По обе стороны неизбежного

Гермиона шла быстро — почти бегом, почти не замечая, как с каждым шагом шнурки туфель бьют по щиколоткам, а ветер с каменных коридоров путается в не до конца заправленных прядях. Она опаздывала. Причём не просто на завтрак — на редкий момент перед началом дня, когда можно было перекинуться хоть парой слов с друзьями до того, как всех разнесёт по расписанию на весь день. На бегу накинув белую рубашку, Гермиона на ходу пригладила волосы. Уже в коридоре, не замедляя шага, натянула тёмно-синий джемпер. Тот самый, который с вечера оставила на спинке стула. Выбор был продуманным. Джемпер плотно облегал запястья, не давая рукавам сползти вверх даже при резком движении. Так было надёжнее. На случай, если Гарри или Рон вдруг снова попытаются взглянуть на её руку. А дальше она уже знает, что скажет. Улыбнётся. Уверит, что боль почти прошла и совершенно не досаждает её. И, возможно, они поверят. Потому что на правду сейчас смотреть было опаснее, чем на ложь. Боль в самом деле почти прошла. Но тайна оставалась. И Гермиона чувствовала: стоит ей вымолвить лишнее слово — всё сорвётся с места, покатится лавиной. Поэтому последствия рунной магии Теодора оставались надежно скрыты под мягким джемпером. Сегодня она проспала. Впервые за много дней. Впервые за эти бессонные, тревожные, напряжённые вечера, когда она то часами лежала с открытыми глазами, то вскакивала среди ночи от призрачного ощущения, что где-то что-то случилось. Она вымоталась — настолько, что накануне вечером просто легла, чтобы «отдохнули глаза», и… растворилась в сне. Глубоком, вязком, как зелье, которое невозможно сбросить даже приняв антидот. Без снов, без мыслей, без просыпаний среди ночи. Только тишина и тепло тяжелого одеяла. И теперь — утренний хаос. Запоздалое осознание, что весь Хогвартс уже давно проснулся, что Рон и Гарри, скорее всего, давно в Большом зале. Что если она не поспешит, весь разговор о вчерашней встрече с Дамблдором пройдёт без неё. Гермиона схватила сумку, перекинула её через плечо и почти бегом понеслась по лестницам, лавируя между сонными младшекурсниками. Портреты обиженно фыркали ей вслед, возмущённые спешкой, но она даже не оглянулась. Впереди уже светились распахнутые двери Большого зала, обещая шум, запах тостов и гул сотни голосов — и возможность наверстать упущенное. В Большом зале царила напряжённая тишина, замаскированная привычным гулом. Звук ложек о тарелки, шелест совиных крыльев, шепотки учеников — всё это напоминало о нормальности, которой в замке уже давно не было. За длинными столами стояли подносы с едой, тостами, кашей, тыквенным соком, но никто не казался по-настоящему голодным. Даже еда в последнее время казалась будто менее тёплой, менее сытной, как отражение того, что творилось в стенах замка. Как только она пересекла порог Большого зала, взгляд бессознательно метнулся к столу Слизерина. Но Тео там не было. Впрочем, как и его привычной компании. Места, где обычно сидели Малфой, Блейз и он, пустовали. Гермиона поспешно перевела взгляд на гриффиндорский стол. Гарри и Рон сидели ближе к краю, оставив для неё свободное место, как всегда. Рон жевал что-то без особого интереса, уставившись в тарелку, а Гарри почти не притронулся к завтраку, то и дело оглядываясь через плечо, словно ожидал удара со спины. Он выглядел дерганным. — Ты в порядке? — вместо приветствия спросил Гарри, ложка звякнула о блюдце. — Лицо как у нормального человека, — добавил Рон, непринужденно усмехнувшись. — Даже странно. — Не уверена, что это комплимент, Рональд, — отозвалась Гермиона улыбнувшись, привычно усаживаясь рядом и быстро наливая себе яблочный сок. Она слишком хорошо знала его манеру — спрятать тревогу за неловкой шуткой, увести разговор в сторону, лишь бы не показывать, как сильно он переживает. Но взгляд у Рона оставался прежним: настороженным, серьёзным, тяжёлым. И раз за разом его глаза метались к её руке. Гермиона это чувствовала кожей и заметно осторожничала в движениях. Она знала, что стоит ему спросить прямо — и ей придётся солгать. Сказать, что всё в порядке, что следы почти исчезли. Но он будет смотреть так же, пристально и осторожно, и каждое слово будет звучать фальшиво даже для неё самой. — Джинни уже ушла? — спросила она, оглядывая стол, стараясь сменить курс разговора. — Джинни ушла минут пять назад, — ответил Гарри, всё ещё пристально глядя на неё. — У них травология первой. — Повезло, — буркнул Рон. — Хотя… смотря с кем поток. Он укусил хрустящий тост, но на секунду перестал жевать, разглядывая Гермиону внимательнее. — А с рукой-то точно всё в порядке? — спросил он немного нахмурив брови. — Не болит? У этой кофты очень обтягивающий рукав, тебе комфортно? — Я надела джемпер, потому что прохладно, — спокойно отозвалась Гермиона, сделав глоток сока. — А с рукой всё действительно в порядке, правда. Я обработала мазью, уже не беспокоит так сильно, как вчера. Ничего страшного, не волнуйтесь. Она бросила на них быстрый, убедительный взгляд, прежде чем перевести тему: — Гарри… ты говорил с Дамблдором? Как прошло? Зачем он тебя звал? Гарри поморщился, опустил взгляд на кружку с тыквенным соком и странно усмехнулся, будто сам не до конца понимал, как реагировать на собственный разговор с директором. — Он был… не особо разговорчив. На вопросы отвечал уклончиво и переводил тему на то, что «действительно сейчас важно». И этим «важным» оказалось, что теперь Снегг будет учить меня легилименции. Всё. Рон хмыкнул и покачал головой, его губы скривились в привычной уже мрачной ухмылке: — Великолепно. Чего ещё можно пожелать в этом году? Разве что, чтобы самый любимый преподаватель в Хогвартсе поселился прямо у нас в спальне. Представляешь? Чай с булочками и свежие сплетни перед сном. — Легилименции? — переспросила Гермиона, удивлённо подняв глаза, и жестом показывая Рону, что она не будет тост. Почти половину лета Гермиона провела в Норе, среди привычной суеты Уизли, душистого варенья миссис Уизли и неожиданных ночных визитов Сириуса и Люпина. Но даже в этом, казалось бы, уютном хаосе было нечто странное. Она заметила это в тот вечер, когда мистер Уизли собрал их всех на кухне — Рона, Джинни, Фреда, Джорджа, Гермиону — и, внезапно посерьёзнев, убедительно попросил: «Не пишите Гарри и не отвечайте на его письма. Пока так надо и это крайне важно. И ни в коем случае — ни слова о встречах с Орденом. Даже мельком». Слова эти повисли в воздухе, как неловкое заклинание, и Гермиона почувствовала, как внутри у неё всё сжалось. Это было… неправильно. Не писать? Не поддерживать связь? Не рассказывать ему о том, что Сириус, единственный родной ему человек, вернулся в целости и сохранности и почти всё лето жил бок о бок с ними? Нет, здесь явно было что-то большее. Гарри был Дамблдору как сын — она это знала. И просто так оттолкнуть его, без объяснений, без письма, без намёка — на это директор пошёл бы действительно лишь в крайнем случае. Гермиона раз за разом прокручивала в голове возможные причины. Выдвигала версии, проверяла их на прочность, отметала несостыковки, сопоставляла поведение членов Ордена с тем, что знала сама. И всякий раз нити рассуждений сходились к единственной точке. К объяснению, которое хоть как-то соответствовало характеру Дамблдора: защита. Он боялся. Может, он боялся, что письма Гарри могут быть перехвачены? Что за ним кто-то следит? Возможно, он знал: за Гарри следят — слишком пристально, слишком целенаправленно. А может, дело было глубже. Может, в его сознании и правда существовало окно, сквозь которое кто-то — или правильнее будет кое-кто — мог заглянуть? И теперь, услышав от Гарри, что Дамблдор поручил Снеггу учить его защищать разум всё, наконец, стало складываться в цельную, но довольно тревожную картину. Она давно подозревала, что сны, которые так мучили Гарри, — не просто кошмары. Внутри неё эта мысль жила тихо, как заноза, не давая покоя. Но теперь догадка обрела очертания: между ним и Волан-де-Мортом действительно тянулась связь. Тонкая, опасная, зловещая — словно нить, натянутая через бездну. Нить, которую мог в любой момент дёрнуть кто-то с другой стороны. И Дамблдор знал. Конечно знал. Именно поэтому он молчал, именно поэтому держал Гарри на расстоянии — защищая и в то же время отстраняя от самого на безопасное для всех расстояние. Гарри мог стать невольным шпионом. Отражением. Зеркалом. Ключом к тому, куда никто другой не должен был проникнуть. Теперь всё сходилось. Но Гермиона всё равно чувствовала, как где-то внутри у неё нарастает тревожный холодок. Если Дамблдор решил, что Гарри уязвим… значит, всё было ещё опаснее, чем они думали. А хуже всего было то, что теперь она знала слишком много. Слишком ясно понимала, как обстоят дела на другом фронте — там, где нельзя было надеяться ни на правила, ни на защиту. И самое невыносимое заключалось в том, что поделиться этим было невозможно. Она не могла предупредить, не могла выговориться. Любое слово могло оказаться опасным и в первую очередь для Тео. Она не могла поделиться тем, что знала, не могла. Тайна давила на неё тяжестью, с которой приходилось справляться в одиночку. — Сегодня первая тренировка после каникул, — голос Гарри выдернул подругу из мыслей, как щелчок пальцами. — Я позже всем отправлю время сбора. Гермиона моргнула, словно вернувшись издалека, и только теперь поняла, как надолго выпала из разговора. Пока в её голове с глухим щелчком складывались кусочки тревожной мозаики, время не стояло на месте — друзья уже заканчивали завтрак и собирались уходить. — Конечно, — кивнула она, быстро подхватывая сумку с лавки и поднимаясь вместе с ними. — Пора вернуться в колею. Уроки длились один медленнее другого, казалось профессор Бинс, как водится, делал всё возможное, чтобы замедлить течение времени. Его монотонный голос, едва различимый сквозь приглушённый гул мыслей в головах учеников, тянул за собой длинную лекцию о «Восстании Гоблинов 1612 года, связанном с конфликтом за контроль над Бесполой Пещерой в Йоркшире, где, согласно летописям, гоблины в течение четырёх недель удерживали старого волшебника по имени Фридерик Флинт в качестве живого залога». Гермиона поймала себя на мысли, что в эту минуту завидует несчастному Фридерику. Быть в плену у гоблинов показалось бы куда легче, чем сидеть здесь, разрываясь между тревожными догадками и необходимостью вести себя так, будто всё в порядке. У заложника хотя бы не требовалось делать вид, что он контролирует ситуацию. Девушка, обычно прилежная и внимательная, сегодня лишь изредка делала пометки в конспекте, скорее по привычке, чем по интересу. Мысли упрямо возвращались к утреннему разговору. К словам Гарри и тому, что она боялась сформулировать вслух. Ближе к концу урока, Гермиона почувствовала знакомое, едва ощутимое жжение — как будто что-то горячее касалось сквозь ткань. Она осторожно опустила руку в карман мантии и нащупала гладкий металл. Их особенный галеон. Незаметно выхватив из кармана монету, Гермиона чуть наклонилась к столу, для окружающих это выглядело так, словно она в очередной раз углубилась в конспект, делая пометки к бесконечной лекции Бинса, и мельком взглянула на выгравированную чарами надпись: сегодняшняя дата, 19:00. Также осторожно убирая монету в карман мантии, она подняла глаза. Рон сидел с видом полного равнодушия, но его рука едва заметно шевельнулась, проверяя собственный галеон в кармане. Гарри, наклонившись над тетрадью, выглядел вполне непринужденно. Она прикрыла ладонью губы, чтобы спрятать вызванный лекцией зевок, и в тот же миг в голове пронеслась мысль — короткая, но бодрящая, как глоток свежего воздуха: сегодня первая после каникул тренировка Отряда Дамблдора. В подземелье тянуло сыростью и холодом, по каменным стенам скользили блики от зелёного пламени горелок, а воздух был густ от запахов трав и кипящих отваров. Столы гудели от звона ножей и ложек, кто-то шептал заклинания, чтобы удержать зелье от переливания через край, кто-то — чтобы подсушить ингредиенты. Сегодня Гермиона работала в паре с Парвати. Её руки уверенно и методично двигались, нарезая корень валерианы ровными тонкими дольками. Но мысли ускользали, несмотря на привычную сосредоточенность. Она то и дело ловила себя на том, что взгляд сам собой тянется к фигуре напротив. Теодор. Он стоял за соседним столом, лицом к ней, спокоен, сосредоточен, будто ни один нерв внутри не дрогнул после всего, что было. Как будто между ними не было ни ночи, ни слов, ни шепота, от которого до сих пор дрожали пальцы. Как ему удается? Надо было отдать ему должное — он держался. Ни одной лишней эмоции, ни одного намёка. Ни одного взгляда. Почти. Почти, потому что однажды, когда Блейз наклонился к Малфою, что-то шепча и едва заметно кивнув в сторону Снегга, Тео, кажется, чуть подался вперёд… и встретился с её глазами. Всё произошло быстро: взгляд — уверенный, спокойный. Уголок его губ дернулся вверх, намекая на всё и сразу. Гермиона почувствовала, как что-то опасно скользнуло в груди. Она улыбнулась — слишком растерянно, слишком искренне, чтобы успеть спрятаться за привычной маской. И тут же уткнулась в учебник, пальцы сжали край страницы так, что костяшки побелели. И слова, произнесённые им вчера, ожили в памяти, будто он сказал их снова, прямо здесь, в классе: «Не забудь принять противозачаточное». Дурной. Несносный. И очаровательный. Но этот достаточно откровенный «немой диалог» остался единичным случаем за весь урок. Больше слизеринец ни разу не взглянул в её сторону, и Гермиона не позволяла себе отвлекаться. Когда прозвенел звонок, она собрала вещи и вышла в коридор, нахмурившись, перекинула сумку на плечо. Снегг, как обычно, проявил себя с самой «вдохновляющей» стороны: её зелье, сваренное безупречно, с точными поправками на качество ингредиентов и идеально выдержанным временем, было оценено в жалкие пять очков для Гриффиндора. И брошенное им мимоходом «сгодится» прозвучало так, словно она с трудом справилась с задачей вскипятить чайник. — Я в библиотеку, до вечера, — попрощалась она с друзьями и свернув в узкий, полутёмный коридор, последовала дальше. Гермиона быстро поднялась по лестнице из подземелий, стараясь не думать о том, что последнюю реплику Снегга стоило бы занести в личный список его самых вопиющих несправедливостей по отношению к ее факультету. Сумка мягко билась о бедро, пряжка тихо скрипела, шаги эхом отдавались в пустых каменных стенах. Она уже почти дошла до верхнего пролёта, когда вдруг её резко, почти грубо, дёрнуло в сторону так, как будто кто-то вырвал её из привычной реальности, бросив в густую темноту заброшенного кабинета. Так оно, в прочем, и было. Дверь за спиной захлопнулась, поглощая все звуки и воздух из лёгких. Гермиона не успела даже испугаться — тело напряглось, пальцы инстинктивно потянулись к палочке, а сердце в груди стучало так, будто она только что пробежала марафон. Но прежде чем она произнесла хотя бы слово, лёгкий, едва заметный аромат бергамота мягко коснулся её обоняния, заставив резко ослабить хватку на палочке и расслабить плечи. Она знала этот запах. — Нотт, — тихо произнесла она, больше констатируя, чем спрашивая, и медленно обернулась, все еще находясь в его крепких объятиях. И когда Теодор отпустил, в груди неожиданно кольнуло лёгкое разочарование. Признаться себе в этом было почти стыдно, но потеря этой крепкой опоры — мгновенной и такой надёжной — ощущалась слишком отчётливо. Отступив к двери, слизеринец прислонился к стене, небрежно скрестив руки на груди. В полумраке старого пыльного кабинета тени ложились на его лицо резкими линиями, его глаза казались почти чёрными и только лёгкий блеск выдавал внимательность взгляда. Уголки губ были чуть приподняты в едва заметной ироничной усмешке. — Ух ты, — протянул он, наигранно удивлённый. — По фамилии. Так официально, Грейнджер. Он выделил каждую гласную в её фамилии с таким ленивым нажимом, будто смаковал звучание, делая его нарочно чужим и холодным. Помолчал — тягостная, нарочито долгая пауза, в которой воздух словно сгустился. И затем, чуть тише, с едким прищуром: — А стонешь ты подо мной, почему-то, мое имя. Куда менее официально, заметь. Жар разлился по щекам и по шее и Гермиона поспешно отвернулась, будто сами его слова могли обжечь. Она пыталась натянуть на лицо видимость спокойствия, как слишком тесную мантию, но голос всё равно дрогнул когда она тихо и укоризнено буркнула: — Незачем, чтобы об этом знал весь Хогвартс. Мы же… мы… — Мы… что? — терпеливо поинтересовался Нотт. Ни нажима, ни спешки — только опасная игра в паузах. — Близки? Она молчала, видимо искала подходящий ответ. Щёки залились румянцем — тёплым, живым, таким милым. И Тео, скользнув взглядом по её профилю, и отметил без усилия: в этой растерянности, в уязвимости, которая её так смущала, было нечто подлинное, настоящее. Именно за это он и ценил её больше всего. Словно это не Грейнджер, железная леди и пример для подражания всего факультета Гриффиндор, а девчонка, чьё дыхание можно сбить одним словом. И он сбивал. Намеренно. С безграничным удовольствием. Она так и не нашла ответа на его предыдущий вопрос, поэтому выбрала другое оружие — сменила тактику и попыталась перехватить инициативу разговора. — Похищать людей после уроков — это твой новый метод социализации? — спросила Гермиона, пытаясь звучать насмешливо, но сердце упорно сбивалось с ровного ритма. Он не двинулся с места, только едва заметно склонил голову набок, внимательно рассматривая её — Скорее вынужденная мера, — спокойно с присущей ему ленцой в голосе. — Ты так торопливо сбежала после Зелий, что у меня не осталось выбора, кроме как применить… более радикальный подход. Она сдержала улыбку, но словно опомнившись тут же нахмурилась, приподняв бровь: — Тебе стоило бы извиниться за испорченное впечатление от моего зелья. Профессор Снегг остался явно не в восторге, и в этом отчасти твоя вина. Уголок его губ приподнялся выше, а глаза на миг блеснули почти с удовлетворением. — Моя вина, Грейнджер? — вкрадчиво переспросил Теодор, всё еще специально выделяя её фамилию и сделал шаг ближе. — Если твоё внимание рассеяно настолько, что один мой взгляд через всю комнату способен испортить твоё идеальное зелье, боюсь, дело не только во мне. Он медленно подошел к ней, почти вплотную, и наклонился чуть ближе, так, что дыхание легко коснулось её волос. — Возможно, твоё безупречное прилежание дало трещину, и я тут ни при чём, — тихо добавил. Гермиона чуть вскинула подбородок, словно бросая вызов его непрошибаемой самоуверенности. Но стоило ей вдохнуть, как стало ясно: дыхание предательски сбилось, стало глубже, тяжелее — будто сама близость к нему нарушала привычный ритм. — Очень самонадеянно, Нотт, — проговорила она, тщетно скрывая дрожь в голосе, — считать, что мои промахи связаны исключительно с тобой. Он улыбнулся медленно, почти лениво расплывшись в искренней улыбке, словно читал её насквозь и понимал, что сейчас она лжёт не только ему, но и самой себе. Его пальцы аккуратно, но при этом властно коснулись её подбородка, чуть приподняв светлое личико вверх. Голос, тихий и бархатный, звучал так близко, что каждая его буква ощущалась кожей: — Но мы ведь оба знаем, Грейнджер, что сейчас ты лжёшь. Причём делаешь это куда хуже, чем обычно. Она не ответила — не потому что не хотела, а потому что слова растворились где-то на пути от мысли к губам. Он сделал еще один шаг, сокращая и без того мизерное расстояние между ними до мучительно незначительного. Гермиона чувствовала жар его дыхания на своих губах, слышала ровные вдохи и понимала, что терпение между ними тает с каждым ударом сердца. Теодор, как бы невзначай, провёл рукой по её талии и, крепко сжав пальцами, властно притянул к себе. Воздух, что вырвался из её лёгких, показался слишком громким в абсолютной тишине комнаты, но ему, похоже, было совершенно плевать. Он с улыбкой коснулся кончиком носа её шеи, медленно, мучительно медленно скользнул губами по коже и начал целовать, дразня и играя так, будто проверял пределы её выдержки. Жар моментально вспыхнул где-то внизу живота, заставляя её дыхание сбиться окончательно. — Тео, нас могут увидеть, — прошептала она, прижимая ладони к его груди. Словно могла удержать этим и его, и тот опасный жар, который стремительно поднимался снизу вверх, путая дыхание. Словно могла остановить его. Или себя. — Кто угодно… Он рассмеялся тихо, но это оказалось хуже любого ответа. Именно этот смех пробежал по коже мурашками заставив вздрогнуть. Не громкий — хищный. Такой уверенный, опасный. Он наклонился ближе, коснувшись щекой её волос, медленно, нарочно давая ей время осознать каждую секунду томления. Его горячее дыхание опалило её кожу, когда пальцы заправили прядь вьющихся волос за ухо. Губы едва не коснулись мочки, когда он прошептал: — Ух ты… — и вибрация его голоса отозвалась у неё внутри, запустив новую орду мурашек по всему телу. — А я снова Тео. Он играл. Играл с ней так, как хотел — легко, уверенно, опасно. Он знал: она уже в его власти целиком. В каждом взгляде, в каждом медленном движении читалось это мучительное превосходство. И всё же, в глубине души Гермиона ловила себя на том, что ей это нравилось. Слишком сильно. В такие моменты, она готова была пожертвовать всем, лишь бы он не останавливался. Лишь бы позволил себе вести её дальше в эту опасную игру. Даже если покой и ясность придётся оставить позади. — «Кто угодно»… — повторил он задумчиво. — Ты говоришь о Поттере? Или о наивном, преданном Уизли? Он медленно провёл пальцем по её щеке, зная, что она не отпрянет. Что не сможет, даже если разум будет кричать ей об этом. — Представь, —все еще щёпотом. — Вот они заходят. И что видят? Теодор сделал паузу, позволяя её воображению дорисовать пугающую её картину. — Представляешь их лица, если они зайдут сюда прямо сейчас и увидят тебя, их милую Гермиону, в руках… как бы они сказали? Ах, да — «надменного, испорченного слизеринца». Она поджала губы, все ещё пытаясь сохранять хладнокровие, но Теодор чувствовал каждую трещину в её броне. Теплые губы мягко мазнули по щеке, медленно, едва-едва, настолько мучительно невесомо, что она почти инстинктивно потянулась за его поцелуем. — Ты ведь понимаешь, что слухов потом не избежать, — прошептал он играючи, и кончик его языка коснулся мочки её уха, вызвав неконтролируемую дрожь. — Староста, примерная ученица, — горячее дыхание опаляло ухо, — гордость Гриффиндора… Прижата к двери, стонет имя того, кого должна бы презирать. Она вздрогнула, инстинктивно отшатнувшись не столько от слов, сколько от его ладони, уверенно скользнувшей ниже по талии. Сердце сбилось, пустившись в галоп. — Тео… пожалуйста… — выдох сорвался с её губ почти неслышно. Голос дрожал, и в этой дрожи пряталась просьба — но непонятно, о чём именно. О том, чтобы остановился? Или… — Пожалуйста что? — его шёпот был обманчиво мягким, и от этого только опаснее. — Пожалуйста, остановись… или пожалуйста, возьми меня прямо здесь? Она снова упёрлась ладонями в его грудь, но сопротивление вышло слабым, почти символическим. Будто сама не до конца верила, что хочет оттолкнуть. — Перестань… издеваться… — прошептала Гермиона, и в голосе слышалось куда больше мольбы, чем укора. Он усмехнулся, и эта усмешка только добавила огня. Его пальцы мягко скользнули вверх по её спине, прижимая ближе, лишая воздуха, лишая выбора. Губы двигались медленно, мучительно, очерчивая её подбородок, линию шеи. Каждое касание оставляло за собой горячий след, как знак, что игра только начинается. — Перестать? — послышалось притворство удивления. — Я думал, тебе нравится балансировать на грани, Гермиона. Или я ошибся? Ладонь очертила округлые бедра, и нырнула под юбку. Он устремился туда, где сейчас было правдивее всего. Почувствовав влагу, что успела проступить даже через колготки, он довольно усмехнулся. Его губы вновь нашли её губы, но поцелуй был коротким, лишь намёком, обещанием чего-то большего. — Скажи мне, Грейнджер, — мучительно-сладко прошептал он ей в губы, — что тебе нравится сильнее: риск быть пойманной… или всё-таки я? В этот самый момент в коридоре послышался звук чьих-то шагов — тихих, но слишком отчётливых для «нынешнего положения вещей». Гермиона вздрогнула; сердце готово было выскочить из груди. Она с ужасом уставилась в глаза Теодора, почти забыв, как дышать. Он не выглядел испуганным. Напротив, лёгкая тень улыбки играла на губах, глаза вспыхнули опасным, азартным блеском. Шаги стали громче, ближе и… исчезли за поворотом так же внезапно, как появились. — Тео, ты… — едва слышно начала она, пытаясь привести дыхание в порядок, но он тут же заставил её замолчать, властно прижав губы к её шее и медленно проведя ладонью по бедрам, уверенно сжимая её ягодицы. — Расслабься, Грейнджер, — прошептал он, нехотя отрываясь от кожи, его голос звучал чуть хрипло от сдерживаемого смеха и нескрываемого возбуждения. — Это всего лишь один из учеников школы. Ну или кто-то из твоих друзей, кому очень повезло не застать нас здесь. Губы вновь нашли шею, поцелуи стали смелее, настойчивее. Его рука опустилась ниже — именно туда, где касание сводило с ума, дразнила, будто играла с её пределами. Пальцы двигались уверенно, провоцируя её тело отзываться сильнее с каждым движением. Гермиона почувствовала, как колени предательски дрогнули, словно отнимая у неё опору. — Это безумие… — прошептала она, не узнавая собственный голос, который звучал скорее как приглашение, чем протест. — Возможно, — согласился он, чуть прикусив нежную кожу возле её ключицы, — но ведь тебе нравится. Гермиона ощущала острый, почти обжигающий стыд — и вместе с ним желание, куда более сильное, чем всё остальное. Слишком сильное, чтобы совладать. Всё, что она могла сейчас, — это прикусить губу и сдерживать рвущиеся наружу звуки, которые выдавали её с головой. В момент, когда его зубы сомкнулись в районе соска, мягко, прямо через джемпер, Гермиона едва не выдохнула имя, но вовремя прикусила губу, приложив титанические усилия. Всё тело напряглось от предчувствия — страха быть пойманной и куда более пугающего желания продолжения. Но он остановился. Словно почувствовав, насколько близко она к краю, Теодор отстранился также скоро, как и начал. Его взгляд задержался на её румянце, скользнул к её покусаным губам, с которых срывалось сбитое дыхание. Он молча подался вперёд и коснулся губами её лба. Бережно, нежно. И это внезапное проявление мягкости, после томительных минут тлеющего напряжения, окончательно сбило её с толку. — Боль утихла? — спросил он, не отпуская её, но уже без намёка на что-то интригующее. Гермиона моргнула, словно возвращаясь из глубины собственных ощущений, и не сразу уловила смысл вопроса. Потом коротко кивнула, стараясь дышать ровнее. — Лучше… почти не болит. Он кивнул, задержав взгляд на запястье дольше, чем было нужно, и довольно хмыкнул. Странное молчание повисло между ними, вводя в полное непонимание происходящего. Но Гермиона заметила, как он посерьезнел, и через мгновение посмотрел ей в глаза, не отрываясь, будто раздумывая над чем-то. — Сегодня на обходе Малфой, Макнейр и Гойл. Если вы с Поттером снова надумаете собирать свой маленький кружок по тренировке «Люмоса»… — его губы растянулись в улыбку, и он склонился, едва коснувшись мочки уха. Это был не поцелуй, скорее, предупреждение, завёрнутое в почти ласковую насмешку, от которой новая порция мурашек пробежала по всему телу. — …будьте осторожны. Особенно ты. Он сказал это почти небрежно, но пальцы, скользнувшие по её плечу, выдали больше, чем слова. Движение было медленным, плавным — как будто он хотел запомнить прикосновение, оставить метку. Потом отступил на шаг, и в его глазах вспыхнул хищный блеск, затуманенный чем-то более опасным. Голос зазвучал низко, мягко, с тем бархатным оттенком, от которого по коже пробегали мурашки: — У тебя десять секунд на капитуляцию, Грейнджер. Уголок его губ приподнялся в довольной, опасной ухмылке. — Иначе я за себя не ручаюсь. Она замерла, разрываясь между тем, чего хотелось, и тем, что было правильно. Как же тяжело было оторваться от его взгляда, от губ, от жара столь желанных касаний. От всей этой зыбкой грани, где жгло и ломало, но всё равно неизбежно тянуло. Это было опасно. Для неё, для него. Для нас обоих. Гермиона сделала стремительный шаг вперёд, даже порывистый. Встала на носки и потянувшись, коснулась губами его щеки. Прямо возле уголка губ, мягко и с теплом, в котором было больше благодарности, чем она могла бы выразить словами. — Спасибо, — прошептала едва слышно, и в следующее мгновение уже выскользнула из комнаты, оставив после себя лёгкий аромат корицы и быстрый стук отдаляющихся шагов. Теодор медленно сомкнул глаза, а губы растянулись в ухмылке. Беги Грейнджер. Вечером я тебе припомню. Он знал: отпустить её сейчас — единственно верное решение. Но каждый нерв, каждая сжатая мышца тела вопила об обратном. Теодор стоял перед дверью еще несколько секунд, прежде чем ухмылка медленно сползла с лица, будто кто-то сдёрнул маску. Вязкая, давящая тишина заброшеной комнаты обрушилась на него. Пространство теперь казалось слишком тихим, слишком холодным. Серый свет, тени на стенах, пыль, витающая в воздухе. Всё будто кричало: сказка закончилась. Теодор задержал дыхание, опустил взгляд и провёл рукой по лицу — медленно, будто стирал с себя то тепло, которое ещё мгновение назад жило в его пальцах. Его пальцах — на её коже. Иллюзия. Мимолётная передышка между тем, что уже стояло на пороге. Он подошёл к парте, на которой оставил блокнот из драконьей кожи, в простом лаконичном переплёте. Тот самый, что стал неожиданным подарком на Рождество. Оперившись о парту рукой, он склонился над ней, открыв блокнот на нужной странице. Пробежался глазами по строкам, впопыхах выведенным собственной рукой и сердце неприятно сжалось. Слишком мало времени. Подготовка и ритуал должны быть завершены в ближайшие дни. Теодор не знал, даст ли это настоящую свободу. Скорее, даже не верил в избавление. Не питал иллюзий — кольцо было лишь первой цепью. Первой из многих. Он не мог с уверенностью сказать, сумеет ли разрушение кольца, родового клейма, вросшего в плоть и волю, уберечь его от следующей печати. Той, что отметит не по праву крови, а по прихоти того, чьё имя даже в мыслях звучит как приговор. Разрушить кольцо — значило ослабить хватку прошлого. Но остановит ли это будущее? Он не знал. Теодор решил не заглядывать слишком далеко. Слишком уж туманно там, где начинается будущее. Пока достаточно сосредоточиться на первом шаге. Избавиться хотя бы от одного ярма. Вырвать с корнем то, что с детства прорастало в нём ядом. Что пульсировало в крови, словно напоминание: ты не принадлежишь себе. А что будет потом… Он подумает об этом, когда (и если) это «потом» настанет. Теодор усмехнулся, рука машинально скользнула в карман мантии, нащупывая знакомую прямоугольную форму. Пальцы обхватили пачку, вытащили её с ленивой уверенностью. В его мире удача была хрупкой, как снежинки на стекле. А надежда давно стала роскошью. Но даже призрачная возможность вырваться — стоила риска. И он рискнёт. Нотт залез на парту одним рывком. Спина чуть ссутулилась, локти упёрлись в колени, а пальцы неторопливо достали сигарету из чёрной, слегка потрёпанной пачки. Невербально вызванный огонек послушно вспыхнул меж пальцев. Янтарный свет дрогнул в воздухе, выхватив его профиль из слабо освещенной комнаты. Тёплый свет скользнул по щеке, зацепился за линию скулы, пробежался по уголку губ. Зажатая губами сигарета сразу же вспыхнула, стоило ему приблизить к ней огонек. Тео сделал затяжку, и дым мягко втянулся в грудь, привычно растекаясь по легким — терпкой, знакомой, утешающей горечью. Выдох — и лёгкое облако серого дыма, растеклось в воздухе, как заклинание. Он горько усмехнулся, прикрыв глаза. А ещё ведь долбанные великаны. Скоро придётся вернуться. Снова ступить на чужую территорию, и снова — говорить от имени того, к кому самому противно даже мысленно себя причислять. Напомнить великанам, почему они должны присягнуть Волдеморту. Убедиться, что они «с ним». С тем, чьё имя вызывало желание стереть кожу до крови — лишь бы не чувствовать собственной принадлежности. Теодор вдохнул так резко, словно захлебнулся воздухом. Запах корицы — такой тонкий, почти неуловимый — смешался с дымом и исчез. Сгорел в нём, как и всё хорошее, что когда-то было: быстро, без шансов на возврат. Грейнджер. С ней время текло иначе. Медленно. Почти… мягко. Словно в нём на краткий миг просыпалось что-то забытое. Нечто человеческое, уязвимое, живое. Но стоило ей уйти и всё ломалось. Реальность возвращалась с точностью клинка, вонзающегося под рёбра, вырывающего последний всхлип перед падением омертвлённого тела. Без предупреждения. Без жалости. Он знал, к чему всё идёт. Конечно знал. Знал, сколько в его пути мрака и сколько крови. Если я оступлюсь — она окажется первой, кто заплатит за его ошибку. Не я. Она. Её боль станет расплатой за его слабость. Теодор повторял это снова и снова. Как заклинание, как мантру. Как грёбанную молитву, за которую никто никогда не услышит «аминь». Лишь бы не оступиться. Лишь бы не дать себе права сорваться. Пальцы сжались в кулаки — до хруста, так, что кожа натянулась, а кости будто пытались удержать то, что давно рвалось наружу. Глухая боль в ладонях была проще, чем та, что жгла изнутри. Он снова опустил взгляд на блокнот. Длинные строки, выведенные рваным почерком, легли перед ним, как приговор — формула ритуала, точная до запятой, такая безупречная в своей опасности. Страницы словно дышали. В вязкой тишине кабинета они шептали — обманчиво ровно, почти ласково, будто сулили выход. Иллюзорная надежда, липкая, как яд на кончике кинжала. Но он не верил в надежду. Никогда. Каждый шаг, каждая часть этого ритуала — как движение по льду. Предательски тонкому льду. Один неверный шаг и хрустнуть может не лед. Хрустнуть может он сам. Его воля. Его жизнь. Его чёртова душа.

***

Карта Мародёров с шелестом сложилась в её пальцах, пока чернила растворялись в пожелтевшем пергаменте. Гермиона быстро спрятала её в сумку, стараясь не думать о том, что совсем забыла вернуть её Гарри за завтраком. Ещё утром. День так закрутился — уроки, сдача отчетов МакГонагал и вот, уже вечер. Колин уже был на месте — крошечная точка с его именем неподвижно стояла в нескольких шагах от гобелена с танцующими троллями в розовых пачках. Он, судя по всему, переминался с ноги на ногу, будто ожидание начинало действовать на нервы. Сегодня он встречал и направлял всех в Выручай Комнату. А патрулируевшие Малфой, Макнейр и Гойл были пока этажами ниже. Еще есть время, она успеет передать карту. Преодолев два лестничных пролёта, Гермиона свернула в длинный, слабо освещённый коридор, ведущий к Выручай-комнате. Казалось, каменные стены впитывали в себя тишину, и от этого каждый её шаг в туфлях звучал слишком громко, почти вызывающе. Колин топтался на месте, напряжённо вглядываясь в каменную стену, будто пытался загипнотизировать её. При появлении Гермионы он вздрогнул, оторвавшись от своего увлекательного занятия, затем расплылся в широкой, искренней улыбке. — Ты сегодня рано, — заметил он, по-детски обрадовавшись. Колин учился на третьем курсе и всегда смотрел на неё и Гарри с восторгом, почти с благоговением. В его глазах они были кем-то вроде полулегендарных героев из какого-нибудь маглловского фэнтези — храбрые, решительные, безупречные. Странно только, что Рона он в эту группу не включал. Гермиона кивнула ему в ответ, потянув за застежку сумки. — Забыла передать карту Гарри, —произнесла она и достала из сумки свёрнутый пергамент. Пожелтевшая бумага хрустнула, под кончиком палочки. Гермиона замялась на секунду, взгляд метнулся к верхнему пролёту лестницы. — Будь особенно внимателен, — раскрыв карту, на которой уже проступали зачарованные чернила, ткнула пальцем на фамилию «Малфой». — Малфой, Гойл и Макнейр сейчас возле Зала трофеев, похоже они не просто прогуливаются. Колин посерьёзнел. Принял карту и кивнул. — Понял. Она ответила кивком и, не теряя времени, направилась к стене, где уже начали проступать очертания двери. Комната встретила её мягким, обволакивающим теплом. В углах мерцали канделябры, и свет свечей дрожал на стенах золотистыми отблесками. Низкие лавки с подушками, расшитыми тонкой нитью, словно манили опуститься и позволить себе забыться на миг. Вечерний сумрак проникал сквозь высокие окна, окрашивая пространство в приглушённые тона зимнего заката.Воздух в комнате хранил в себе еле уловимый запах старой магии и запах, очень схожий с разряженным озоном. Гермиона прошла мимо зеркала и тренировочных манекенов, к дальнему окну, где всегда было чуть прохладнее. Сумка с книгами соскользнула с плеча и со стуком упала на лавку, следом — мантия, сброшенная почти с облегчением. Почти две недели. Прошло почти две недели с последней тренировки Отряда. С начала года, под гнётом диктатуры Амбридж, они постепенно привыкли к тишине. К разговорам шёпотом, к настороженным взглядам через плечо, к ожиданию, что любое слово будет подслушано, любое движение — замечено. Магия за это время стала казаться чем-то призрачным, ненадёжным. Будто далёким сном, который тает при пробуждении. Пальцы, привыкшие держать палочку уверенно, словно разучились чувствовать её вес; жесты стали нерешительными, а заклинания — опасным экспериментом, а не привычным навыком. Они, кто ещё недавно верил в силу чар, теперь учились бояться её. Каждое произнесённое слово заклинания звучало как вызов, как удар по тонкому льду — шаг, который может закончиться провалом. И только здесь, собираясь тайно — раз, в редких случаях дважды в неделю, они снова могли дышать свободно. Снова могли практиковаться. Не для оценок. Не по программе. А для себя. Словно напоминая себе, что магия ещё жива. Гермиона мысленно возвращалась к последней тренировке. Перед глазами всплыла Луна — сосредоточенная, с тем самым немного отсутствующим выражением лица, которое она сохраняла даже в моменты наибольшего напряжения. Тогда у неё почти получилось. В воздухе вспыхнул серебристый свет, и на миг оформилась голова кролика — круглая, с длинными ушами, но без туловища и лап. И это чудное создание, словно забывшее, что оно должно быть целым, подпрыгивало и вертелось так смешно, что все разом не выдержали и засмеялись. Даже Луна улыбнулась — мягко, по-своему, — и в этой улыбке светилось не разочарование, а надежда. Для телесного патронуса и это было немалым прогрессом. И именно тогда, на контрасте с этим светлым, наивным моментом, в памяти Гермионы вспыхнуло другое. Совсем иное. Старая астрономическая башня. Ночь патрулирования. Камень под ногами был холоден, звёзды горели слишком ярко, а ветер пробирал до костей. Она помнила, как спровоцировала его, восхваляя патронус Гарри, и тут же перед ней появилась серебристая лиса, возникшая словно из воздуха. Она легко запрыгнула на парапет, подстать владельцу. Вальяжно улеглась у его ног, лениво махнула хвостом и замерла в полутьме ночи так естественно, будто всегда принадлежала этому месту. А Теодор курил. Дым струился сквозь пальцы, тут же развиваясь на ветру, а он смотрел куда-то в ночь, как будто патронус не требовал никаких усилий, а возник сам, как нечто само собой разумеющееся, привычное. Даже не вспомнилось, произнёс ли заклинание. Кажется, нет. Всё произошло слишком просто, слишком легко, будто эта сложнейшая магия была для него таким же естественным жестом, как вдохнуть и выдохнуть. И до сих пор Гермиона ловила себя на том, что поражена. Интересно, какому воспоминанию удалось наполнить его патронус такой силой? Какое прошлое держало его настолько крепко, чтобы вызвать патронуса — целого, яркого, безупречного — тогда, когда большинство взрослых волшебников спотыкались? Она никогда не решалась спросить. И тем сильнее жгло любопытство. Гермиона встала перед зеркалом и закатала рукава, чуть вздрогнув, когда на запястье отозвалась фантомная боль. Хотя — не такая уж и фантомная. Рана была вполне реальна, просто скрыта под рунической вязью, которую оставило заклинание Теодора. Он помог ей. Снова. Она вспомнила, как точно он вывел палочкой руны, как под его голосом сами линии магии собирались в нечто цельное, структурное и такое прекрасное в своей сложности. Тео был умен. Но не в том привычном, академическом смысле, что измеряется оценками, экзаменами или успеваемостью. Его ум был иным — сосредоточенным до пугающей одержимости, почти болезненной в своей глубине. Каждая линия, каждый символ под его пальцами обретали форму и вес, как будто сама магия узнавалa в нём своего — отзывалась на его голос, подчинялась без сопротивления. В Гермионе поначалу что-то дрогнуло — резкое, острое чувство. Ревность. Она вспыхнула мгновенно, как удар в самое сердце: всё, что она считала своими достижениями, рядом с ним казалось вдруг поверхностным, неполным. Он знал больше. Глубже. Словно видел слои реальности, до которых её взгляд пока едва дотягивался. Это было больно. Почти унизительно. Но постепенно жгучий укол потускнел. Осел. И на его месте возникло другое — более тихое, более опасное. Восхищение. Она восхищалась им, ловила себя на том, как вслушивается в его голос. Как заворожённо наблюдает за его жестами — точными и уверенными. Как чувствует, что её тянет к нему не просто как к человеку, а как к явлению, которое хочется изучать. Жажда знаний в нём была голодной. Неутолимой. И пугающе знакомой. В нём было то же стремление, что жило в ней. Но если Гермиона останавливалась на краю, всматриваясь в бездну с осторожностью… Тео делал шаг вперёд. Без страха, без раздумий. Он шёл туда, где она пока не решалась ступить. Туда, где начиналась тьма. Интересно… приходилось ли ему использовать непростительные? — мелькнула тревожная мысль в голове, когда дверь за её спиной отворилась. В комнату вошли Парвати с Падмой и Чжоу. Один за другим начали входить ученики. Первым после них появился Невилл, как обычно неловко ступая, словно он боялся задеть видимые лишь ему преграды. Но в глазах его сверкало что-то новое, твёрдое и непоколебимое. За ним ворвались близнецы Уизли, их смех разогнал остатки напряжения, наполнив комнату лёгкой иронией и едва сдерживаемым азартом. Следом вошли Дин и Симус в сопровождении Лаванды и Ханны Аббот, что-то шепчущих друг-другу вполголоса. Выручай комната быстро наполнялась звуками, движениями, ощущением живого, неукротимого тепла. Все соскучились по практике за каникулы и теперь были готовы нагонять упущенное. Гарри вошёл последним. Дверь тихо скрипнула, и в тот же миг все головы обернулись к нему. Он остановился в центре комнаты, и в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием свечей и шелестом одежды, обвёл взглядом собравшихся. Его зелёные глаза на мгновение задержались на Гермионе и она ответила лёгкой, едва заметной улыбкой, полной поддержки. — Спасибо всем, что пришли, — начал он. Голос звучал ровно, но в нём слышалась скрытая сила, твёрдая и уверенная, будто исходила не от пятнадцатилетнего мальчишки, а от того, кто уже слишком многое видел. — Знаю, у всех свои дела: уроки, патрули… проверки Амбридж, — он невольно махнул рукой в сторону, и в этом жесте чувствовалась усталость, почти безысходность. — Но ничего из этого не поможет нам, когда придёт время сражаться, — продолжил он, и в комнате стало тише. — Мы здесь для того, чтобы быть готовыми. Чтобы уметь защитить себя. И тех, кто сам не сможет. Сегодня мы повторим то, чему научились на прошлых встречах, а заодно разучим новое заклинание — Режущие чары. Толпа оживилась: кто-то молча кивнул, кто-то крепче сжал палочку, словно черпая в её тепле хранимую силу. На лицах — сосредоточенность, в воздухе — напряжение. И в этой тишине, полной решимости, Гермиона вдруг ясно почувствовала: они готовятся к войне. Она стояла чуть в стороне, у стены, слушая друга и наблюдая за реакцией друзей и одногруппников. Когда её взгляд остановился на Роне, она улыбнулась ему, махнув рукой и тут же машинально потянула рукав вниз, прикрывая запястье. Шрам исчез, скрытый искусной рунной вязью Теодора, но объяснять все это друзьям я она пока не могла. Когда Гарри закончил с вступительной речью, воздух заполнился вспышками заклинаний и эхом звонких голосов: «Диффиндо!», «Протего!». Светящиеся вспышки закручивались в дуэлях, отскакивая от мерцающих щитов и рассыпаясь искрами. Иногда звучал смех, но он был словно тонкой нитью, слегка ослабляющей напряжение, но не разрушающей сосредоточенности. Гермиона подняла палочку и встала напротив Рона. Дуэль с ним всегда ощущалась… проще. Без подспудного напряжения, без опасений задеть или ранить — им было по-настоящему комфортно тренироваться вместе. Рон в первое время мялся: он не представлял как атаковать девушку, ведь считал себя превосходящим ее по силе. Он неуверенно переминался с ноги на ногу, неловко усмехался и едва заметно поддавался простейшим чарам. Его заклинания были мягкими, скорее оборонительными, будто он не хотел рисковать и ранить. Но уже после второго «Экспеллиармуса», безжалостно отбросившего его почти к стене, и особенно после «Импедименты», попавшей точно в плечо и сбившей его с ног, выражение его лица переменилось. Он расправил плечи, перехватил палочку увереннее и в глазах появился тот самый азарт, который Гермиона помнила по играм в шахматы: упрямый, горделивый и неожиданно уверенный. В последующие тренировки заклинания он бросал уже всерьёз. С должным уважением, но больше не поддавался. И это только подстегнуло Гермиону: она отвечала тем же, в ней вспыхнуло что-то почти радостное — ощущение, что наконец можно не сдерживаться и раскрывать свой потенциал. Вот и сегодня между ними завязалась настоящая дуэль, чёткая, быстрая, и, несмотря на напряжение, полная живого, дружеского ритма. Их силы уравнивались, и каждый новый взмах палочки был вызовом не только друг другу, но и самому себе. В обусловленном перерыве, Гермиона присела на скамью и оглядела комнату. Неподалёку, в паре с Дином, тренировалась опоздавшая Джинни. Она отражала заклинания Дина с почти яростной точностью. Её движения были резкими и решительными, глаза вспыхивали холодным огнём, словно она мысленно сражалась не столько с Дином, с чем-то гораздо более серьёзным. Проследив за её взглядом, Гермиона наткнулась на виновницу ярости младшей Уизли. Чжоу Чанг неспешно подошла к Гарри, её движения были мягкими, плавными, почти робкими. — Гарри. Слов было не разобрать, но Гермиона примерна знала каким тоном они были сказаны. Скорее всего она произнесла их голосом, в котором звучало едва уловимое смущение. Слегка склонив голову, Чжоу пристально взглянула на него, и Гермиона разобрала совсем тихое: — У меня никак не выходит «Импедимента». Она сделала небольшую паузу и чуть подавшись вперёд, проговорила так тихо, что Гермионе пришлось потрудиться, чтобы разобрать слова в шуме заклинаний: — Ты не мог бы… взять… меня за кисть и показать движение? Гарри неловко кивнул, румянец залил его лицо мгновенно. Почему-то именно возле Чжоу друг терялся и вел себя крайне странно. Он подошёл ближе к когтевранке и, встав позади, протянул руку к её запястью, готовясь направить движение её палочки. Именно в этот момент Гермиона по инерции повернула голову в её сторону к Джинни. Её глаза — прищуренные, пронзительные — впились в него так, будто старались считать не действия, а намерения. Губы на мгновение сжались, палочка едва заметно дрогнула в её руке, словно выдавая внутреннюю борьбу. Гермионе показалось, что воздух в комнате сделался осязаемым от молчаливого, но острого, как натянутый канат, напряжения. Гермионе стало неловко от того, что она застала столь личный момент между лучшими друзьями. Но уже через мгновение шум тренировки и вспышки заклинаний растворили этот краткий миг беспокойства. Поймав на себе понимающий взгляд подруги, Джинни закатила глаза и в следующий миг ловко отразив атаку Дина, победно улыбнулась. Тренировка шла будто с удвоенной силой. Гарри выкладывался до предела, и его энергия передавалась каждому, кто был в этой комнате. Он уверенно вел: перемещался между парами, поправлял движения, показывал точные взмахи палочкой, терпеливо разъяснял самые мелкие детали, пока заклинание не становилось чётким и отточенным. — Сосредоточьтесь! — подбадривал он, когда кто-то отвлекался. — Концентрируйтесь на цели и не давайте противнику шанса вас переиграть! Комната наполнилась энергией, которая бурлила, словно кипящая вода. Ученики отрабатывали движения снова и снова, с каждым разом становясь чуть быстрее, чуть увереннее. Лица их светились решимостью, когда заклинания сталкивались в воздухе, разлетаясь искрами и разноцветными вспышками. Невилл, выпрямив спину и стиснув зубы, уверенно выбил палочку из рук своего противника — Симуса, что вызвало одобрительный гул и ободряющий кивок Гарри. Близнецы Уизли, постоянно обменивались шутками, тем не менее были сосредоточены и точны в каждом взмахе. Лаванда и Парвати, как всегда в паре, с каждым новым движением становились всё более уверенными в своих атаках. Гермиона следила за происходящим в перерывах между дуэлями с Роном и ловила себя на мысли, что это не просто урок защиты. Это было больше, чем просто урок. Это была подготовка к грядущей битве, которая с неизбежностью надвигалась на них, к тому, что нельзя будет отложить. Каждое движение палочки, каждый выкрик заклинания звучал для неё, как предвестие того, что надвигалось. Слишком неотвратимо. Она всматривалась в лица друзей и однокурсников и чувствовала, как сердце тяжелеет. Большинство из них воспринимали происходящее как необходимость, как трудную, но важную подготовку. Да, они понимали, что опасность близко, что нельзя расслабляться. Но никто, кроме неё, не знал насколько близко. Никто не мог представить, что очень скоро всё это — искры, вспышки заклинаний, отрабатываемые движения — может оказаться единственным, что отделит их от гибели. Гермиона знала больше. Больше, чем следовало бы шестнадцатилетней школьнице. Больше, чем она имела право знать. И это знание жгло её изнутри, выжигало нутро. Она смотрела, как Энтони поднимает палочку с упрямым выражением лица, как Джинни, сжав губы, отбивает заклинание Дина, и ей хотелось закричать в голос: готовьтесь усерднее, быстрее, серьёзнее — у нас совсем мало времени! Но она не могла. Казалось, каждое слово, что рвалось наружу, застревало в горле, превращалось в комок боли. Потому что за ними стояло имя — то, которое нельзя было произнести вслух даже друзьям. Тайна, вплетённая в неё саму, как в заклятье молчания. Имя того, кого нельзя было выдать. Того, кто стал слишком важен — до боли, до страха, до невозможности признаться даже самой себе. И потому правда оставалась внутри — глубоко, где-то под рёбрами, возле солнечного сплетения, сжимаясь в твёрдый, ощутимый ком. Она жгла и тянула вниз, превращаясь в бремя, от которого невозможно было избавиться. Бремя, которое придётся нести одной. Она сжала палочку крепче, стараясь удержать маску собранности, под которой скрывала волнение, тревогу, страх за каждого из них. И её взгляд нашёл Гарри. Он стоял среди них — усталый, серьёзный, но в каждом его движении читалась решимость. В его голосе звучала сила, которую он сам, кажется, до конца не осознавал. И Гермиона почувствовала укол вины, который действовал на неё сильнее всего: она знала больше, чем он. Знала то, что могло бы изменить ход событий. Но сказать не имела права. Гермиона ответила на его улыбку — коротко, ободряюще, и отошла к окну. Воздух в комнате был тяжёлым от магии, от дыхания, от движения, и стекло, озябшее от зимнего мороза за стенами замка, запотело. Гермиона коснулась его кончиком пальца, оставив тонкую прозрачную линию, что стекала каплей к замерзшей раме у основания окна, и всмотрелась в пейзаж. Уже давно потемнело и лишь вдалеке, за горными хребтами, все-еще опускались сумерки, медленно, торжественно окрашивая небо в глубокие оттенки синего. Замок застыл в этой вечерней тишине, только изредка нарушаемой далёким гулом — эхо тренировочных заклинаний пробивалось сквозь стены, смешиваясь с дыханием самого Хогвартса. А она чувствовала, как время ускользает сквозь пальцы. И вместе с ним — её возможность быть честной. Она не сказала Гарри. Не рассказала Рону. Не скажет, что знает — точно знает — что Волдеморт уже собирает армию. Не слухи, не домыслы и беспочвенные опасения. А факты. Жуткие, хрупкие, опасные факты. Они бы спросили, точно спросили бы: откуда ты знаешь? И она не смогла бы ответить. Не смогла бы рассказать, что Теодор в шаге от метки, что Малфой, возможно, уже носит её под мантией. Не смогла бы объяснить, как именно она узнала то, что должна бы держать в секрете. И от этого внутри что-то сжималось. Она не предавала — нет. Но умалчивала, что потенциально могло привести к ужасным последствиям. Хотя кажется это одно и то же. Иногда, молчание весит больше, чем ложь. Гермиона сделала глубокий вдох, позволяя себе лишь этот один миг слабости. Еще один взгляд в серое окно, один раз признаться самой себе: Я не знаю, как правильно. Я боюсь. — Готова продолжить? — веселый голос Рона вывел её от раздумий. Тренировка подходила к концу. Гермиона, отдуваясь после небольшой дуэли с Роном, перевела взгляд на дальний угол комнаты, где стояли Гарри и Чжоу. Сквозь гул заклинаний и крики она не разобрала их слов, но картину поняла без них. Гарри, слегка смущённый, неловко улыбнулся и наклонился ближе, снова беря Чжоу за руку. Их пальцы сомкнулись, и он повёл её ладонь вместе с палочкой, вычерчивая плавный дуэльный жест. Его взгляд — серьёзный, сосредоточенный, но под ним угадывалось то юношеское стеснение, от которого Гермионе стало щемяще ясно: он слишком старался быть для неё уверенным, почти взрослым. И в тот самый миг воздух разорвал крик: — Редукто! Гулкие стены отразили заклинание. Все замерли, поворачивая головы к источнику звука. Джинни стояла, слегка запыхавшись, палочка в её руке была твёрдо направлена вперёд. Манекен, служивший мишенью, разлетелся на сотни осколков, и облако пепла и пыли расплылось в воздухе. Оно ещё дрожало, медленно оседая на каменный пол, словно сама комната не успела догнать то, что только что произошло. Гарри осторожно отстранился от Чжоу, слегка растерянный и потрясенный неожиданной силе Джинни, пока остальные восхищённо хлопали девушке и уже успели окружить её. Но Гермиона видела больше остальных — взгляд Джинни был твёрдым, почти вызывающим, направленным прямо на Гарри. В глазах её читалась решимость, смешанная с болезненной, горячей искрой ревности. Гермиона поняла: сила в ней рождалась не из опыта. А из ярости, боли, чувств — из всего, что бьётся внутри груди, когда ты больше не можешь молчать. Она не просто разрушила манекен сильным заклинанием. Она словно была готова стереть в пыль любое препятствие, которое осмелится встать у неё на пути. Манекену лишь не посчастливилось попасть под горячую руку младшей Уизли. После того, как последние отзвуки тренировки стихли, Гарри встал посреди комнаты и громко хлопнул в ладоши, привлекая общее внимание. — Отличная работа, вы все огромные молодцы! — произнёс он, улыбнувшись устало, но искренне. — Сегодня мы сделали огромный шаг вперёд. Помните: встречаемся снова в четверг после занятий, время будет указано позже. И не забудьте тренировать заклинания самостоятельно, когда выпадает такая возможность. В ответ послышался общий одобрительный гул, кто-то пошутил, Симус театрально застонал от усталости, спровоцировав очередные смешки. Ребята стали постепенно расходиться, собирая вещи и обсуждая прошедшую тренировку. Комната медленно пустела. Гермиона убрала палочку в карман мантии и стала поправлять рукава, когда заметила Джинни, направляющуюся к ней. Та выглядела уставшей, волосы слегка растрёпаны, но глаза всё ещё горели недавним азартом. — Молчи, — протянула она подойдя к подруге. — Это было… впечатляюще, — с лёгкой улыбкой произнесла Гермиона, кивая на горстку пепла, оставшуюся от манекена. — Немного слишком, конечно, но впечатляюще. Джинни фыркнула, но тут же вскинула подбородок, притворно безразлично пожав плечами: — Не знаю, о чём ты, Гермиона, — почти ангельским голосом проговорила Джиневра, распуская волосы, что были собраны в хвост. — Просто отрабатывала заклинание. Гермиона внимательно посмотрела на подругу, сдерживая улыбку: — И совершенно случайно смогла наложить Редукто и испепелить манекен, именно в тот момент, когда Гарри показывал Чжоу, как правильно вести палочкой, верно? Джинни тяжело вздохнула, отвернувшись и глядя куда-то в сторону бывшего тренировочного манекена, но потом снова встретилась взглядом с Гермионой, уже серьёзнее и тише добавив: — Ладно, возможно, я слегка увлеклась. — Слегка? —улыбнулась Гермиона, мягко коснувшись её плеча. Джинни чуть помолчала, закусив губу и явно колеблясь. Затем подняла глаза на Гермиону и тихо, доверительно проговорила: — Не знаю, Гермиона… Иногда я просто не могу сдерживаться. Она постоянно ошивается возле него, и… мне кажется, Гарри это даже нравится. Несмотря на все, что произошло между нами на каникулах. Гермиона мягко сжала плечо Джинни в поддерживающем жесте, в её глазах отразилось понимание. — Джинни, поверь мне, Гарри просто не умеет себя вести, когда дело касается девочек. Особенно таких, как Чжоу. Он, наверное, даже не догадывается, что делает что-то не так по отношению к тебе… — Ладно, неважно. Наверное, ты права. Просто… ненавижу это мерзкое чувство. Гермиона тепло улыбнулась, закидывая сумку на плечо и снова кинула взгляд на Гарри, который неловко отвечал на похвалу Полумны. — Потерпи немного. Он всегда всё понимает, просто чуть позже, чем остальные. Джинни тихо рассмеялась, и напряжение на её лице уступило место улыбке. Они попрощались с друзьями и вышли из комнаты по сигналу Колина, все еще осторожно осматриваясь по сторонам и проверяя, нет ли поблизости проверяющих или случайных свидетелей. Коридор встретил их тишиной, едва нарушаемой шелестом их шагов. Пройдя несколько метров, Джинни вдруг слегка замедлила шаг, бросив на Гермиону многозначительный взгляд. — Ну и…? — начала она с подчеркнутой небрежностью, в голосе зазвучали нотки озорства и лёгкого подозрения. — Как у тебя с… тем, чье имя нельзя называть? Последние слова прозвучали почти шёпотом, и Джинни хихикнула, заметив реакцию подруги. Гермиона вздрогнула при упоминании Теодора в «таком формате», ощутив, как мгновенно розовеют щёки, а сердце забилось так громко, что казалось, Джинни точно слышит его в тишине пустого коридора. — Я… эм… Мерлин, Джинни! Только не называй его так, это вызывает ужасную ассоциацию! — пробормотала Гермиона, избегая взгляда подруги и ощутила, как предательски сбилось дыхание. Джинни усмехнулась, с явным удовольствием наблюдая за реакцией подруги. — Ты сейчас краснее, чем Рон, когда смотрел на твои ноги в моей коротенькой юбке, — её тон был полон озорства и едва сдерживаемого смеха. От былого напряжения не осталось и следа. — А как мне тогда его называть? Мистер Нотт? Кхм… Теодор? Или, может, уже просто Тео? — спросила она, с притворной задумчивостью наблюдая за подругой. Гермиона уже собиралась ответить, подбирая правильные слова, когда Джинни вдруг понизила голос и заговорщически произнесла: — Послушай, можно я зайду к тебе ненадолго? Выпьем чаю, поболтаем обо всём спокойно. У нас там такой шум, Лаванда и Парвати ни секунды не замолкают, вечно обсуждают нового парня Лаванды. А у тебя тихо и мы можем обсудить всю эту ситуацию с Гарри. Гермиона задумалась, почувствовав странное внутреннее волнение. Как он воспримет её внезапного гостя? До сих пор в их общую гостиную никто практически не заходил, за исключением Малфоя, да и тот ушёл спустя пару минут. А Джинни, словно почувствовав замешательство подруги, сладко пролепетала: — Мне так не хватает своей подруги в последнее время. И Гермиона, после секундного колебания решила, что Теодор не станет сильно возражать. Надеюсь. А даже если станет, мы я с Джинни в моей комнате. Когда дверь медленно распахнулась, перед ними предстала неожиданная картина. Теодор сидел на диване перед камином, задумчиво уткнувшись в книги. Одна лежала у него на коленях, другая была раскрыта в руке, словно он действительно читал обе одновременно. Несколько пуговиц его белоснежной рубашки были небрежно расстёгнуты, рукава закатаны почти до локтей, а снизу — простые клетчатые пижамные брюки, неожиданно будничные, почти интимные в своей непритязательности. Вьющиеся волосы слегка спадали на лоб, придавая ему непривычно расслабленный вид. Не отрывая взгляда от страниц, он произнёс с лёгкой ленивой иронией: — Н-да, мисс Грейнджер, сильно опаздываете. Мне придётся серьёзно подумать над вашим наказанием. Она не ответила. Лишь сжала губы, чувствуя, как вспыхнуло лицо от неожиданной фразы, брошенной так опасно невовремя, но вместо того чтобы спрятаться, выдержала охреневший взгляд подруги. Почти. Джинни, удивлённо расширив глаза от неожиданной близости их общения, тут же прыснула смехом, прикрыв рот ладонью. Теодор наконец оторвался от книги. На его лице на миг промелькнуло настоящее удивление — мимолётное, как дрожь на воде. Затем взгляд сузился, стал пристальным, почти лениво-оценивающим. — Мисс Джиневра Уизли, — произнёс он с лёгкой усмешкой, вытянув гласные, — весьма неожиданный поздний гость. Вот оно. Такое явное ударение на слове «поздний». Слова прозвучали негромко, но в воздухе что-то дрогнуло, ясно обозначив: в этой мягкой интонации скрывалась тень раздражения. Будто он не просто констатировал факт, а делал первый ход в партии, в которую играть совсем не собирался. Его взгляд скользнул обратно на Гермиону. Он задержался на её вспыхнувших щеках чуть дольше, чем следовало, словно напоминая о том, что вечер мог пойти иначе. И лишь после этого вновь вернулся к Джинни — с вежливым интересом, за которым все-еще читалась холодность. Намёк на то, что появление Джинни здесь явно лишнее. — Джинни пришла ко мне, мы сейчас поднимемся в спальню, — безапелляционно протараторила Гермиона. Но младшую Уизли же происходящее только забавляло. Её глаза весело блестели, а на губах играла знакомая лукавая улыбка, которая всегда означала: она что-то задумала. — Можете оставаться здесь, я поднимусь к себе, — Теодор мягко захлопнул обе книги, движение его пальцев было нарочито спокойным, но в нём угадывалась готовность разорвать эту неловкую сцену и исчезнуть. Однако Джинни не оставила ему такой возможности. — Оставайся, Нотт. Поболтаем, — сказала она неожиданно твёрдо. Поболтаем?? Слово повисло в воздухе, чужое и странное в этих стенах. Тон Джинни был непривычно искренним, открытым, лишённым её обычной колкости. И именно это заставило и Гермиону, и Теодора синхронно повернуть головы в её сторону. На мгновение между ними словно образовался вакуум — пустота, наполненная лишь изумлением. Рыжеволосая девушка спокойно прошла к дивану, вальяжно уселась рядом с Теодором и откинулась назад, явно чувствуя себя в своей тарелке. Теодор озадаченно поднял бровь и перевёл взгляд на Гермиону, ожидая её реакции. Она лишь, нервно сглотнув, молча прошла к креслу напротив и осторожно села, с трудом выдерживая на себе тяжелый взгляд слизеринца. Джинни, словно совершенно не замечая напряжения, расслабленно постукивала пальцами по коленям, взгляд её блуждал по комнате с нарочитой беззаботностью. — Прекрасные у тебя пижамные брюки, Теодор, — весело заметила Джинни, заговорщицки улыбаясь ему. — Очень… домашние. Я думала, ты даже во сне носишь форму Слизерина или что-то готическое. — Джинни! — Гермиона резко вскинула голову, лицо её стало цвета закатного солнца, голос дрогнул от неловкости разговора и ситуации в целом. Уголок губ Тео чуть дёрнулся, выдавая перемену в настроении. Он усмехнулся, покосившись на Гермиону, и откинувшись на спинку дивана устраиваясь поудобнее, обратился к Джинни в этом странном официально-игривом тоне: — Благодарю, мисс Уизли, — протянул Теодор, чуть склонив голову набок и с ленивым интересом оглядев свои серые пижамные брюки. — К слову, именно мисс Грейнджер советовала мне носить более расслабленную одежду. Что скажете, ей удалось? — О, абсолютно! — с жаром согласилась Джинни, лукаво прищурившись. — Гермиона отлично справляется с советами. Особенно, когда они касаются тебя, как я погляжу. Гермиона метнула на неё убийственный взгляд, сжав губы и резко скрестив руки на груди. Но Джинни, будто нарочно, не отвела глаз, лишь чуть качнула ногой, откидываясь на спинку дивана и явно наслаждаясь моментом. Теодор, теперь уже окончательно сбросивший маску ледяного равнодушия, тихо рассмеялся. Его смех был низким, сдержанным, будто специально подчёркивал неловкость ситуации. Он вытянул ноги вперёд и, облокотившись на локоть, продолжил тем же тоном, с прищуром и ленивой насмешкой: — Значит, она обсуждает меня со своими подругами? Любопытно. Интересно, что именно она рассказывает… — Тео, прекрати немедленно! — вспыхнула Гермиона, теряясь в словах и ощущая себя абсолютно загнанной в угол. — О-о-о, Тео! — многозначительно повторила Джинни, ухмыляясь и игриво подмигивая Гермионе. — Кажется, вы куда ближе, чем я думала. Теодор коротко рассмеялся. Его глаза скользнули к Гермионе, и уголок губ изогнулся почти невинно. — И правда, мисс Грейнджер, когда это мы успели перейти к сокращениям? Если не ошибаюсь, ещё утром ты была куда формальнее. — Да перестаньте вы оба! — простонала Гермиона, сползая ниже по спинке кресла. Нервно прикусив губу, она закрыла глаза и сделала глубокий вдох, словно пыталась силой воли подавить острое желание провалиться сквозь пол и исчезнуть из этой комнаты. Щёки пылали, руки непроизвольно сжимали край подушки, которая покоилась у нее на коленях. Их смех раздался одновременно — лёгкий, короткий, но удивительно слаженный. Джинни и Теодор обменялись взглядами, в которых сквозила насмешливая солидарность. Будто внезапно нашли общий язык — союзников по какой-то странной, но приятной игре. — Хорошо, Гермиона, — примирительно сказала Джинни, всё ещё улыбаясь. Она наклонилась вперёд, локти упёрлись в колени, и голос зазвучал мягче, но с оттенком скрытой озорной насмешки. — Мы обещаем вести себя прилично. Правда, Тео? Тот сидел также расслаблено и на секунду прикрыл глаза, будто обдумывал, стоит ли соглашаться на столь «серьёзное» условие. Потом, открыв глаза, он задержал взгляд на Гермионе — долгий, выразительный — и усмехнулся: — Обещания — вещь ненадёжная, мисс Уизли. Но… — он наиграно пожал плечами. — Сегодня, пожалуй, сделаю исключение. — Вы просто невыносимы оба! Теодор лениво откинулся на спинку дивана, устроившись с той почти хищной грацией, с какой мог позволить себе отдыхать только человек, привыкший держать всё под контролем. Его губы тронула победная улыбка, будто он наблюдал за игрой, которую уже давно просчитал. Он неспешно выудил из-под подушки палочку и взмахнул ею с ленивой небрежностью. На низком столике перед ними возник серебряный поднос, на котором стоял небольшой чайник с тонкими трещинками в глазури, три дымящиеся чашки и тарелка песочного печенья, круглого до идеальности, словно его вымерили циркулем. — Мерлин, ты ещё и заботливый? — хмыкнула Джинни, окинув угощение взглядом. Она устроилась поудобнее, качнув бедром, и мягкий диван чуть прогнулся под её весом. Забросив ногу на ногу, Джинни склонила голову, её глаза блеснули с прищуром — смесью любопытства и иронии. Гермиона изумлённо приподняла брови, подруга явно что-то задумала. Но Джинни лишь ответила лёгким пожатием плеч, в котором читалось: смотри сама. А потом рыжеволосая бестия наклонилась вперёд, сцепив пальцы на коленях. Взгляд её стал прямым, почти дерзким. — Теодор Нотт, поклянись, что всё, что будет сказано в этой комнате, останется в этой комнате. Он склонил голову набок, разглядывая её так, будто решал, стоит ли тратить серьёзность на её просьбу. В глазах мелькнул холодный стальной отблеск, такой знакомый, почти опасный. — Как трогательно, — протянул он, иронично растягивая слова, — доверие, сдобренное угрозой. Джинни не отвела взгляда, уголки её губ задорно дрогнули. Гермиона же сидела молча, ощущая, как от этих колких обменов репликами воздух вокруг наполняется странным электричеством. Тео театрально вздохнул, обхватил чашку ладонями и медленно поднёс её к губам, будто нарочно растягивал и без того затянувшуюся паузу. В этой ленивой неторопливости чувствовалась какая-то вызывающая демонстративность, словно он наслаждался каждой секундой их внимания. —Клянусь, мисс Уизли… вашей святостью, чувством долга и прочими моральными аномалиями, характерными для вашего факультета. Я не бегаю по коридорам, шепча чужие тайны. Он сделал очередной глоток, чуть покрутив чашку в пальцах, словно орудовал бокалом вина на приёме, а не обычным фарфором. Гермиона невольно фыркнула. Уголки губ предательски поползли вверх, выдавая улыбку, которую она вовсе не хотела показывать. Он сегодня был другим. Не тем Теодором, которого она знала: холодным, сдержанным, скрытым в тени. Сейчас в его голосе и жестах было слишком много жизни, слишком много лёгкой иронии и насмешливого блеска. Он сидел так расслабленно, будто это и правда его гостиная, а они с Джинни у него на приеме. Откинулся в спокойной, властной позе, говорил уверенно, с видом человека, которого ничто не способно удивить. Смотри на них, —говорил её внутренний голос, — как легко он справляется с Джинни. И Гермиона вдруг поймала себя на том, что ей интересно наблюдать за ними. За этой странной и столь непривычной сценой, которая еще час назад казалась ей за гранью возможного. Джинни вдруг тяжело выдохнула, будто из неё вышел весь запал, и устало осунулась, поджав под себя ноги. В ней что-то изменилось: на лице проступила эмоция, непривычная — смесь раздражения и обиды, но не показной, а тихой, настоящей. Она провела ладонью по волосам, заправив выбившуюся прядь за ухо, потом кивнула сама себе, словно только что решилась заговорить. — Меня бесит, как Гарри ведет себя с Чжоу, — призналась она, уставившись в чашку, будто там могла найти ответ. Голос дрогнул, но слова прозвучали твёрдо. — Приобнимет её прямо на тренировке, как ни в чём не бывало. Я… думала, то, что произошло на каникулах, что-то да значит. Что он поймёт. В комнате на стало слишком тихо, и Гермиона ощутила, как сердце болезненно кольнуло от чужой откровенности, от самой темы, от её собственной тайны. Она взглянула на подругу, что сидела прямо перед ней, и ей стало странно от того, что Джинни доверяла Теодору, с которым никогда даже не здоровалась, и подняла в его присутствии столь личную тему. Теодор чуть повернул к ней голову, удивленно вскинув брови — с тем самым, лениво-колючим выражением. — Многозначительно, — протянул он, отставляя чашку. — А что, прости, произошло на каникулах? Джинни фыркнула и, не отводя взгляда, бросила: — Если вкратце: он почти поцеловал меня. Слова повисли в воздухе, как камень, упавший в неподвижную воду. Тишина после них стала плотнее, чем раньше. Гермиона резко выпрямилась, пальцы сжали подол юбки так крепко, что побелели костяшки. Она не ожидала такой откровенности. Сердце заколотилось быстрее, в груди защемило что-то странное: смесь удивления, неловкости и острой, почти болезненной жалости к подруге. Теодор чуть склонил голову набок, уголок губ приподнялся в хищной полуулыбке. Его взгляд скользнул от Джинни к Гермионе, задержавшись на её напряжённом лице дольше, чем следовало. — Почти, — медленно повторил Тео, будто пробовал слово на вкус. — Звучит как весьма шаткое достижение. В его голосе не было насмешки, лишь странная эмоция, которую оказалось сложно разобрать. Потом откинулся назад, сложил руки на груди и стал слушать с выражением человека, которому заплатили за сдержанное сочувствие. Но позже, Гермиона заметила, что наигранность ушла на второй план и Теодор с интересом выслушивал историю Джинни. В нужных местах пересказа он кивал, поджимал губы, заинтересовано наклонял голову в знак глубочайшего терапевтического понимания. Гермиона, наблюдая за этим, не удержалась: залезла с ногами на кресло, поджав их под себя, и с удивлением отметила, как непринуждённо эти двое общаются. Будто два критика любовной линии Гарри Поттера, обсуждающие его провал. Когда Джинни, обрисовав всё, что случилось до и во время рождественских каникул, замолкла и сделала глоток остывшего чая, Тео сделал паузу — важную, как перед диагнозом, — а затем вынес вердикт: — Патологический придурок. Гермиона резко повернула к нему голову, уже набрав воздуха, чтобы отчитать за такую дерзость в адрес Гарри, но Джинни опередила её с холодной ясностью: — Полностью согласна. Повисло молчание. Гермиона прикусила губу, пряча улыбку. В другой ситуации она бы сделала замечание — но сейчас… сейчас ей не хотелось рушить эту странную, почти уютную химию между ними. Теодор, будто это было самым естественным жестом в мире, подлил чаю в её пустую чашку, даже не удосужившись спросить. Его взгляд скользнул на Джинни с ленивой насмешкой. —Знаешь, я всегда подозревал, что Поттер — это воскрешённый архетип викторианской девственницы с тревожным расстройством привязанности. Теперь уверен. Что ж, рад, что могу быть полезен вашему эмоциональному выздоровлению. Следующий пациент, прошу. — Пошёл ты, — фыркнула Джинни, и рассмеялась, отставляя чашку с остывшим чаем обратно на стол. Теодор не удержался и тоже улыбнулся, склонив голову набок — как будто признавал её ответ достойным хода. Гермиона молча переводила взгляд то на Джинни, то на Теодора. Их перепалка была слишком лёгкой, слишком естественной. Словно они знали друг друга гораздо дольше, чем на самом деле. И именно это кололо сильнее всего — ощущение, что она лишняя в этом странном союзе. Джинни, всё ещё улыбаясь, откинулась назад на диване, вытянула ноги и посмотрела на Теодора с вызовом: — Так что, Нотт, ты всегда такой наблюдательный? Или просто получаешь удовольствие от того, что подмечаешь чужие слабости? Он чуть склонил голову, губы растянулись в довольной улыбке. — А что, это тебя задевает? — тихо отозвался он, голос был почти беззвучным, но в нём прозвучала та самая хищная интонация, от которой у Гермионы всегда пробегали мурашки. — Обычно люди не задают таких вопросов, если не задеты. — Может, я просто люблю честность, — парировала Джинни, не моргнув. — Честность, — повторил Теодор, смакуя слово на вкус. — Интересный выбор для гриффиндорки. Учитывая, что вы вечно врёте самим себе. Какое-то время Теодор ещё оставался с ними — уже не таким разговорчивым, но всё так же присутствующим в их общении. Он откинулся глубже в подушки, наблюдая за обменом репликами с ленивым интересом, будто читал примечания к живому учебнику по человеческим эмоциям. Иногда кивал. Иногда фыркал. По большей степени же, он был в своих мыслях, которые были далеки от разговора в гостиной старост. А потом, когда Джинни пересказала что-то в третий раз, увлекая подругу в подробности, он потянулся, покрутил затекшими плечами, разогревая застывшие мышцы и устало провёл рукой по лицу. — Всё. Моё терпение к социальному взаимодействию с гриффиндорцами на сегодня официально исчерпано. Если кому-то срочно нужно драматично поделиться чувствами — окно вон там. Я — спать. Он встал с присущей ему ленцой. — Ты как кот, — заметила Джинни, провожая его взглядом. — Появился, разнёс всех и пошёл дрыхнуть. — Мяу, — мрачно произнес Тео, будто этим звуком он хотел закрыть тему, комнату и свою социальную активность до конца недели. Он собрал книги, молча развернулся и направился к лестницу, что вела в его спальню. Дверь за ним захлопнулась с той же вежливой холодностью, что звучала в его голосе ранее. Дождавшись когда слизеринец скроется за дверью, Джинни медленно повернулась к Гермионе. — А как тебя, интересно, Нотт обычно наказывает за опоздание? — протянула Джинни, наклонившись вперёд так близко, будто собиралась выдать план побега из Азкабана. На лице — фирменная ухмылка, та самая, от которой Гермиона всегда подозревала беду. Разумеется, Джинни не забыла. Она берегла эту фразу, словно оружие, дожидаясь подходящего момента, чтобы метнуть её с максимальной точностью. Гермиона вспыхнула мгновенно — и не от обиды, а оттого, что подруга в очередной раз, как всегда, попала прямо в цель. Схватив ближайшую подушку, она швырнула её с такой решимостью, будто это был лучший доступный способ обороны. — Джиневра Уизли! — выдохнула она опешив от слов подруги. Подушка ударилась в бок Джинни, та едва увернулась, хохотнула, откинулась назад на диван и театрально сцепила руки на груди. — Перестань, — отрезала Гермиона дальнейшие выпады подруги, но губы дрогнули в сдерживаемой улыбке. — У него просто… отвратительная манера разговаривать. Всё время эти намёки… — А ты, конечно, понятия не имеешь, как их расценивать, — хмыкнула Джинни, прикрываясь от очередной подушки, запущенной в неё. — Да, Гермиона, я верю. Гермиона только фыркнула в ответ, но слов так и не сказала. Не потому что нечего, а потому что любое возражение сейчас было бы лишь искрой в костёр — и Джинни, несомненно, подбросила бы туда ещё пару поленьев. Разговор сам собой свернул в привычные темы. Сначала — еще немного про Гарри. Его чуть натянутая улыбка, когда заходила речь о Чжоу, и те взгляды, которые он, думая, что никто не заметит, всё же бросал ей вслед. Джинни закатила глаза и матюкнулась так выразительно, что Гермиона едва не расплескала чай от неожиданного смеха. Потом вспомнили контрольную у Амбридж. Джинни размахивала руками, рассказывая, как «эта жаба» вывела её из себя, и Гермиона только кивала, улыбаясь: злость подруги отзывалась в ней самой. В этом было что-то утешающее, почти заговорщическое — как если бы они разделяли общий фронт против общего врага. Перешли к тренировке. Мышцы ещё ныли, но в этом было что-то хорошее — ощущение, что они не просто тратят время, а учатся по-настоящему важному. В такие минуты даже усталость казалась правильной. Джинни поделилась тем, как была удивлена удавшемуся и сильному «Редукто», Гермиона упомянула ошарашенный взгляд Гарри и подруги рассмеялись. Было тепло и комфортно, навязчивые мысли и тревоги ушли на второй план, давая возможность немного отвлечься и побыть обычными школьниками с обычными проблемами. Постепенно смех стих. Огонь в камине лениво потрескивал, чай в кружках окончательно остыл. Воздух в гостиной был тёплым, с лёгким запахом древесного дыма и чего-то сладковатого, но за этим уютом уже начало проскальзывать другое — привычное, напряжённое, холодное, как ветер перед бурей. Пятый курс. Хогвартс. Слишком много тайн, слишком мало времени. Когда разговор иссяк, Джинни нехотя поднялась, потянулась и накинула сумку на плечо. В комнате ещё держалось ощущение тепла и близости, но за дверью её ждал Хогвартс — строгий и настороженный, каким он стал с приходом Амбридж. Было уже глубоко за полночь и было опасно расхаживать по замку. — Подожди, — остановила её Гермиона, быстро оглядев гостиную. — Я дам тебе мантию Гарри, она должна быть у меня в спальне. Я сейчасю Она торопливо поднялась по лестнице и скрылась за дверью в спальню, но перерыв ввсю комнату так и не нашла мантию невидимку. Еще раз окинув взглядом подушки, открыв сундук с одеждой у стены и заклянув за кресло Гермиона сдалась. Наверное я отдала её Гарри в перерывах между уроками. — Не нашла, — с досадой произнесла она, спускаясь по лестнице. Джинни, однако, только усмехнулась и качнула головой: — Гермиона, все в порядке, я доберусь без всякой мантии. Старосты? Ну и пусть, никто из них все равно не сможет меня догнать. А ищейки Амбридж… — в голосе прозвенела сталь, — пусть попробуют высунуться. Гермиона закатила глаза, но тревога не уходила. Всё же поздние коридоры Хогвартса теперь не были теми, что раньше. Они обнялись у двери — крепко, по-девичьи, с тихим шёпотом «береги себя». И в следующую секунду Джинни уже скрылась в тени коридора, лёгкая походка быстро растворилась за поворотом, оставив Гермиону одну в полутёмной гостиной. Там, где ещё мгновение назад звучал смех, теперь остался только запах остывшего чая и ощущение волнения. Гермиона ещё долго стояла в тишине, словно в комнате вместе с подругой выдохнуло и что-то живое. Потом развернулась и медленно подошла к столику. Не пользуясь палочкой, просто по-маггловски, она стала собирать со стола пустые чашки и тарелку с крошками от печенья. В каждом движении было что-то упрямое и в то же время успокаивающее. Мама всегда говорила, что уборка помогает прийти в себя — и Гермиона слишком хорошо знала, как это работает. Руки заняты, порядок возвращается, и вместе с ним хотя бы иллюзия контроля над тем, что внутри давно уже не поддаётся ни логике, ни расписанию. Она вытерла ладонью поверхность столика, провела пальцами по узору в дереве — и только тогда заметила, что её взгляд невольно скользнул к двери напротив. Двери Теодора. Сердце ёкнуло. Мысль вспыхнула сама: пойти к нему? Чтобы что…? Она долго стояла, упрямо собирая в уме доводы против. Что я ему скажу? — пронеслось в голове, и ответ упрямо не находился. Им было слишком неловко, слишком близко — и именно это пугало больше всего. С ним она позволяла себе больше, чем с кем бы то ни было. Но имела ли она право просто взять и войти к нему сейчас? Правильного ответа не существовало. Она поднялась по лестнице, ощущая, как каждая ступень будто отмерял её нерешительность. И остановилась перед дверью в его спальню. Что я делаю? Этот вопрос бился в голове, пока она стояла у его двери. Она чувствовала себя навязчивой, слабой, смешной. Но вместе с тем — желание увидеть его было сильнее. Она подняла руку и тихо постучала. Тишина. Секунды тянулись. Чем дольше она ждала, тем громче становился её собственный стук сердца. Не отвечает. Горло пересохло, неловкость взяла верх. И прежде чем она успела одёрнуть себя, пальцы уже легли на холодную ручку. Едва слышно поворачивая её, Гермиона толкнула дверь. Внутри было темно. Воздух пах им: так знакомо, спокойно, немного пряно от терпкости бергамота, с привычным оттенком табака, от которого у неё пробегали мурашки по коже. — Ты спишь? — прошептала она. Тишина давила, и, сделав неуверенный шаг вперёд, Гермиона приблизилась к кровати. Глаза уже привыкали к полумраку: очертания проступали всё яснее. Простыни были сброшены к краю, будто хозяин поднялся лишь минуту назад. Но место оставалось пустым. Никого. Дрожащими пальцами она достала палочку и прошептала заклинание. На кончике волшебной палочки загорелся свет, мягко разбившись по комнате. Тени отступили, но пустота только стала очевиднее. Его не было. Ни в кресле, ни у окна, ни в тени у стены. — Но как… — вырвалось у неё почти беззвучно. И в этот миг догадка ударила её в самое сердце, холодная, как ледяная вода: Мантия невидимка. Свет от её палочки дрогнул, будто сама магия ощутила её страх. Сердце забилось так сильно, что она услышала собственный пульс в ушах. В воздухе повисло напряжение, будто сама комната затаила дыхание. В груди болезненно кольнуло. Задание. Реальность, та самая, от которой она так упорно отворачивалась, снова ударила по ней со всей силой. Волдеморт. Скорее всего, Теодор направился к великанам… Гермиона стояла посреди пустой комнаты, освещённой дрожащим светом её палочки. Тишина казалась вязкой, тяжёлой, словно сама комната затаила дыхание. Но она понимала: эта пустота обманчива. Здесь витала тревога, от которой невозможно было избавиться. И в этом воздухе, пропитанном тишиной и чужой тайной, сердце её отбивало: Он там. А всё, что оставалось ей, — это слепо надеяться. На то, что он вернётся. На то, что тьма не потребует с него цену, которую он не сможет заплатить.