Убить Натаниэля Веснински

Вообще, Аарон считал себя довольно умным, что являлось вполне оправданным заключением. Доктор медицинских наук, имение трёх патентов, работа за границей, знание нескольких языков (Аарон усердно изучал китайский, помимо долго приевшихся ему в подростковые годы английского и немецкого), однако это в полном объёме не отменяло того факта, что Аарон оставался полным идиотом. Таким идиотом, у которого в медицинской карте начиркано кривыми чернилами — наличие трёх копий одной уёбищной хромосомы. И в этой анеуплоидии ему досталось всё — начиная с умственной отсталости и заканчивая пороком сердца. Кретин. Он — идиот. Но ему нужны деньги. Но он — идиот. Однако пиздецки хотелось еды и тепла в особо холодные дни. Для полного комфорта не хватало, конечно же, книжек и журналов, лучше сложных и запутанных сканвордов (чтоб заниматься чем-то после кошмарных ночей, когда ты должен заснуть, но не можешь из-за страха, чешущего (сдиравшего ментальные слои защиты) у затылка и лопаток). А ещё Аарону нужен увесистый пистолет, чтобы тот лежал в дырявом кармане и грел тазовую кость (нескрываемую тонкой кожей) своей приятной тяжестью, оттягивая рой мыслей в капсюль из латуни и гремучей ртути. Нужна и лаборатория для варки мефедрона. А ещё бы качественное оборудование, частые поставки средств нужных для химических превращений и быстрое распространение товара. Было бы славно. Нет, было бы так, и Аарон в самом деле подумал бы, что его мечта исполнилась — максимально лёгкие деньги для бывшего врача, и человека, что потратил на изучение химии свои худшие годы. Однако ему двенадцать и, наверное, единственное, что он смог бы сделать в этом возрасте — это продавать готовое домашнее задание тупым сосункам (у которых, кстати, как и у него были пустые карманы), помогать на контрольных и, в крайнем случае, решится на ограбление ювелирного магазина в соседнем квартале. Хотя… лежит ли там настоящее серебро, золото и алмазы было непонятно. Потому что это их район. Район — нищеты, разрухи и острых осколков, впивающихся до ужаса больно в любопытные задницы. Но спасение было. Было в — мести Веснински (её наличие подогревало его изнутри чем-то горьким, хрупким) и девчонке. Патрисии Родригес. Худая, высокая, несуразная и безумно, блять, богатая. В своей прошлой жизни, Аарон как-то прошёл мимо такого великолепного экземпляра — алмаза. К её деньгам неоспоримо добавлялся тот факт, что Патрисия была абсолютно тупой. Тупой настолько, что, казалось, у неё была лишняя хромосома или наоборот — ей её не хватало, собственно, как и у Аарона. Из-за этого он даже мог чувствовать некое родство с ней. Дефектные, брошенный в эту дыру, заспамнившиеся в анале мира. Для чего? А? Чтобы сгнить вместе с хламом и мусором, валявшимся на каждой улице, в каждом углу; в месте, где всем срать на искусство, на хорошую музыку, на образование? Это помойка для бедных, для несостоявшихся. Для смертников. Для таких, как Аарон, по крайней мере. Но вернёмся. Родригес не давалось ничего. Ни математика, ни английский, ни, ебанное, природоведение или как там его… Просто камень. Ноль. Находиться с ней рядом было невозможно, не только в течении нескольких минут, но и в пространстве метр на метр. Аарону казалось, что у него развивалась копролалия. В мыслях он ссался от нарастающего напряжения и раздражения, хотя и был очень терпеливым отцом. Списать своё неподобающее поведение он мог на стресс и недавно подхватившееся агрессивное отношение Тильды воздушно-капельным путём... Однако Аарон даже не интересовался тем, почему же богатенькие родители Родригес закинули свою дочь в эту выгребную яму, хлев, клоаку, где учителя не разжёвывают материал, а просто харкают им в лицо. Такой вязкой, смешанной с сигаретным дымом, слюной. Потом допёрло (Аарон всё-таки не настолько бестактный в диалогах, особенно с детьми) — после её красных щёк, глаз и тихих, смущённых всхлипах. — Папочка сказал, что не обязательно хорошо учиться, у… — Патрисия неловко шмыгнула носом, продолжая, — у мен-ня есть братик и две сестрички. Они учат-тся в… — она стыдливо хрюкнула и потупила сероватые глаза на пальцы, перебирающие подол опрятного платья. — Где? — тогда уточнил Аарон, черкая по тетрадному листу. Почему-то его сердце забилось быстрее. Быстрее настолько, что это доставляло боль. Ноющую, паническую. Разрушающую дёргающиеся конечности и сжимающую горло. Может, потому что у него тоже были дети? Уже мёртвые, либо не родившиеся, и никогда больше не смогшие появиться на этот свет. — В Меч… Мечус… Месисет… — Патрисия стеснительно улыбнулась, щуря грустные глаза. — В Массачусетском? — поправил Аарон, выдыхая. Увесисто, как-то тревожно. — Ах, да! Спасибо. Там у меня сестрёнка. Она иногда называет меня глупенькой, но привозит такие куклы! С большими глазами и мягонькими волосам! — восторженно пролепетала Патрисия и, посмотрев в холодное лицо Аарона, осеклась. Но Аарон задумчиво закусил губу, кивая. До крови. Ему стало очень плохо. — Ладно. А остальные? — В Гарварде! Я бы тоже хотела учится вместе с братиком и сестричками, но папочка… — повторила Патрисия, — но папочка сказал, что я красивая. И даже если ничего не получится, то я могу пойти в такие же красивые места, как и я… ну, там розовенькие вывески, много людей, дым. Вот. Могу пойти и там потанцевать. Я люблю танцевать. Очень-очень! Но папочка… п-папочка сказал, что я идиотка, — Патрисия снова тонко улыбнулась, — безмоз… безмозглая идиотка и позор семьи? Не понимаю, что именно значит «позор», но братик и сестрёнки улыбнулись и засмеялись. Наверное, это что-то очень хорошее, да? Аарон? Аарон сцепил зубы так, что те скрипнули. Его колени подрагивали, а сердце билось сильнее чем надо — рвало грудь и ломало рёбра. Даже если ребёнок был некомпетентен в учёбе, это не значит, что вышел блин комом или родился некто бесполезный. Он может быть талантлив в других вещах. Рисование, игра на музыкальных инструментах, спорт. И потом, разве мы не любим своих детей за простое их существование? — С кем ты живёшь? — после долгого молчания спросил Аарон. — Я? С нянечкой, — засверкала Патрисия. — Хорошо. Она нормальная? — Что значит нормальная, Аарон? Не такая, как твой отец, хотел бы сказать Аарон. Не такая лицемерная и эгоистичная. Не живущая и присматривающая за тобой, только из-за того, что ей платят огромную кучу бабок — ответ мог быть абсолютно любым, возможно, из-за жалости — Аарон бы обрадовался и этому. Или из-за проявляющихся материнских инстинктов, что размягчили её душу, заставляя заботиться о тебе. — Твоя няня любит… — не успел он закончить, как Патрисия снова шмыгнула, перебивая. — Я её люблю. Она иногда плачет, обнимая меня, но любит. Нежно-нежно. — Прекрасно, — гаркнул Аарон, откладывая тетрадку и пряча трясущиеся руки в дырявые карманы своей кофты. — Так… ты ещё позанимаешься со мной? — с надеждой прошептала Патрисия, поднимая светлые глаза. — Позанимаюсь, — тихо ответил Аарон. И, правда, тогда он не брал ни денег, ни чего-то ещё, потому что его совесть, его принципы и убеждения не позволяли этого сделать — сковали по рукам и ногам, Аарон чувствовал себя маятником, ритмично раскачивающимся из стороны в сторону, и находящимся на грани. Он целыми школьными днями напролёт разжёвывал Патрисии учебный материал. Почему, зачем, из-за чего? Подробно: рисовал схемы, придумывал стишки, пытался быть невероятно милым и отзывчивым, выходил за пределы своего дружелюбия. Аарон на время забыл про Веснински, потому что его передёрнуло. Передёрнуло не хило. Жёстко вдавило в суровую реальность. Вдавило в воспоминания, в предательство его бывшей жены, в смерть его детей. Его детей! Наверное, у Аарона были вечно красные, слезящиеся глаза (и он уже не мог списать этот факт на простуду, потому что выздоровел как неделю назад), поэтому Аарон упорно старался не смотреть в зеркала и на людей. Прятался по углам, сжимая ткань кофты около сердца, пытался дышать. Пытался прекратить дрожь и боль. Но... справляться с этим было довольно трудно. Аарон разрушался. По крошкам, соринкам, не мог заснуть, а если и засыпал, то на пару мгновений тягучего кошмара. Это могло продолжаться вечно, пока к нему с видом полнейшего превосходства не подошёл Веснински. — Ты так много плачешь, что твои глаза не высыхают… — нагло усмехнулся он, видимо считая в уме, — …уже целых пять дней, — это звучало чересчур самодовольно, и Аарон даже не знал, радоваться ли ему от проявленного внимания или злиться от его надменного тона. — Холодный ветер, — коротко кинул Аарон, дёргано собирая вещи; да, этого ему ещё не хватало (дайте Аарону пару дней сверху, и он придёт в норму, честно клянётся). Веснински внимательно рассматривает его руки и шею — потому что это единственное, что выглядывало из-под расхлябанного свитера — и обнаружив плоские гематомы и ещё незажившие шрамы от ножа на тонкой белой коже, улыбается: — Мать? Аарон спокойно переводит мутные глаза на Веснински, удручённо хмыкая: — Синяки или слёзы? — То есть слёзы, а не ветер? — су-у-ука. — Слёзы от ветра, а синяки от матери, успокойся. — Не-а, — Веснински сделал шаг вперёд, подходя к Аарону с бока, медленно нагнулся в его сторону, — я спросил про мать после того, как ты сказал про слёзы от ветра, но потом, ты почему-то уточнил снова — слёзы или синяки? Миньярд, что-то не так, да? Не сходится как-то? Аарон угрюмо зажмурился — сраный детектив нашёлся. Веснински, необъятное спасибо, что напомнил о себе, потому что настало время заняться тобой, а не Патрисией. На эту девчонку уходит много ненужных, напрасных сил, Аарон одновременно ощущает себя и разбитым, и радостным — хотя врать бесполезно — что Патрисия, что Веснински — словно паразитические черви, выедают его энергию, делая мозг не в состоянии здраво мылить и оценивать как свою речь, так и свои бесполезные действия. Плюсом навалившиеся кобеля Тильды — стонущие так, словно в матрас втрахивают не они, а их, и конечно, сама именинница этого торжества, что выблёвывает свои кишки на потрескавшийся пол, куда с наслаждение и чем-то напоминающим оргазм, впечатывает лицо Аарона, разбивая нос, лоб и размазывая затекающие остатки переработанных продуктов в щелки глаз — по мягким волосам. Унизительная процедура может продолжаться в течении нескольких часов (если, конечно, Аарон не успел спрятаться) — после он плетётся в ванную, где над вонючим унитазом блюёт уже сам, горькой, прожигающей слизистые горла, желчью. Смыть со своего лица засохшие мякиши рвоты под краном ванны, Аарон не может, поскольку воду им периодически отключают по соображениям невыплаты налогов (собственно, как и отопление), поэтому приходится, под расстилавшимся звёздным небом и морозом луны, открывать скрипучее окно, босыми ногами ступать по ледяной крыше (потому что обувь внизу, как и сама Тильда с её похотливой челядью, а носки пачкать не хочется от простого того, что всё упиралось в нехватку воды — стирать было нечем), спускаться вниз по водосточной трубе и бегом добираться до крана, встроенного кем-то божественным меж тонких переулков и мусорных баков. Там вычищать (предусмотрительно сворованным из школы дешманским жидким мылом) лицо, напенить и прополоскать светлые волосы, намыленным пальцем потереть зубы и язык, а после бежать обратно на ногах, сворачивающихся от бесконечных судорог. Залезть обратно выходит гораздо сложнее, но Аарон расчётливо натаскивал досок и коробок, что милостиво уменьшают расстояние, которое приходиться преодолевать по трубе. Чуть не поскользнувшись, ввалиться в комнату и завернуться кругляшком на дырявой раскладушке, заботливо принесённой с помойки, резко накрыться тяжёлым одеялом — и напряжённо заснуть. Выполняя эти ежедневные квесты, Аарон как-то ослабил бдительность своих планов. Забылся, блять. — Что надо-то? — спросил Аарон, ментально дёргая себя за волосы, и как бы он не хотел, но продолжал думать, что сегодня его ждёт дома под покровом ночи. Идиот. На первом месте должен стоять Веснински, план мести и его персональная дорога в ад. Слышишь? — Да ничего такого... — выдохнул Веснински, сильнее придвигаясь. С момента его появления прошло полтора месяца, поэтому Аарон и ощущал, что времени становится всё меньше и меньше. С каждой прошедшей секундой, минутой и часом. Всё ускользает, а он никак не может устранить опасность, которую по доброй воле подберёт Кевин Дэй, словно дворового пса (хотя сам об этом сто раз пожалеет, и обрадуется, и панику словит, в общем, самостоятельный мальчик с практически ручной мафией под рукой — но это если судить по книгам) — в жестокой реальности всё совсем по-другому, ведь Аарон уже поменял ход событий прошлого, поэтому книжному настоящему не случится никогда. Как и будущему Аарона в той жизни — может станется гораздо хуже, чем было, а может... Похуй. Он уже давно всё проебал. Отпустив никчёмные размышления, Аарон наконец-то обратил всё своё внимание, которое задолжал Веснински на этой неделе. Тот стоял под боком, закутавшийся в свитер, который он и носил на протяжении всех этих пятидесяти дней, не снимая и не меняя его. Сосредоточенно прошёлся по его глазам-линзам, что уже не сквозили той зелёной гордостью и первенством, теперь там залегла какая-то мерзкая и уродливая... боль? Ну... Эм... Послушайте, это вообще неудивительно, ведь что Веснински пережил за эти чёртовы десять лет... Постоянный бег, жизнь и смерть, полное незнание своего будущего и не имение целей — всё это, конечно, никогда не сравнится с аароновским не смывающимся от говна толчком. Стоп. Аарону его не жалко. Совсем нет. Просто... Какое нахуй просто? Не выдержав нового неиссякаемого потока мыслей, Аарон гневно схватился за стёртую лямку рюкзака, и резко развернувшись на пятках, прошёл через левую руку Веснински, грубо задевая её. Кулаки Аарона чесались от злости и противоречий, от полной его неработоспособности. От невозможности убить на месте и от неподчинения ему его же собственного тела. Аарон ёжился и шаркал, стремительно направляясь к выходу из класса, но даже через эту, создаваемую им же какофонию звуков, через... Аарон сжал кулаки, заставляя отросшие ногти, выпиваться в кожу. Да-да-да, как всегда, ни одной ебанной минуты покоя, потому что тупой Веснински вздумал резко выдохнуть и зашипеть — тихо настолько, что этот скулёж мог показаться очередной галлюцинацией от недостатка сна. На миг. Один, сука, миг. И мозг Аарона мгновенно проецирует незадачливого Веснински на своих детей, которые при сильных травмах, пытаются скрыть всю свою боль, словно хотят показаться сильнее... Но они ещё дети. Дети, о которых должны заботиться взрослые. И Аарон это ненавидит всей своей гнилой душой, потому что он, не раздумывая, разворачивается, смотрит усерднее, оценивая на наличие сильных ушибов или... Ах, да, действительно, блять, что-то явно было не так с левой рукой Веснински, которую Аарон же специально и задел, выражая своё пламенное недовольство. Придурок. Какой он... Почему он до сих пор не в состоянии контролировать себя? Что за распускание конечностей? Аарон, тебе в конце концов, уже давно за сорок, а продолжаешь вести себя как малолетняя обиженка — нет, он в праве себя так вести, ведь из-за Веснински умер Эндрю, ведь... Хватит. Остановись. Аарон прикусил язык, одёргивая от очередной пропасти размышлений, которые можно было перенести на ночь, после — профессионально прищурился, прошаркал обратно, и сцепив зубы, сказал: — Снимай свитер. Веснински опешил, нет, Аарон бы сказал, что он впал в прострацию. Некий анабиоз — все его жизненные процессы разом замедлились. Аарон бы и сам так отреагировал, вдруг предложи ему такое одноклассник, но сегодня в роли пациента, слава богу, не он. — Что? — хрипло выдавил Веснински, жмуря глаза, в которых стояли прозрачные слёзы. О, Аарон бы злорадно припомнил, что теперь они поменялись местами, и плачет теперь не он, однако более смешанные чувства не дали ему этого сделать. Что-то тяжёлое легло на сердце, что-то напоминало Аарону, что он — реальный врач, что он — может помочь, что он, в конце-то концов, давал клятву Гиппократа. — Я сказал, чтобы ты снял свитер, — спокойно повторил Аарон, и не дожидаясь возражений с другой стороны, дополнил, — что ты под ним скрываешь — неважно. Бьют тебя дома или шрамы — насрать. Я осмотрю руку. И всё. Веснински оступился — сделал резкий шаг назад, больше напоминая теперь дворовую ощетинившуюся кошку, нежели собаку. — Тебе больно, так что... — продолжил Аарон, смотря Веснински между глаз, словно специально избегал прямого контакта — то ли от метафизического, абсурдного страха, то ли от парадоксального не хочу. Аарон почему-то не хотел смотреть именно сейчас, хотя прекрасно ощущал ауру Веснински — свирепой силы и сомнения по поводу: убить ли его (Аарона) сейчас или это наведёт на подозрения — однако разве этого голодранца хватятся, разве он кому-то нужен? — С чего ты решил, что сможешь помочь мне? — тихо (но не обманывайтесь, это звучало нереально сильно, словно жертвой, не понимающей, что происходит, оказался не он, а Аарон) спросил Веснински. — Если не смогу, можешь зарезать меня, — здоровая рука Веснински, что лезла в карман штанов, замерла под ледяным потоком взгляда Аарона, — или мой язык, — дополнил, безмятежно пожимая плечами — но в мире рукоприкладства Аарон прекрасно знал, Веснински не выиграть, потому что тонкие пальцы Аарона уже сжимали лезвие ножичка, к тому же он спокойно превосходит его и по росту и по силе (хотя второе звучит довольно сомнительным аргументом, особенно после того, как Аарон скинул килограммов пять, а его руки продолжают дрожать от постоянного холода). — Хорошо, — также расслабленно хмыкнул Веснински, после пяти минут короткого размышления, — подойди, — приказал он — по крайней мере, это очень сильно напоминало приказной тон, не терпящий возражений. Аарон сделал шаг. Остановился. Веснински стянул свитер, доверяя грубые шрамы: от утюга, от пуль, просто содранную кожу, но Аарона это не остановило, не удивило — он хирург, он видел гораздо большее, поэтому он сделал ещё шаг. И ещё. Пока практически вплотную не встал перед Веснински. Пока не почувствовал холод металла около своей шеи. — Ты... — начал Веснински. — Знаю, — перебил Аарон, — двигать рукой можешь или полный балласт? — бесстрастно выгнул бровь, медленно протягивая пальцы к порванной пулей коже предплечья. Аарону не требовалось много времени, чтобы оценить и понять, что у придурка Веснински было что-то типа подвывиха головки лучевой кости — для детей такое не редкость. Ну... Мд-а. Это пиздец больно. Аарон даже сочувствовал ему. Реально, искренне. Захотелось пожалеть этого неудачника — до того, что Аарон был готов потискать его, наверняка, мягкие щёки и обнять за тощие плечи. — Не могу, — кивнул Веснински, вдавливая остриё ножа сильнее в кожу — показывая границы дозволенного и царапая её до тёплой крови и лёгкого жжения. — Ощущаешь ли онемение или покалывание? — равнодушно продолжил Аарон, хрупко проводя по больной руке сначала подушечками пальцев, а потом и всей ладонью — Аарону ясно показалось, что он давно никого не трогал — ощущение тотального голода по человеческому теплу цепляло его тело тысячами разбитых тарелок и ссор. Потому что... Потому что последнее, что он трогал — даже не живое. Хладный труп. Без радости. Гнева. Без дышащего жизнью сердца. — Да, — шикнул Веснински, чувствуя нечто странное, плотно исходящее от Аарона, — что ты... — не успел было пожаловаться он, как Аарон быстро взялся за его тонкую кисть, и с небольшим усердием вытянул больную руку вниз, а потом с заботой и обходительностью (с какой мог) медленно согнул в локтевом суставе — точным и ротационным движением вернул головку кости на её прежнее место, умеренно надавливая на неё пальцем другой руки. По пустому кабинету разлетелся звонкий щелчок. Веснински от неожиданности выронил лезвие и резко наклонился вперёд, прижимая уже функционирующую руку к груди — пыхтел, словно вот-вот закипающий чайник, пока по его бледному лбу скользили капельки пота — то ли от боли, то ли от нервов, по каким воодушевлённо и беспощадно долбил Аарон — а что не увлекательное занятие? Аарон осторожно толкнул его в плечо — как бы проверяя тяготящее состояние больного. — Миньярд, какого... — гневно начал Веснински, но быстро замолк, стоило ему увидеть летящую пёструю безделушку в себя (конечно, сноровки Аарону не занимать) — естественно, с левой стороны. Веснински решительно и довольно оперативно поднял бывшую, практически бесполезно-мотающуюся, конечность, точно ловя, кинутый Аароном предмет. Разогнув шершавую ладонь, Веснински мог лицезреть помятый разноцветный фантик, внутри которого (если читать и верить — согласно описанию) лежала шоколадная конфета. Жаль, Веснински, наверное, даже в голову не приходило — как сильно хотел сам Аарон съесть это сахарное чудо, подаренное Патрисией.