естественными лидерами в любой ситуации. Они привыкли побеждать, привыкли быть первыми, привыкли видеть восхищенные взгляды в свою сторону, но с этой первой вечеринки между ними возникает невидимое поле напряжения, столь плотное, что стоит им оказаться в одном пространстве — аудитории, библиотеке, коридоре общежития — как воздух наполняется ожиданием столкновения. И они действительно сталкиваются. Каждый день, словно по расписанию, находя друг в друге очередную причину для спора, для взгляда с вызовом, для ухмылки, в которой сквозит явная насмешка, для едкого комментария, маскирующего под собой что-то большее, для соперничества, смысл которого уже давно затерялся, но по какой-то причине ни один из них не готов сделать шаг назад. И таких моментов, на самом деле, немало, если придаваться воспоминаниям. Автобус уже почти час рассекает по трассе, пока студенты, утомлённые ранним подъёмом, сонно переговариваются между собой или дремлют, покачиваясь в такт движению. Кто-то уткнулся в наушники, кто-то безнадежно пытается разобрать лекционный материал, но среди этой умиротворенной атмосферы всегда есть два человека, которым суждено нарушить тишину. — Ты собираешься двигать сиденье ещё дальше назад, или уже хватит? — раздается недовольный голос Курапики. Куроро, с удобством раскинувшийся в своем кресле, поднимает на него взгляд, чуть поворачиваясь на бок. — Ты разве не замечаешь, что автобус не бесконечно длинный? — Курапика чуть привстает и упирается ладонями в спинку кресла Куроро. — О, прости, — совершенно невинно тянет Люцифер, однако даже не делает попытки вернуть кресло в нормальное положение. — Я не знал, что ты настолько низкий, что любое изменение пространства мешает тебе существовать. Курапика сжимает зубы. — Я нормального роста, это ты захватил слишком много места. — Захватил? Это мой законный комфорт, а не военный переворот, неужели ты собираешься бороться за демократию в пространстве между сиденьями? Блондин с раздражением глубоко вдыхает, но прежде чем он успевает что-то сказать, раздаётся лёгкий смешок со стороны Хисоки. — Ах, Куроро, ты просто создан, чтобы доводить бедного Курапику до бешенства. — Ему только повод дай, и он тут же им воспользуется, — парирует Курапика, злобно сверкая глазами. Куроро, улыбнувшись, наконец, чуть передвигает кресло вперёд, но делает это так неторопливо, что Курапика уже понимает — это исключительно ради того, чтобы ещё немного его подразнить. — Вот так? Или мне ещё на пару сантиметров подвинуться? Ты ведь любишь всё измерять, не так ли? — Знаешь, если ты не заткнешься, я тебя измерю — в синяках, — бросает Курапика, снова усаживаясь в кресло, но с совершенно отчетливым намерением запомнить эту поездку надолго. Или, например, случай в торговом центре. Толпа шумит, свет витрин заливает холл яркими огнями, студенты, рассыпавшиеся по магазину, кто-то рассматривает книги, кто-то зависает у стендов с техникой, но в центре этой кипящей жизни есть двое, кто всегда сталкивается там, где их встреча наиболее нежелательна. Курапика как раз протягивает карту кассиру, когда чувствует, что кто-то подходит сзади. — Опять тратишь стипендию на что-то бесполезное? Курута медленно поворачивает голову и замечает самодовольное лицо Куроро, который с интересом смотрит на его покупку — толстый сборник книг по криминалистике. — В отличие от некоторых, я трачу её на полезные вещи, а не на бессмысленные предметы роскоши, — отвечает Курапика, убирая карту обратно в бумажник. Куроро приподнимает бровь. — Ты намекаешь, что мой вкус безупречен, а твой практичен? — Я намекаю, что ты мог бы вложить деньги в свой мозг, но, кажется, ты предпочитаешь просто блистать пустой харизмой. — И всё же, ты снова тратишь своё время на меня, вместо того чтобы просто уйти. Курапика раздраженно поворачивается, забирая пакет с книгой, но Куроро даже не думает отходить в сторону. — А ты чем вообще здесь занимаешься? — Выбираю подарок, — спокойно отвечает брюнет. — Подарок? Кому? Люцифер чуть склоняет голову, позволяя тени от ламп сыграть на его лице, а затем произносит с таким нарочитым любопытством: — А ты бы хотел узнать? Курапика показательно закатывает глаза, делает шаг в сторону, но Куроро вдруг ловит его за край рукава. — Курапика. Тот напряженно замолкает, но через секунду всё же встречается с ним взглядом. — Что? — Ревнуешь? — Ты идиот. Курапика рывком выдергивает рукав из его пальцев и, не оборачиваясь, шагает к выходу, а Куроро, чуть склонив голову, всё так же самодовольно улыбается ему вслед. Вспоминая все их бесконечные перепалки, язвительные подколки, холодные взгляды, наполненные плохо скрываемым презрением, Куроро ловит себя на мысли, что, по сути, никогда по-настоящему не ненавидел Курапику. Его раздражало многое: чужая заносчивость, это въедливое стремление к порядку, превращённое в навязчивую педантичность, невыносимая дотошность, граничащая с маниакальностью, этот холодный, откровенно недовольный взгляд, которым Курапика каждый раз встречал его, словно одним своим существованием Куроро перечеркивает весь смысл его жизни. И всё же, больше всего злило даже не это. И то, что кто-то, возможно, ещё мог удостоиться этого тяжелого, полного внутреннего осуждения взгляда, что кто-то ещё мог вызвать у Курапики такую же ярость, какую он испытывал к Куроро. Это было невыносимо. И пусть он мог бесконечно убеждать себя, что их мелочные стычки — это лишь развлечение, что их вечное соревнование друг с другом — лишь игра, что ему совершенно безразлично, как на самом деле относится к нему этот заносчивый блондин, но Куроро не был бы самим собой, если бы не осознавал всю правду. Но его всё также раздражает многое. А Больше всего то, что Курапика закатывал глаза — не на нём. Не на нём. Да, Куроро никогда не спал с теми, кто к нему не испытывал симпатии. Но Курапика, чёрт его подери (не дери, уже есть кому), был исключением. Из вязкой, затягивающей, будто тягучий сироп, пучины собственных размышлений, отливающих чем-то неопределенно приятным и почти раздражающим, Куроро выдергивает внезапный щелчок пальцев, звучащий прямо перед его лицом. Он моргает, возвращаясь в реальность, и сталкивается с насмешливым взглядом Хисоки, который, судя по всему, искренне развлекается его отрешенным видом. Чуть поодаль, сложив руки на груди и перенеся вес на одну ногу, словно его всё происходящее и вовсе не касается, стоит Иллуми и заявляет: — Мы с Хисокой идём к себе. Голос его звучит ровно, лишенный интонаций, как будто данное заявление — простая формальность, не требующая от собеседника ни ответа, ни даже какого-либо признака заинтересованности. Куроро, ещё не до конца освободившийся от оцепенения мыслей, лишь слегка моргает и кивает машинально, словно еще не до конца понимает, что с ним говорят, и, развернувшись, направляется в сторону своей комнаты. Но не проходит и нескольких шагов, как его внимание привлекает негромкий, но наполненный волнением голос Киллуа, доносящийся со стороны входа. — Ну я же говорю, это странно, — чуть раздраженно бросает он, не то убеждая собеседника, не то самого себя, выражая недовольство скорее интонацией, чем словами. — Он всегда отвечает, а тут уже несколько часов тишина. — Да перестань, — с привычной лёгкостью отмахивается Гон, не придавая происходящему особого значения. — Ведёшь себя как Леорио. Может Курапика учится, мало ли? Но стоило ему заметить Куроро, как всё внимание тут же переключается, а на лице появляется та самая открытая, искренне-дружелюбная улыбка, которой он светился всегда. — О, Куроро! Привет! Он вскидывает руку в приветственном жесте, но только успевает это сделать, как Киллуа ловко перехватывает его пальцы, легко переплетаясь с ними, будто это не имеет ровным счётом никакого значения. И хотя Гон на это лишь чуть шире улыбается, в его взгляде проскальзывает что-то мягкое, почти трепетное, и Куроро — против воли, совершенно неожиданно для самого себя — ощущает в груди слабый толчок раздражения. Ревность Киллуа беспочвенная абсолютно, он бы никогда не допустил и мысли лишней в сторону Фрикса. Люцифер лишь коротко кивает, отстраненно, почти равнодушно, не удостаивая их ни словом, ни задержавшимся взглядом, и проходит мимо, оставляя позади приглушенный смех, трудноуловимые перешептывания и всю эту беззаботную атмосферу, от которой почему-то становится неуютно. Он шагал по лестничному пролету, неспешно, как бы не желая спешить в свою комнату, позволяя себе раствориться в приглушенном шуме общежития, где за тонкими стенами смешивались чьи-то голоса, звонкий смех, отдалённые шаги и редкие, лениво хлопающие двери. В голове витали обрывки мыслей, беспорядочно сменяющих друг друга, пока среди них не всплыло сказанное Гоном и Киллуа — что Курапика не отвечает на звонки, что это странно, хотя, в сущности, ничего странного в этом не было: он и сам не горел желанием разговаривать с кем-то, когда поглощен чем-то. Чем же мог быть поглощен Курута… Или кем? Куроро хмыкнул, мысленно отметив, что ему вообще-то неинтересно, где там и в каком состоянии Курапика, но стоило воспоминанию о недавней встрече, о том болезненном ударе, который, будь он чуть слабее, наверняка свалил бы его с ног, вспыхнуть в памяти, как он неожиданно для самого себя замедлил шаг, будто бы тело само сделало этот выбор ещё до того, как разум успел это осознать. Это было нелепо. Чужие проблемы его не касались, особенно если речь шла о Курапике, который наверняка бы предпочёл сдохнуть, чем признать, что его вообще что-то беспокоит. Но, несмотря на это, он вдруг остановился на третьем этаже, возле двери, за которой жил его извечный раздражитель, едва ли понимая, зачем вообще пришёл. Убедиться, что тот живой? Посмотреть, не сбежал ли он в панике после их разговора? Или, быть может, просто ещё раз увидеть это злое, раздражённое выражение лица, которое ему почему-то никогда не надоедало? Люцифер успевает только протянуть руку, чтобы постучать, как вдруг, прежде чем костяшки пальцев коснулись поверхности, его слух улавливает нечто, заставляющее его замереть. Сквозь тонкую дверь доносится глухой, протяжный, прерывистый звук, наполненный чем-то едва сдерживаемым, влажным, обволакивающим воздух чем-то, от чего его ладонь сама собой сжимается в кулак. Это не просто звук — это раскатистые стоны, непрекращающиеся, срывающиеся резкими вздохами, и — о, чёрт — среди них он явственно различает своё имя, выдохнутое низко, протяжно, слишком сладко, чтобы его можно было спутать с чем-то иным. Куроро стоит, будто его пригвоздило к месту, непонимающе уставившись на дверь, и внезапно осознаёт, что дыхание у него тоже сбилось, а в груди расползается тягучее, липкое тепло, которое он совершенно не хочет испытывать. Не давая себе времени ни на что, он резко разворачивается, стремительно идёт прочь, даже не оглядываясь, даже не позволяя себе осмыслить то, что только что услышал. Он же не хочет это осмысливать… Да?

***

      Утро, как и всегда, начиналось для Куроро с привычного, почти ритуального набора действий: размеренно чеканя шаги по выстланным светлым кафелем коридорам университета, он неспешно пробирался сквозь поток студентов. Где-то в стороне он улавливал отдельные обрывки чужих разговоров, скользя безразличным взглядом по знакомым и незнакомым лицам, мысленно вычеркивая из списка возможных собеседников каждого, кто осмеливался задержать на нём взгляд дольше положенного. Лишь достигнув аудитории и переступив порог, он, наконец, позволил себе короткий выдох, привычным движением откинув сумку на край стола и машинально переведя взгляд к тому, кого, как бы он ни пытался убедить себя в обратном, разглядывал уже не первую секунду. Курапика сидел на своем обычном месте — спина прямая, взгляд сосредоточенный, пальцы аккуратно, будто с филигранной точностью, выводили в тетради очередные записи, отражая каждое слово преподавателя четкими, уверенными линиями. Чужой профиль, слишком резкий, слишком правильный, каким-то образом раздражающе совершенный, казался выточенным из холодного камня, а лёгкая тень между бровей, говорившая о том, что он вновь чем-то недоволен, только усугубляла общее впечатление. Куроро не мог не следить за ним — взгляд возвращался к этой фигуре снова и снова, хотя сам он упорно старался убедить себя в том, что просто скучает, что просто наблюдает за предметом своей постоянной раздраженности, что всё это — не более чем очередной повод для насмешки над человеком, с которым у него издавна сложились отношения, балансирующие на грани вражды и чего-то ещё, упрямо тлеющего где-то на задворках сознания. — Ты, я смотрю, сегодня особенно погружен в свои мысли, — раздался рядом низкий, чуть насмешливый голос, и Люциферу даже не пришлось оборачиваться, чтобы понять, что Хисока явно смакует этот момент, прекрасно осознавая, что именно занимает его голову. Не удостоив его ни малейшей реакции, Куроро молча перевел взгляд на лектора, намереваясь сосредоточиться на словах преподавателя, но даже это не спасло его от вмешательства еще одного человека, который, кажется, с самого начала этой истории наблюдал за ним пристальнее, чем сам Куроро того бы хотел. — Это так очевидно, — негромко добавил Иллуми, чуть склонив голову набок, и от его голоса веяло таким же равнодушием, как всегда, но в этом равнодушии читалась излишняя внимательность, от которой Люцифер внутренне поморщился. Прекрасно. Теперь и он заметил. Как бы там ни было, даже раздражение не смогло перекрыть того странного ощущения, которое накрыло Куроро, когда после пары преподаватель, небрежно пролистав журнал, с легкостью произнес то, что еще больше усугубило и без того сложное утро: — Учитывая, что у нас проблемы с обслуживающим персоналом, трое студентов с наивысшей успеваемостью сегодня после занятий останутся, чтобы помочь с очисткой бассейна. Это займёт немного времени и, естественно, никак не скажется на текущих оценках. Куроро даже не пришлось смотреть в сторону Курапики, чтобы понять: конечно же, тот оказался в этом списке. Конечно же, их судьбы вновь нелепым образом переплетаются, не оставляя ни малейшей возможности избежать очередной стычки. Он глубоко вдохнул, чуть сдвигая брови, и мысленно отметил, что день обещает быть долгим. Преподаватель лениво пролистывает журнал, не торопясь, словно растягивая этот момент исключительно для того, чтобы лишний раз продемонстрировать свою власть над студенческой массой, а затем, наконец, останавливается, слегка приподнимая брови, будто и сам только что понял, какое наказание собирается выдать. Он откашливается и, небрежно постукивая кончиком ручки по странице, с каким-то почти скучающим безразличием произносит: — Люцифер, Курута, Портор. Чисткой займетесь вы и еще некоторые студенты, но не из этой уже группы. Эти слова повисают в воздухе, подобно камню, брошенному в гладь воды, и, начинают расходиться кругами в сознании присутствующих. Куроро даже не сразу осознаёт, что только что услышал, но уже краем уха улавливает тихий, сдавленный смешок, прозвучавший с характерной игривой хрипотцой, и понимает, что даже если он проигнорирует всё остальное, этот звук невозможно будет стереть из памяти. — О-о, а вот это уже интересно, — мурлычет Хисока, чуть подаваясь вперёд, будто от одного только предвкушения готов сорваться с места и устроить шоу. — Куроро, милый, я бы даже согласился поменяться с тобой местами, если бы знал, что мне выпадет такая роскошь — провести пару часов в обществе твоего ненаглядного Курапики. Он многозначительно дергает подбородком в сторону блондина, в глазах пляшут насмешливые искры, и Люцифер уже знает, что лучше бы ему не отвечать, потому что любое слово, любое проявление эмоций будет воспринято как повод продолжать эту дурацкую игру. Но, конечно же, Хисока не был бы Хисокой, если бы остановился. — Хотя нет, ты же у нас настоящий альтруист, не правда ли? — продолжает он, запрокидывая голову и драматично прикладывая ладонь к груди, словно изображая мученика. — Возьмёшь на себя такую тяжелую ношу, не сломаешься под ее весом? Куроро молча закатывает глаза, скрещивает руки на груди и медленно переводит взгляд на Иллуми, который наблюдает за происходящим, а в его чуть приподнятых бровях читается даже развлечение. — Ты хоть скажи что-нибудь своему парню, — негромко бросает Куроро, слегка щурясь. — А зачем? — спокойно отвечает Иллуми. — Всё, что он говорит, правда. Люцифер тяжело выдыхает, словно собирает последние крохи терпения, и, не удостаивая их больше ни словом, ни взглядом, поднимается с места, ощущая, как внутреннее раздражение нарастает с каждым шагом. Курапика, до этого момента молчавший и сохранявший хладнокровие, тоже медленно встаёт, игнорируя происходящее так же тщательно, как Куроро старается игнорировать его. Фейтан, третий "счастливчик", которому тоже досталась сомнительная честь участвовать в этом мероприятии, лишь цокает языком и небрежно засовывает руки в карманы, давая понять, что ему абсолютно наплевать, кто и что тут друг о друге думает. Вчетвером они выходят из аудитории, оставляя за спиной шепчущихся студентов, витающее в воздухе ехидство и ощущение того, что этот день определенно будет не из приятных. Дойдя до нужного кабинета, они получают от преподавателя короткий, предельно лаконичный инструктаж, забирают необходимые принадлежности и, переглянувшись без особого энтузиазма, направляются в сторону раздевалки. Люцифер шагает последним, он почему-то зацикливается на чужой напряженной спине, на том, как Курапика идёт перед ним, практически не сутулясь, будто намеренно пытается создать между ними дистанцию, и эта мысль почему-то раздражает его еще больше. Когда он толкает дверь раздевалки, внутри уже оказываются двое — Фейтан, который явно не горит желанием начинать разговор, и Курапика, занятый расстегиванием пуговиц своей рубашки. И вот тут что-то в Куроро словно переключается. Он стоит в дверном проеме, машинально сжимая пальцы на ручке, а взгляд, совершенно независимо от его воли, скользит по чужой фигуре — отмечает напряженные плечи, грациозный изгиб шеи, слишком стройный стан, который отчего-то кажется неправильным, почти вызывающим. Ему не нравится то, что он видит, но ещё больше ему не нравится, что он не может перестать это видеть. Курута не поднимает глаз, ведёт себя так, будто Куроро вообще не существует, и, что самое худшее, того это вполне устраивает. — Надеюсь, ты не боишься воды, Курапика, — бросает Люцифер, с каким-то непонятным азартом наблюдая, как напрягаются чужие плечи. — Надеюсь, ты не боишься меня утопить, — парирует тот, даже не взглянув в его сторону. Фейтан фыркает, наконец удостаивая их обоих коротким, но полным сарказма взглядом. — Вы двое можете просто раз и навсегда признать, что мечтаете друг друга трахнуть, и перестать устраивать эти цирковые номера? Блондин резко поворачивает голову, вскидывая брови, а Куроро делает вид, что его это нисколько не задело, хотя на самом деле ему отчаянно хочется придушить Фейтана прямо здесь и сейчас. Возможно, не только Фейтана. — В твоих фантазиях, — холодно отзывается Курапика, одергивая рубашку и бросая её на лавку. — О, даже не сомневайся, — усмехается Фейтан, проходя мимо них. — Я давно понял, что в своих фантазиях вы уже давно друг друга трахнули. Люцифер прикрывает глаза, делая глубокий вдох, прежде чем просто взять полотенце и направиться к бассейну. Сегодня определённо будет долгий день… Бассейн тянется перед ними не в лучшем виде, как и ожидалось: застоявшаяся вода переливается под ярким светом ламп, отражая тусклые блики на влажных плитках, и в этом удушливо-затхлом пространстве, где пахнет хлоркой и сыростью, их трое — трое студентов, которые, по несчастливой случайности, оказались выбраны для самой бессмысленной работы на свете. Куроро наблюдает за тем, как Курапика, сжимая в руках щетку, методично оттирает плитку, совершенно не обращая внимания на то, что, по сути, делает это с излишней старательностью, — он не просто чистит поверхность, он с таким отчаянным упорством тянет время, будто надеется, что если будет продолжать, то сможет избежать столкновения с неизбежным. И это неизбежное — вода. Она будто пугает его, блондин держится от неё подальше, с поразительным упорством избегая любой возможности коснуться её, и каждый раз, когда случайная капля попадает на его кожу, Куроро замечает, как тот на мгновение замирает, крепче сжимая пальцы на рукоятке щетки, прежде чем вновь сосредоточиться на работе. Зачем ему это? Чего он боится? Или просто брезгливый? Люцифер мог бы спросить. Он мог бы, но вместо этого он лишь молча наблюдает, позволяя себе насладиться этим моментом, этим коротким промежутком времени, в котором Курапика, обычно такой собранный, колкий, раздражающий своей педантичностью и непробиваемым высокомерием, кажется уязвимым. Чисто внешне это почти незаметно, но если смотреть внимательно, следить за каждым движением, за тем, как он чуть сжимает губы, как раз за разом тяжело выдыхает через нос, как бросает напряженные взгляды в сторону воды, будто рассчитывает расстояние — становится очевидно, что он не просто не хочет приближаться к ней. Он избегает её. Время тянется мучительно медленно. Куроро продолжает наблюдать и отмечать каждую мелочь — как подрагивают чужие мышцы под влажной тканью, как редкие капли, падая с потолка, скользят по его коже, как солнечный свет, пробиваясь через небольшие окна под потолком, освещает золотистые волосы, делая их ярче, подчеркивая тонкие черты лица, которые он, чёрт возьми, уже слишком хорошо знает. И в этот момент он чувствует на себе чужой взгляд и поднимает голову. Фейтан стоит в стороне, его руки спокойно сжимают щётку, но Куроро точно знает — это лишь прикрытие. В следующую секунду тот снова поднимает взгляд, встречаясь с ним глазами, и на его лице появляется что-то похожее на усмешку, короткую, плохо заметную, но совершенно ясно читаемую. Он видел, как Куроро смотрел. Он видел, почему он смотрел. И когда Фейтан медленно, почти лениво качает головой, не говоря ни слова, но выражая этим жестом больше, чем могли бы выразить десятки остроумных реплик, Куроро лишь подавляет в себе желание отвести взгляд. Потому что Фейтан видел. И, возможно, он был не единственным. Следующий час тянется мучительно медленно, окутанный тишиной, в которой даже всплески воды, капающие с краёв бассейна, и тихий скрип щеток по кафелю кажутся слишком громкими, неуместными, будто нарушающими равновесие, удерживающее их в этом странном состоянии между вынужденным безмолвием и глухо тлеющим раздражением. Фейтан, даже не скрывающий собственную скуку, в какой-то момент с шумом выпрямляется, хрустнув шеей, встряхивает руками, разминая затекшие мышцы, и, окинув взглядом уже практически завершенную работу, с привычной невозмутимостью бросает: — Всё, я закончил. Курапика, до того сосредоточенно работавший, тут же поднимает голову, хмуря брови. Щётка с глухим стуком падает на мокрый кафель, и в его голосе звучит откровенное негодование, когда он возмущенно произносит: — Ты даже не всю часть сделал! Портор все-таки переводит на него взгляд, задерживает его на несколько секунд, оценивающе прищуривается, будто размышляя, стоит ли вообще отвечать. И пожимает плечами, неторопливо поправляет манжеты рукавов и с лёгкой усмешкой бросает, не утруждая себя объяснениями: — Остальные группы давно справились, а мы тут торчим уже больше часа. Курута открывает рот, явно намереваясь возразить, но Фейтан не даёт ему такой возможности, не удостаивает его даже коротким прощальным взглядом, просто спокойно разворачивается и направляется к выходу, оставляя за собой лишь тихий звук капающей с инструментов воды да быстро удаляющиеся шаги, а в следующую секунду его фигура полностью скрывается за дверным проемом. Блондин раздраженно втягивает воздух, заставляя себя выдохнуть через стиснутые зубы, но, пробежавшись взглядом по почти завершенной работе, вынужден признать — тот, в сущности, прав. Осталось буквально несколько движений, пару раз пройтись по плитке, и тогда можно будет забыть об этом бессмысленно потраченном времени. С неохотным вздохом он нагибается, поднимает щётку, заново принимаясь за работу, но в тот же момент чувствует за спиной движение — не резкое, не угрожающее, но достаточно близкое, чтобы инстинктивно напрячься, а затем, с внутренним раздражением, осознать, кто именно стоит за его спиной. Куроро. Он передвигается слишком бесшумно, спокойно, почти бесцеремонно, не оставляя ни шанса подготовиться к его приближению, и в следующий миг Курапика уже ощущает его присутствие — не прикосновение, но предельно явное вторжение в его личное пространство, в котором тот определённо не должен находиться. — Отойди, — произносит он, не оборачиваясь, но голос его звучит резче, чем он планировал, наполненный раздраженной строгостью и предупредительными нотками, в которых легко читается скрытая угроза. Но Куроро не двигается с места. Вместо этого он всё так же молча, предельно невозмутимо наклоняется ближе, чтобы подхватить вторую щётку, помочь завершить последние штрихи, и Курута, не успевая осознать, насколько близко тот оказался, делает резкое, инстинктивное движение в сторону, чтобы увеличить расстояние между ними. И в ту же секунду чувствует, как мокрая плитка предательски скользит под ногами. Всё происходит слишком быстро — Курапика, уловив внезапную потерю равновесия, машинально двигается вперёд, возможно, чтобы схватить Куроро за руку или плечо, но его собственные ноги, не рассчитавшие траекторию движения, проскальзывают по влажному кафелю, и следующее мгновение оборачивается неминуемой катастрофой. Гравитация неумолимо делает свое дело: резкий толчок, смещение центра тяжести, неудачная попытка удержаться за что-то, что в конечном итоге лишь усиливает потерю контроля, и в следующую секунду они оба оказываются в свободном падении. Всё, что успевает понять Курапика прежде, чем их тела с громким всплеском врезаются в холодную, обжигающую своей ледяной свежестью воду, — это горячее дыхание Куроро где-то у самого уха, лёгкий, но непростительно настойчивый нажим его ладони на его запястье и то, что всё это, по трагичному совпадению, случается именно с ним. Куроро первым прорывается сквозь толщу воды, резко втягивая воздух в горящие от нехватки кислорода лёгкие, ощущая, как холодные капли скатываются по лицу, а мокрые пряди липнут к коже, стягивая лоб ледяными полосами. Мгновение — и его взгляд, затуманенный резким переходом от полумрака подводного пространства к яркому, режущему глаза свету, стремительно пробегает по поверхности бассейна, в надежде уловить знакомый силуэт. И лишь спустя пару секунд, отзывающихся где-то под рёбрами неприятным ощущением тревоги, он осознаёт, что Курапика так и не вынырнул. От этой мысли тело рефлекторно напрягается, мышцы наливаются электрическим напряжением, а сердце, казавшееся невозмутимым даже в самые стрессовые моменты их вечных стычек, сбивается с ритма, заставляя кровь пульсировать быстрее, сильнее, громче, как оглушительный набат в висках. Он даже не дает себе времени на раздумья — ныряет обратно, не заботясь о том, что лёгкие только-только успели наполниться воздухом, что вода вновь окутывает его холодной тяжестью, что сквозь подводный полумрак почти ничего не видно. Но вот он — светловолосый силуэт, напряженный, замерший на дне, с плотно зажмуренными глазами, словно бы даже не борющийся за глоток кислорода, а терпеливо выжидающий, когда всё это закончится, когда он либо наберет воздуха, либо перестанет его так отчаянно жаждать. Его руки дрожат, пальцы судорожно сжаты в кулаки, губы едва заметно приоткрыты, словно он уже смирился с тем, что воздуха не хватит, и Куроро — впервые в жизни — чувствует, как внутри него поднимается нечто, похожее на раздражение, досаду и ярость на этот безрассудный идиотизм. Он не раздумывает ни секунды. Одним мощным рывком он подныривает ближе, перехватывает чужое тело, почти грубо сжимая запястье, и резким движением притягивает к себе, загребая свободной рукой, отталкиваясь от дна и направляясь наверх, туда, где воздух, где свет, где этот чёртов Курапика сможет снова нормально дышать, даже если ему самому вдруг вздумается сделать иначе. Как только их головы прорываются сквозь плёнку воды, Люцифер первым глубоко вдыхает, быстро моргая, смахивая капли, попавшие в глаза, но почти сразу же его внимание захватывает отчаянный, хриплый вдох Курапики, судорожный, сбивчивый, болезненный, будто легкие отказываются подчиняться. Он резко вздрагивает в его руках, напрягается всем телом, разрывая расстояние между ними, и прежде чем Куроро успевает что-то осознать, тонкие, но сильные пальцы хватают его за плечи, впиваются в кожу, стискивая так, словно в этот момент он — единственная точка опоры во всём мире. Курапика дрожит неосознанно и инстинктивно. Куроро сильнее прижимает его к себе, ощущая, как напряжение чужого тела передаётся ему, как жар чужой кожи пробивается сквозь холод мокрой ткани, как тяжело вздымается и опускается грудная клетка Курапики, всё ещё не до конца оправившегося от стресса. И тогда Куроро делает то, что не должен был делать. Его рука сама собой скользит ниже, ладонь ложится на узкую, но крепкую талию, а пальцы, двигаясь медленно, почти машинально, сжимают её, словно проверяя, насколько этот человек в его руках реален. Второй рукой он проводит по напряженной спине — не торопясь, почти осторожно, без лишнего давления, даже не осознавая, что движет им в этот момент. Они замирают. Курапика всё ещё тяжело дышит, его руки всё ещё цепляются за чужие широкие плечи, ногти впиваются в его кожу, а Люцифер чувствует только жар этого близкого тела, тяжесть мгновения, прерывистые вдохи, которые почему-то звучат слишком громко в окружающей тишине. Куроро, не прилагая особых усилий, выносит их обоих из ледяной воды, крепко удерживая Курапику, который дрожит так, что Куроро ощущает каждую судорожную вибрацию его тела. Он чувствует, как холодные пальцы, что до этого почти болезненно впились в его плечи, медленно, но всё же разжимаются, будто блондин наконец осознает, что больше не тонет, что вода осталась позади, что можно дышать, но это понимание ещё не до конца овладело им, не отпустило хватку страха, что читался в расширенных, полных тревоги глазах. Нехотя, но всё же ослабляя хватку, Люцифер позволяет чужому телу соскользнуть с его плеч, и аккуратно укладывает Курапику на холодный кафельный пол, чувствуя, как на коже по-прежнему остаётся призрачное ощущение чужого прикосновения. Сам он садится рядом, откидывая назад мокрые пряди волос, наблюдая, как Курапика жадно глотает воздух, тяжело дыша, будто ещё не до конца верит в то, что может делать это свободно, без необходимости бороться за каждый вдох. И внезапно Курапика резко выдыхает, срывается на громкий, надрывный кашель, звучащий так, словно его легкие до сих пор наполнены водой, словно дыхание ему дается через силу, и Куроро, не раздумывая, протягивает руку, придерживая его за плечо, позволяя откашляться, чтобы окончательно избавиться от этого удушающего комка в горле. Курута с трудом успокаивается, наконец выравнивая дыхание, и, всё ещё не поднимая взгляда, тихо, почти неразличимо, бормочет: — …Спасибо. Но благодарность — это не то, что могло бы остаться без привычного для него резкого замечания, и уже в следующий момент Курапика, явно оправившись от потрясения, сдвигает брови, едва заметно щурясь, и тут же с раздраженной ноткой в голосе бросает: — Но какого чёрта ты вообще полез ко мне?! Куроро медленно переводит взгляд на его лицо, спокойно, почти задумчиво разглядывая, анализируя, как именно он собирается ответить. Курапика всё так же хмурится, ожидая ответа, и даже поддаётся вперёд, будто стараясь уловить в его глазах хотя бы намёк на объяснение, но Куроро не спешит. Чуть оттягивая момент, он лениво откидывает с лица прилипшие к коже мокрые пряди и говорит: — Я хотел просто тебя подразнить как обычно, но не ожидал, что всё обернётся именно так. Курапика мгновенно вскидывает голову, его взгляд становится колючим, полным негодования, будто он только что услышал что-то настолько абсурдное, что в это невозможно поверить и принять, но Куроро, не давая ему даже шанса открыть рот для возражения, спокойно добавляет: — Хотя, сперва планировал подкрасться и напугать, просто ты заметил первым. Курапика открывает рот, явно собираясь бросить язвительное возражение, но не произносит ни слова, словно вдруг теряет уверенность, за которую так отчаянно цеплялся. Это молчание затягивается, а затем Куроро невольно скользит взглядом вниз, и в тот момент его спокойное выражение лица на долю секунды дает сбой. …Красные кружевные трусики. Они проступают сквозь мокрую ткань шортов, очерченные так явно, что невозможно не заметить, невозможно не осознать. На Курапике. На нём. Люцифер просто смотрит, не двигаясь, не дыша, не позволяя себе даже моргнуть, словно боится, что, если он сделает хоть одно неверное движение, это окажется всего лишь иллюзией. Курапика моментально ловит этот пристальный, неотрывный взгляд, который, кажется, слишком долго задерживается на одном месте, и, следуя направлению чужих глаз, машинально опускает голову, чтобы понять, что же именно так привлекло чужое внимание. И понимает. Понимает слишком быстро, слишком резко, будто осознание бьёт молнией прямо в разум, вызывая почти физический откат, заставляя сердце пропустить удар, а затем начать биться в два раза быстрее. Он их видит. Боже. Жар стремительно взмывает вверх, заливая лицо ярким румянцем, таким внезапным и сильным, что Курута чувствует, как вспыхивают даже уши, а холодная, мокрая ткань одежды только сильнее подчеркивает это жгучее, палящее смущение, которое разливается по телу. В панике он резко вскакивает на ноги, будто надеясь, что движение поможет хоть как-то исправить ситуацию, но от этого становится только хуже: мокрые шорты облепляют бедра, подчеркивая всё, что должно было оставаться скрытым, а ещё и эта проклятая прозрачность, которая предательски выдала его с потрохами. Курапика судорожно пытается сказать хоть что-то, подобрать слова, вывернуться, отшутиться, что угодно, но в голове — пустота, а язык будто прилип к нёбу, мешая ему выдать даже простейшую, колкую реплику, которой он обычно отбивался от неприятных ситуаций. Он захлёбывается в этом смущении, в этом ощущении, что оказался слишком уязвимым, слишком открытым перед человеком, которому он меньше всего хотел бы показывать себя с такой стороны. Но Куроро даже не смущен. Совершенно. Он лишь спокойно поднимает взгляд к его лицу, не сводя с него глаз, и, вместо очевидной шутки или саркастичного комментария, который можно было бы ожидать от него, вместо насмешки или чего-то подобного, внезапно задаёт совершенно неожиданный, сбивающий с толку вопрос: — Почему ты так испугался воды? В его голосе нет насмешки, нет даже толики ехидства, только искренний интерес, будто он действительно пытался понять, что именно так выбило Курапику из равновесия. И вот это — это даже хуже, чем если бы он решил поддеть его из-за белья, потому что его нисколько не волнует сам факт, что его одногруппник стоит перед ним в женском нижнем белье. Куроро просто сознательно игнорирует этот аспект и акцентирует внимание на чём-то более глубинном, что Курута даже не ожидал обсуждать. Он открывает рот, готовый резко огрызнуться, выдать что-то резкое, отрезающее, поставить Куроро на место, сказать: «А тебе-то какое дело?», но слова вдруг застывают на кончике языка, не желая срываться с губ, и, неожиданно даже для самого себя, он совершенно другим тоном, — глухим, приглушённым, почти неосознанным, произносит: — В детстве я чуть не утонул в бассейне. Меня спасли, но страх все еще остался. И тут же кусает губу, осознавая, что это вырвалось само по себе, без разрешения, без тщательного обдумывания, без привычного барьера, который он всегда держал между собой и другими. Но Люцифер лишь молчит. Просто молчит, ни капли не изменившись в лице, не выдавая ни удивления, ни жалости, ни чего-то, что могло бы заставить Курапику пожалеть о сказанном. Он просто без лишних слов или каких-либо комментариев, спокойно стягивает с себя мокрую футболку, позволяя ей тяжело повиснуть в руке. И, даже не глядя, небрежно встряхивает её, а затем одним плавным движением обвязывает эту бесформенную, безмерно растянутую ткань вокруг бедер Курапики. Так просто. Так естественно. Как будто это не стоит вообще никакого внимания, как будто в этом нет никакой подоплеки, как будто он делает это исключительно потому, что это необходимо. И даже не подкалывает. Вообще. Не произносит ни единого слова, не улыбается своим фирменным, лукавым, якобы всезнающим взглядом, не делает ничего, что можно было бы интерпретировать как намерение задеть или поддеть. Так просто защищает его границы. И от этого Курапике становится ещё тяжелее дышать. Куроро удивлён самому себе. Он искренне удивлён этой странной, чуждой ему перемене в собственных мыслях, в действиях, в ощущениях, которые раньше никогда не возникали, да и не должны были возникнуть в принципе. Он не знает, чем именно вызван этот неожиданный порыв заботы, почему он вообще сделал то, что сделал, почему его первым и единственным “инстинктом” стало закрыть Курапику от возможных взглядов других людей, даже не оставив себе пространства для колкости, для насмешки, для привычной игры, в которую он так любил вовлекать окружающих. Но когда Люцифер представляет, что кто-то другой, кроме него, мог бы увидеть то, что увидел он, осознать то, что осознал он, впитать в себя этот момент, который принадлежал исключительно ему, в груди поднимается глухая, непонятная злость, обжигающая и неприятная, от которой Куроро готов разорваться. Он дышит глубже, подавляя её. — Ты в порядке? — неожиданно даже для себя спрашивает он, и Курапика коротко кивает, не глядя на него. — Могу идти, — добавляет он тихо, всё ещё слегка дрожа от холода. — Тогда пошли, — негромко отвечает Люцифер и первым направляется в сторону раздевалки, даже не оглядываясь, потому что знает, что Курапика последует за ним. Они идут молча, тишина между ними странно натянутая, но не неловкая. И только в раздевалке Куроро замечает, что Курапика, уже стоя у своего шкафчика, мнётся, будто что-то мешает ему двигаться дальше. Куроро прищуривается, наблюдая за этим секундным замешательством, а потом, ловя чужой многозначительный взгляд, устремленный прямо на него, понимает, что Курапика смотрит на него совсем не так, как обычно. Что-то в этом взгляде вызывает у него приятное и тяжелое ощущение, прочно оседающее в груди. А потом Куроро ухмыляется, — не может не ухмыльнуться. Он тянется к шкафчику, достает сухую одежду, небрежно встряхивает ее и начинает натягивать прямо на влажное тело, совершенно не заботясь о том, что ткань неприятно липнет к коже. Он двигается медленно и плавно нарочито, — даёт Курапике время, чтобы тот мог наблюдать за каждым его движением. И тот действительно наблюдает, задерживается взглядом дольше, чем должен бы, а потом вдруг нарушает тишину, неожиданно спрашивая: — Почему бы тебе не сходить в душ? Ты так просто натянул чистую одежду на себя. — Душевая всего одна. Лучше ты туда иди. И, сказав это, Люцифер едва удерживается от того, чтобы не прикусить губу, потому что мысли, которые заполняют его голову в этот момент, грешны, опасны, захватывающе мучительны. Он думает о том, как выглядел бы Курапика, прижатый к холодной кафельной стене, как бы он дернулся, ощутив эту ледяную поверхность спиной, как бы покраснел ещё сильнее, чем минуту назад, когда понял, что Куроро видит его нижнее бельё. Как эти красные кружевные трусики выглядели бы в его руках, если бы он потянул за тонкие лямки, снимая их так медленно, так мучительно-дразняще… Губы Куроро растягиваются в напряженную улыбку, но он быстро подавляет ее, делает вид, что его не одолевают подобные мысли, делает вид, что ему плевать. Просто кивает Курапике и первым покидает раздевалку.

***

      Вода тяжёлыми, обжигающе горячими струями стекает по коже, растворяя в себе усталость, но, как назло, не смывая из сознания ощущения, которые въелись под самую кожу, поселились где-то между дыханием и пульсом, заполняя всё его существо тягучей, мучительно-захватывающей одержимостью. Куроро закрывает глаза, позволяя каплям стекать по лицу, но вместо того, чтобы раствориться в этом тепле, погрузиться в пустоту, он вновь и вновь прокручивает в голове этот момент — чужую дрожь, горячее дыхание, прерывистое, словно в нём смешались испуг, удивление и что-то ещё, неосознанное, скрытое даже от самого Курапики. Как легко тот оказался в его руках, как отчаянно хватался за него, вцепившись тонкими пальцами в плечи, будто только Куроро мог удержать его от падения, будто только его прикосновение могло стать спасением, и от этой мысли внутри вспыхивает что-то, от чего Люциферу становится не по себе. Проклятье. Он с усилием сжимает пальцы, упираясь ладонями в гладкую стену душевой, наклоняет голову, позволяя воде хлестать ему на затылок, стекая по позвоночнику, но даже это не помогает изгнать из памяти ощущение чужого тела, прижатого к нему в воде. Как бы он хотел просто лечь спать, провалиться в сон и забыть обо всём. Но чем дольше он стоит здесь, тяжело дыша в горячем влажном воздухе, тем прочнее становится осознание, что забыть не получится. Что-то в нём внутри, какое-то болезненно-навязчивое, разрастается, крепнет, сцепившееся в узел, будто пойманная в ловушку мысль, от которой невозможно избавиться. Куроро даже вспоминает слова Фейтана — звучащие насмешливо, но суть которых пугающе верна. Ведь он действительно хочет Курапику. Хочет до судорог в пальцах, до скрежета зубов, до сладкого головокружения и глухого, почти болезненного спазма в груди. Хочет настолько, что стоит ему закрыть глаза — и перед ним всплывают красные кружева, плотно облегающие тонкие бедра, полупрозрачная ткань, прилипшая к коже, и его же собственная футболка, что он обернул вокруг талии Курапики в жалкой, смешной попытке защитить того от чужих взглядов, но, может быть, в первую очередь — от своего собственного. Чёрт возьми. Куроро с шумом вздыхает, резко поворачивает кран, и обрывая поток воды, словно надеясь, что холодный воздух сможет остудить то, что теперь неотступно пульсирует в груди. Он быстро обматывается полотенцем, вытирается, натягивает одежду на влажную кожу и, не позволяя себе думать больше ни о чём, выходит из душевой, направляясь к кровати, с какой-то обречённой, почти безнадёжной уверенностью зная, что сон пройдёт в томительном, наполненном чужими образами забытьи. И Куроро, на самом деле, уже почти даже проваливается в сон — крепкий и обволакивающий, подобно густому туману, когда резкий, пронзительный звонок телефона заставляет его дернуться, разрезая вязкую дремоту холодной полосой раздражения. Он машинально тянется рукой к тумбочке, даже не открывая глаз, нащупывает устройство и, сощурившись, бросает короткий взгляд на экран, уверенный, что там будет высвечиваться имя одного единственного человека — Хисоки. И уже собирается сбросить вызов, но что-то в этом моменте заставляет его замереть, сосредоточив внимание на цифрах, сложившихся в до странного знакомую комбинацию. В ту, что он, как оказывается, знал наизусть, хоть никогда и не записывал. Номер Курапики. Хмурясь, Люцифер подносит телефон к уху, готовый было бросить что-то саркастическое, но в следующую секунду его будто обдает кипятком — на том конце провода слышны не злые, не раздраженные интонации, к которым он привык, а нечто совершенно иное. Он слышит глухие, срывающиеся стоны, в которых читается неприкрытая мольба. — Куроро… — его имя, сорвавшееся с чужих губ с прерывистым выдохом, заставляет сердце пропустить удар, а дыхание невольно сбиться, — А ты... хочешь ко мне? Я хочу показать тебе…кое-что. И не договаривает что именно, а тот и не думает спрашивать. Секунда, две, три — Люцифер не дышит, застывает, будто кто-то одним движением выключил его способность реагировать. Наверное, он спит. Да, скорее всего, просто спит. Это же не может быть реальным. Но Курапика стонет теперь громче, и Куроро готов поклясться, что если бы он находился рядом, то увидел бы, как тот судорожно запрокидывает голову, сжав бледные губы, как его пальцы с силой вцепляются в ткань простыни, как его бедра невольно дрожат… Блять. Челюсть непроизвольно напрягается, пальцы крепче сжимают телефон, а в груди болезненно сжимается от осознания того, как беззащитно и отчаянно звучит голос Курапики. — Скоро буду. Он сбрасывает вызов, не позволяя себе ни секунды на размышления, вскакивает с кровати, совершенно не заботясь о том, что на нём только домашняя одежда. Каждый шаг — это новая вспышка образов, мелькающих в голове, каждое движение — это ещё одно напоминание о том, что произошло у бассейна. Если это сон — то, чёрт возьми, Куроро вообще не хочет просыпаться. Он даже готов разбить ебало тому, кто посмеет его разбудить. Он движется быстро, даже целеустремленно, пропуская все ненужные детали в виде людей, которых он сбивает или собственных рефератов, что теперь остались на полу. Его шаги четкие, размеренные, но поспешность в движениях выдает скрытое нетерпение, о котором он сам предпочел бы не задумываться. Куроро спускается по лестницам, перепрыгивая через две ступени сразу, не позволяя себе остановиться хоть на секунду. Ему не совсем свойственно торопиться, он привык к размерности, к контролю над ситуацией, к способности манипулировать обстоятельствами так, как ему удобно. Но сейчас всё иначе. Сейчас он торопится — к тому, что требует его безотлагательного и непременного присутствия, к тому, что вырывает его из состояния спокойствия, к тому, что буквально зовёт его, ломаясь в телефонной трубке на дрожащих вздохах и сиплых словах. Он не останавливается перед дверью, не дает себе времени на раздумья. Люцифер не мнется, не колеблется, не дает разуму шанса задать вопросы, — просто толкает дверь и входит внутрь, как к себе домой. Воздух здесь пропитан чем-то сладким, напоминающим медленно растекающееся в ладонях тепло — ощущение, которое он не сразу может объяснить. Возможно, оно исходит от самого Курапики, от тени его дыхания, от еле заметного движения на кровати, где тот находится, ожидая. Первое, что бросается в глаза, — это контраст. Курапика создан из игры противоположностей: его светлая кожа кажется почти призрачно-сияющей в этой тени, а красное кружево нижнего белья, тончайшее, как невесомая паутина, выделяется на фоне гладкости его бедер, подчеркивая все достоинства стройных ног. Кружевной узор, завораживающий своими замысловатыми переплетениями, притягивает взгляд, будто нарочно созданный, чтобы приковывать внимание и пробуждать мысли, которые следовало бы заглушить. Но как, блять, это сделать? Курута лежит, запрокинув голову на подушку, и его взгляд, затененный длинными ресницами, медленно поднимается, встречаясь с глазами на этот раз желанного гостя. Этот взгляд тяжел, обволакивающ, в нём нет ни удивления, ни растерянности — только неподвластная разуму эмоция. Люцифер приближается неторопливо, с грацией человека, который знает, что владеет ситуацией, но он не торопится пользоваться этим знанием. Он не произносит ни слова, не делает резких движений — лишь позволяет себе смотреть, вдоволь, беспрепятственно, задерживая взгляд там, где, возможно, следовало бы его отвести. Куроро опускает взгляд, прищуриваясь, и, к сожалению или к счастью, видит причину, которая доводила блондина до громких стонов, — слегка расставленные бедра подрагивали в такт каждому движению руки на затвердевшем члене. Курапика шумно выдыхает, влажно облизывая свои губы. Ствол его, покрасневший донельзя и стоящий колом так пугающе ровно, дрожит от каждого лишнего вздоха. Значит, Курапика предпочитает мастурбировать, толком не стянув с себя нижнее белье… Или хочет, чтобы Куроро их снял? Рука Куруты вновь с легкостью поглощает небольшой орган, в быстром темпе то поднимаясь к верхушке, то опускаясь к самому основанию. А Куроро считает преступлением лишать Курапику удовольствия и стоит на месте, завороженно наблюдая за невероятно горячей сценой. — Куроро…Ах, ещё! — жалостливо щебечет как молитву блондин, закатывает глаза и ускоряет движения. И Куроро видит, как чужие пальцы уверенно обхватывают головку, бегают по ней подушечками, ласкают складки уздечки, перебираются вниз и грубо стискивают основание. Курапика выгибается дугой, раскатисто стонет в потолок, толкаясь бедрами в руку. Как может этот заносчивый блондин выглядеть столь вызывающе, столь смело, столь неподвластно? — Я мог бы заставить тебя кончить быстрее, — слетает с губ брюнета. Стояк его, налившийся кровью, показательно натягивал шорты значительным бугром и ныл от предвкушения возможной разрядки, ровно как от этого предвкушения изнывал и сам Куроро, хоть и внешне оставался предельно спокоен. — Да, — выдавливает отчётливо из себя блондин. Что да? Да, подрочи мне или да, ты в теории мог бы, но не мешайся. Он внимательно смотрит на чужую пунцовую головку, после снова Курапике в глаза и, на секунду прикрывая веки, подходит ближе, изнывая от желания довести их обоих до крышесносного оргазма. Слегка трясущиеся ладони плавно ложатся на бедра Куруты. Он оглаживает ровную кожу и прерывисто скользит к низу живота, вызывая в самом себе трепет. Куроро в очередной раз сглатывает и, прощаясь с жалкими остатками собственного достоинства, склоняется вперед, чтобы нежно поцеловать гладкое колено. Курапика, приподнимаясь с кровати на локтях, следит за тем, как Люцифер продолжает настойчиво мазать губами по его стройным бедрам, и мысленно чертыхается. Мягкие губы теперь уже касаются места под пупком, оставляя влажные следы, дорожкой сползая вниз. Куроро жадно втягивает носом дурманящий запах геля для душа с тела под собой, проводя ненароком языком по коже, покрытой мурашками. Подобная ласка, полученная впервые и случайно, посылает по телу Курапики пленяющие колкие искорки. Член, зажатый бельем, наливается жаром так стремительно и желанно, что кружит голову. На верхушке ствола появляется первая капля смазки, мгновенно впитывающаяся в ткань. — Ты… отсосать хочешь? — Можно? — Блять, — стонет Курапика лишь от одной мысли, что эти губы окажутся на его члене. Куроро обхватывает основание чужого члена, который мило дергается от его порывистости и взмывает тугим кулаком вверх. Смазка меж его пальцев звучно щелкает, образуя мелкие пузыри, и они оба возбуждают лишь сильнее. Позволив слетать с губ слабому аханью, Курапика замирает, стоит чужой руке огладить низ его живота и напряженный пресс. Длинные тонкие пальцы, вызывающие у него настоящее головокружение одним лишь своим видом, пробегаются по груди, ловко обходят твердые бусины сосков и добираются до самой шеи. Нависая над Курапикой, Люцифер целует его в шею, стискивая подушечками пальцев напряженные соски, продолжая в рваном темпе надрачивать. Он лезет ниже и собирает налившиеся свинцом яйца в ладони, нежно стискивая их влажными пальцами. Наслаждение от вседозволенности, затапливающее все тело, сводит его с ума. Куроро гладит его бёдра, редко — касается поджатой мошонки, расслабляя ее массажными круговыми движениями, выбивая очередной громкий стон. Зажимая головку в ладони, Люцифер быстро натирает ее, наблюдая за тем, как Курапика выгибается в спине, собираясь излиться, но в мгновенье разочарованно стонет — Куроро, умело ориентируясь, как можно туже зажимает основание его ствола и слышит недовольный бубнеж: — Чёрт, мне не до твоих игр. Мошонка поджимается сильнее, низ живота скручивает спазмом, и Курута, беспорядочно вздрагивая, кончает почти насухо. С его головки срывается одинокая капля спермы, и брюнет собирает ее кончиком пальца, приговаривая: — Я тебе отсосу, но только при условии, что ты кончишь мне в рот, Курапика, — шепчет Куроро, с нескрываемым удовольствием слизывая с пальцев чужую сперму. — Да… приступай. Он припускает белье, целует внутреннюю часть слегка разведенных ног, закатывая глаза от этого восторга. Покрывая тягучими поцелуями каждый сантиметр, зацеловывает гладкий лобок, спускаясь к поджатым яйцам. Его пальцы цепляют кружево, пока Куроро старательно лижет мошонку. Курапика чуть не давится, разрывая тишину своими стонами, подергиваниями от каждого случайного и не движения, стараясь свести колени, которые Люцифер тут же перехватывает, сжимая. Зацепив зубами край белья, Куроро скользит ими вниз, помогая себе пальцами. Он аккуратно и медленно движется, раззадоривает их обоих, не сводя томного взгляда с чужого лица, на котором явно виднелись отголоски удовлетворения, смешанного с привычным спокойствием. Куроро, стянув кружево, не откидывает его куда-то в сторону, а бережно перебирает тонкую ткань, на которой блестели остатки спермы. Склоняясь над блондином, он раздвигает согнутые в коленях ноги, оглаживая внутреннюю часть бедер, и берет в руку его влажный от естественной смазки член, проводя от верхушки к основанию. Реакция не заставляет себя ждать, он ощущает, как Курута снова стремительно твердеет внизу. — Д-давай же, — подначивает охрипшим голосом блондин, вильнув бёдрами. Он опускает подбородок, наблюдая за действиями парня, и выгибается в спине, крупно содрогаясь, когда Куроро неожиданно погружает красную головку в свой горячий рот. Брюнет плавно двигает языком по горячему стволу, на пробу проталкивая его глубже настолько, насколько может. Член Курапики не особо длинный или толстый, но Куроро, редко делающему минет, все равно трудно поместить его в горло по самое основание, поэтому, втягивая щеки, он помогает себе рукой и начинает наращивать неторопливый темп, наблюдая за ответной реакцией исподлобья. Пошлое чавканье, раздающееся во рту Люцифера, и его влажный язык, дразнящий щель уретры, заставляют блондина судорожно трястись. Его головка попадает в тугие тиски горячих губ, и он путается пальцами в чужих волосах, настойчиво оттягивая их. Куроро ломает, вероятно, от лёгкой боли, брови, но отсасывать не перестает, двигая головой вверх-вниз быстрее. Курапика закидывает собственные ноги на его плечи, все круче прогибаясь в пояснице, и Куроро нежно поглаживает покрытую мурашками кожу, усерднее заглатывая, в сопровождении характерных звуков. Предэякулят уже оседает на языке, смешиваясь со слюной, которая вытекает из уголков рта резвыми струйками. Язык вьется вокруг ствола, беспорядочно слизывая всего Курапику. Как только Куроро насаживается дальше, почти до самого конца, блондин сильнее впивается в его волосы, стараясь удержать голову на месте, и практически хрипит: — Подожди, я… Но Люцифер только закатывает глаза в ответ и стонет, чувствуя, как по глотке, неистово растянутой вокруг головки, стекает целая струя соленой смазки. Он невольно давится ею, закашливаясь, и Курута тут же отстраняет его макушку от своего паха, позволяя отдышаться. — Зачем ты мне помешал? — беззлобно спрашивает Куроро, осипшим голосом, от которого член Курапики дергается снова. — Ты так глубоко… Но фраза обрывается, когда Люцифер, облизывая высохшие губы, чмокает головку. Он ритмично опускается ртом на член, вырывая из груди партнёра шумный выдох. Повторно чувствуя верхушкой члена узость чужого горла, Курута позволяет себе низко застонать. От этого протяжного и беспомощного стона, Куроро борется с четким желанием свести собственные колени. Со всей отдачей довольствуясь громким бульканьем, раздающимся при каждом новом толчке его плоти внутрь чужого рта, Курапика мечется по постели, но его придерживают за бёдра, фиксируя на месте, настойчивые ладони. Он стонет на выдохе, чтобы хоть немного освободиться от распирающего его напряжения, и гладит Куроро по голове дрожащей ладонью. — Перестань так дрожать, — небрежно бросает Люцифер, отрываясь от органа. Он игриво смотрит в глаза и, возвращаясь к члену Курапики, показательно оплетает языком истекающую головку. И Курапика окончательно теряет голову. Он беспрерывно стонет и взметает тазом вверх, не в силах удержать свое перевозбужденное тело на месте. Его бедра охватывает сильная предоргазменная судорога, поэтому, беспорядочно трясясь, он кончает в жаркий рот, не позволяя отстраниться от себя ни на сантиметр. Куроро, впрочем, даже только рад, расслабляя горло. — На вкус пиздец отвратительно, — неожиданно начинает Люцифер, даже не думая стирать с уголков губ брызги. — Тогда зачем ты выпрашивал? — отзывается Курута, стараясь перевести дыхание. Он смотрит, как Куроро стягивает с себя футболку, а его мышцы и широкие плечи заставляют чувствовать себя как за пресловутой каменной стеной. И от этого навязчивого чувства ему уже никак не скрыться. В чужих руках он уже позволил себе оказаться полностью обнаженным: и физически, и морально. Больше никаких тайн и страхов, сейчас он — лежит абсолютно голый и беззащитный под человеком, которого еще месяц назад… час назад, считал олицетворением пустой гордыни и запредельем человеческой глупости. — Я тоже хочу кончить, сведешь ноги вместе? — едва слышно бросает Куроро. — Для чего? — запоздало интересуется Курапика, доведенный до оргазма уже всевозможными способами. — Хочу трахнуть твои бедра, ты ведь не в состоянии для проникновения. Не дожидаясь ответа, Люцифер выпрямляется и находит взглядом оставленную неподалеку смазку, чувствуя переходящее в боль напряжение в паху. Колом стоящий член многозначительно выпирает сквозь тонкую ткань шорт, доставляя дискомфорт. Он тяжело вздыхает, наконец припуская с себя низ, и вымученно стонет, когда ненароком задевает головку. Смазывая свой весьма крупный ствол лубрикантом, Куроро собирает ослабевшие ноги партнёра вместе и закидывает их себе на плечо, с легкостью подтягивая тело ближе. Он добавляет больше смазки в довольно плотную щель между упругими бедрами и, прежде чем толкнуться, говорит: — Я позже всё возмещу. Не успевает Курапика осознать и воспринять сказанное, как чувствует прохладную ладонь на бедре, от которой вздрагивает. Слегка расстерянный, он берет свой начинающий эрегировать член двумя руками и приоткрывает ладони, улавливая мгновенно что именно от него требуется. Курапика ахает, как только член партнёра, влажно скользнув сквозь его промежность, попадает головкой к пальцам. Уже полный энтузиазма, он удобнее округляет ладони, надрачивая оба ствола при каждом новом толчке чужих бедер. Сегодня Курута действительно заводится быстрее, как в рефрактерном периоде, хоть и на повторное возбуждение требуется несколько долгих минут. Куроро завороженно смотрит на их трущиеся члены в изящных руках Курапики, что издаёт сиплый вздох, когда Люцифер, надежно хватая его щиколотки руками, начинает толкаться между трепещущих бедер быстро и твердо. Каждое его движение было пронизано бесконечным желанием и истекшим терпением. Не сводя пламенного взгляда с чужих рук, которые, кажется, уже успели стать его личным фетишем, Куроро, не сдерживаясь, закидывает голову назад и выпаливает в потолок гортанный выдох в попытке освободиться от безудержного возбуждения. Каждая мышца в теле заметно напряжена, на прессе выступают ровные кубики, а грудь от тяжелого частого дыхания вздымается и раскрывается. Курапика не может оторвать своих глаз от такого раскрепощенного и невероятно соблазнительного одногруппника перед собой, который раскрылся перед ним с совершенно другой стороны. Открывающийся вид настолько восхищает его, что он натурально теряет дар речи. Люцифер крепче держит его вытянутые ноги руками, прижимается к ним головой и оставляет частые поцелуи на ступнях, а блондин только и может, что жалобно скулить и приглушенно стонать в сомкнутые губы, боясь быть слишком развратным. Их твердые, истекающие смазкой члены трутся в его дрожащих руках так сильно и влажно, что Курута на секунду не сдерживается и, распахивая рот, вскрикивает. — Блять, — огрубевшим голосом тянет Куроро. — Я хочу слышать, как тебе хорошо, не останавливайся, хорошо? Он вновь толкается вперед с остервенением, распуская по комнате развязные шлепки, и закатывает глаза, слыша, как громче Курапика начинает стонать от наслаждения. Каждый звук, вылетающий из его рта, будто бы выносил мозг. Куроро прикусывает лодыжку партнёра и лижет, не стыдясь представать в таком виде. А блондин смотрит ему прямо в глаза так внимательно, преданно и затраханно, что Люцифер с трудом справляется с самим собой: еще хоть такой же миг — и он отключится насовсем из-за открывающегося ему великолепия Курапики. Они делят одно дыхание на двоих и одновременно чувствуют, как быстро приближаются к разрядке. Слишком много всего произошло для этого раза — ни один из них не продержится ещё хоть раз, но Куроро, возможно, даже смог бы. Курапика сильнее стискивает их багровые головки в ладонях, ласкает их каждый раз, когда брюнет проникает членом сквозь щель между его ног, и понимает, что у него срывается голос. Курапика даже переходит на низкий хрип, как может, не смолкает, позволяя услышать Люциферу то, насколько прекрасно он чувствует себя благодаря его стараниям. Горло неприятно саднит, но он не обращает на это внимания, полностью отдаваясь новой для него ласке. — Я близко, — предупреждает Куроро, ускоряясь. Пристально смотря друг на друга, без слов показывая, на какой опасной грани находятся, они отдаются сладострастному моменту. Курута облизывает пересохшие губы и закрывает глаза, понимая, что вот-вот отключится от трёх оргазмов подряд на сегодня. Тело сковывает знакомое нарастающее напряжение, внизу натягивается струна, а член, кажется, становится еще горячее. Ствол Куроро в его хватке вмиг ощущается в разы твёрже и тяжелее. Курапика чуть ли не хнычет от подступающей дрожи и изящно выгибается на воздушном одеяле, кончая резко и густо прямо в собственные руки. Куроро в последний раз толкается бедрами вперед и, замирая, тоже изливается с утробным мычанием, слетающим внезапно с его губ. В комнате повисает ожидаемая тишина, разбавляемая одним только частым дыханием. Курапика нехотя разлепляет взмокшие веки и хмурится в замешательстве, чувствуя, как его пальцы погружены в горячую полость чужого рта. Он медленно переводит взгляд на Куроро, пытаясь сфокусироваться на нём. — Что ты… Меня на большее не хватит, — вымученно произносит блондин, не делая никаких попыток вынуть пальцы. Куроро с явным аппетитом слизывает смешанные семена, сохраняя спокойное выражение лица. Курапике хочется исказить гримасу раздражения или отвращения, но его хватает только на следующее: — Ты же говорил, что это отвратительно. — Отвратительно вкусно, — в наваждении признается тот, посасывая тонкие длинные фаланги. — И невероятно хорошо. Курута не отвечает, роняя смешок. Он позволяет брюнету и дальше скользить языком по своим ладоням. Устало смотря в высокий потолок, он делает глубокий вздох, наконец приходя в себя. Тело до сих пор приятно ноет от изнеможения и долгожданных разрядок, хоть и внутри по-прежнему полыхает неугасаемый огонь, но он больше не выжигает органы и кожу, а приятно согревает тело.

***

      Следующий день наступил с ленивым рассветом, проскользнувшим сквозь щели жалюзи и мягко осевшим на спутанных прядях, на рассыпавшихся по простыням телах, на тёплом дыхании, касающемся чужой кожи. Им бы, наверное, стоило встать раньше, собраться, привести себя в порядок, но, кажется, сама мысль об этом казалась невыносимо сложной — после ночи, в которой они окончательно потеряли друг друга и одновременно нашли, каждая попытка разорвать хрупкое утреннее равновесие выглядела почти преступлением. Они всё-таки опоздали. И не просто на несколько минут — пара уже шла, когда в аудитории заметили отсутствие сразу двух студентов, которые были на особом счету. Преподаватель, привыкший к тому, что Куроро и Курапика всегда приходят первыми и уходят последними, на мгновение нахмурился, переводя взгляд на присутствующих. — Кто-нибудь знает где они? — коротко спросил он, явно ожидая какого-то разумного объяснения. Кто-то неопределённо пожал плечами, кто-то хмыкнул, а Хисока, растянув губы в самодовольной ухмылке, притянуто-дразнящим тоном пробормотал: — О, думаю, они скоро появятся. Вы ведь знаете, у некоторых бывают… особенно насыщенные ночи. И словно в подтверждение его слов, дверь аудитории с грохотом распахнулась, заставляя всех присутствующих вздрогнуть и резко повернуть головы. Первым внутрь ворвался Курапика — с растрепанными волосами, в мятой одежде, которая, если присмотреться, принадлежала точно не ему. Тёмная ткань висела чуть свободно, рукава были закатаны, и, что бросалось в глаза, на шее багровыми отметинами рассыпались засосы, которые ни одеждой, ни нервными движениями рук не удавалось скрыть. Но ещё больше внимания привлекал Куроро, следовавший за ним: с немного криво сидящей на нём очевидно чужой футболкой, которая была на него маловата и обтягивала слишком плотно, а может, даже излишне подчеркивала рельеф его тела. Он выглядел так, словно его только что вытолкнули из постели, а в глубине глаз еще теплился отблеск того, что никто не решался назвать вслух. В аудитории воцарилась напряженная и оглушительная тишина. Кто-то подавился кофе, кто-то пискнул, а кто-то, возможно, просто Хисока, который удовлетворенно присвистнул, в очередной раз поразившись тому, насколько очевидным было то, о чём все уже давно догадывались. Преподаватель нервно откашлялся, бросив на них быстрый взгляд, полный неловкости и молчаливого понимания. — Да, сядьте уже. Шепот прошелся по аудитории, а оценочные взгляды прожигали спину. Но Курапика, сжимая зубы и явно проклиная себя за всё на свете, молча прошёл к своему месту, а Куроро, как ни в чём не бывало, сел рядом, даже не пытаясь скрыть удовлетворенную ухмылку. Разумеется, среди всех тех, кто желал высказаться по поводу их поспешного и далеко не самого удачного появления в аудитории, самыми первыми оказались те, от кого следовало ожидать этого больше всего — Хисока и Иллуми. Они действовали слаженно, почти синхронно подаваясь вперёд, склоняясь над Куроро так, что он в буквальном смысле оказался зажат между ними, как между остро отточенными лезвиями кинжалов, готовых в любой момент впиться в его плоть. — Что ж, — с почти мечтательной интонацией протянул Хисока, нарочито медленно проведя кончиком языка по нижней губе, прежде чем вымученно вздохнуть и лениво опереться о парту, намеренно подаваясь ещё ближе, словно сокрушаясь об упущенной возможности. — Ты даже не стал переодеваться… я поражён, Куроро, вот уж чего-чего, а такой демонстративной небрежности я от тебя не ожидал. — Это что-то вроде заявления? — добавил Иллуми, не выказывая ни единой эмоции, но его пристальный взгляд, направленный прямо на Куроро, как бы безошибочно разрезал ситуацию на мельчайшие детали. — Или тебе просто всё равно? Люцифер, абсолютно не изменившись в лице, молча развернул учебник, намеренно игнорируя тот факт, что Хисока так и не убрал свою руку с его плеча, продолжая ритмично постукивать ногтем по ткани чужой рубашки, словно с особым удовольствием растягивая этот момент. — Ах, — театрально протянул Мороу, закатывая глаза и откидываясь назад, хотя при этом не переставал улыбаться, — молчишь? Слишком ты скучный. — Или слишком довольный, — равнодушно вставил Иллуми, чуть склоняя голову в сторону, будто наблюдал за забавным, но не слишком сложным в разгадке уравнением. С противоположного конца аудитории Гон и Киллуа, до этого с трудом сдерживавшие себя, переглянулись и, кажется, без единого слова приняли коллективное решение, которое немедленно перешло в действие: один быстрый жест, почти незаметное движение руки, и скомканный клочок бумаги мгновенно перелетел через ряды, аккуратно приземляясь прямо на парту Курапики. Тот, вздрогнув, мгновенно поднял глаза, окинув взглядом пространство вокруг себя, затем, со слегка подозрительным выражением лица, осторожно развернул записку. "ТЫ СЕРЬЁЗНО?" — ровный, но явно шокированный почерк Гона. "ДЕТАЛИ. СРОЧНО." — резко выведенные буквы Киллуа, в которых угадывалась настойчивость и даже нетерпение. Курута, едва заметно скривившись, быстро сжал клочок бумаги в руке и, без лишних эмоций, отодвинул его на край стола, полностью игнорируя настойчивые, почти умоляющие жесты отправителей, которые пытались выразить свою потребность в ответах одним только взглядом. Куроро, разумеется, следил за этой сценой, хоть и делал вид, что его внимание полностью сосредоточено на учебнике. Однако едва ли это было правдой. Ни один из них не мог сейчас в полной мере вернуться к привычному ритму — слишком много взглядов, много сдерживаемых смешков, много перешёптываний, за каждым из которых скрывалась недосказанность. Учёба, конечно, была важна. Но надеяться на то, что их оставят в покое, явно не стоило. Как только преподаватель устало объявил об окончании лекции, аудитория тут же ожила — студенты начали торопливо собирать вещи, обмениваясь друг с другом обрывками диалогов, кто-то уже целеустремленно двигался к выходу, а кто-то, напротив, лишь сейчас начинал неспешно вытягиваться после долгого сидения за партой. Куроро и Курапика, не тратя времени на лишние движения, тоже принялись собираться, но при этом ни разу не свели друг с друга взгляда, как будто в этом молчаливом обмене глазами скрывалась целая беседа, не требующая слов. Многозначительное напряжение между ними было почти осязаемым. Курапика, наконец закинув лямку сумки на плечо, коротко кивнул, и Куроро, точно так же, без слов, легко качнул головой в ответ, прежде чем они, единым, идеально выверенным движением, одновременно шагнули в сторону выхода, успешно затерявшись в толпе студентов, спешащих покинуть аудиторию. Они прошли по коридорам, ведя себя непринужденно, но не теряя бдительности, пока, наконец, не оказались у уборной, где, отступив чуть в сторону от основного потока людей, могли позволить себе выдохнуть. Курапика первым поднял взгляд, встретившись с глазами Куроро, в которых все еще проскальзывали искры самодовольства, и на его губах мелькнула лёгкая, но тёплая улыбка. — Не думал, что мы сможем так легко выбраться, — негромко заметил он. — Ну, — Куроро лениво повел плечами, усмехнувшись, — если бы ты не выглядел настолько… потрепанным, нам бы было ещё проще. Курута прищурился, будто собирался возразить, но в этот момент за их спинами внезапно раздалось оглушительное: — О, вот они! Они только успели развернуться, прежде чем их окружили. — Ну-ну, — голос Хисоки был наполнен самым настоящим удовольствием, он оперся о стену рядом, глядя на них так, словно только что поймал редкую, экзотическую бабочку в ладони. — Вижу, вы отлично провели ночь… и утро… и часть дня. — Ты что, вообще решил не переодеваться? — Киллуа, вскинув брови, прищурился, с лёгким отвращением оглядывая блондина. — Интересный выбор одежды, — добавил Гон, многозначительно посмотрев на Курапику, в глазах которого промелькнула тень раздражения. — Я восхищён вашей смелостью, — ровным, почти безэмоциональным тоном подытожил Иллуми, но его взгляд выдавал подлинный интерес. — Так, — Киллуа скрестил руки на груди, оглядывая их обоих с ног до головы, — рассказывайте. — Подробности, — тут же добавил Гон, глядя на них с неподдельным любопытством. Курапика устало закрыл глаза, медленно вдыхая через нос, словно набираясь терпения, а Куроро, напротив, выглядел так, будто всё происходящее доставляло ему искреннее развлечение. — Ну же, Куроро, — Хисока сделал плавный, ленивый жест рукой, — ты же не собираешься скрывать от нас столь пикантные детали? — Скрывать? — Куроро медленно моргнул, уголки его губ приподнялись в лёгкой ухмылке, но в голосе не дрогнуло ни единой нотки. — Я? Курапика понял, что это будет долгая, очень долгая беседа.