В ускользающих квадратиках света

Мы лежим на полу в ускользающих квадратиках света. Моя голова — на его плече, его рука — на моей груди. Он перебирает пальцами мои рёбра. Он никогда не может спокойно пройти мимо инструмента: будь то пианино в танцевальном зале, фортепьяно в фойе университета, синтезатор на веранде кафе — он непременно подойдёт и наиграет что-нибудь небрежно одной рукой. Сейчас вместо клавиш — мои рёбра, и от его прикосновений по телу разливается истома. Нам никуда не нужно спешить, на моём теле догорают следы от хлыста, нам уютно и хорошо. В такие моменты мы обычно болтаем о какой-нибудь ерунде, поэтому я спрашиваю: — Если бы существовал топ профессий для латентных верхов, какая бы лидировала? — Эйчар, — без колебаний отвечает он. — Да ну! — Есть другие варианты? — Полно! Паспортист, регистратор, вахтёр, библиотекарь… — Уборщица, — радостно подхватывает он и грозно грохочет: — Куда по мокрому!!! — Ну, да, — говорю я. — Мелко. По мокрому человек может и не пойти, и какой тогда кайф? — Его пальцы продолжают выстукивать на мне какой-то знакомый ритм. — У эйчара больше достоинства и есть где разыграться. — Что-то ты не эйчар, — говорю я. — Нет. Но я и не латентный. — Он молчит, лениво поигрывает бусинами на моём браслете, выстукивая мелодию уже на них. — По-моему, понимать про себя такое и отрываться на работе — это мудачество. Это как тематик-садист, который осознанно лупит собственных детей. Ну, может, лучше, но ненамного. Нельзя доминировать над тем, кто на это не подписывался. — А ты мог бы быть адекватным эйчаром, — говорю я. — Звучит как очень редкий зверь, — говорит он и смеётся. — Примерно как адекватный верхний. Как ты. Он тянется, чтобы меня шлёпнуть. Не получается. Рука возвращается на мои рёбра и продолжает наигрывать всё ту же мелодию. — По-моему, даже если бы они все перестали быть латентными, из них бы вышли только нагибаторы, — говорю я. — Как я? — смеётся он. Теперь уже я тянусь, чтобы его шлёпнуть. У меня тоже не выходит. Он изворачивается, чтобы подставить мне зад. — Какой же ты нагибатор? — говорю я. — Ты заяц. В этом вся суть адекватности. Когда мы оба этого хотим, я принадлежу ему без остатка. Он может связывать меня, может пороть, может подчинять. Но это всё — только в рамках сессии. Вне их мы равны, даже если по-прежнему находимся в постели (ну, или на полу, как в этот раз). Он не считает, что я должен всю жизнь молчать, пока не спросят, он не оскорбляется, если я в шутку шлёпну его, он не считает хамством то, что я сам решаю, что мне носить, что есть и с кем разговаривать. В ролевой игре я могу быть его вещью, в реальности — никогда. Я хочу сказать ему это всё, но не нахожу слов. — От зайца слышу, — говорит он и тянется, чтобы поцеловать меня в макушку. Его пальцы пробегают от моего соска к ключице, и я наконец узнаю мелодию и говорю, расслабленно улыбаясь в потолок: — Heart and Soul.