Ловушка привязанности

      — Почему ничего не ешь? — голос Поттера врывается в сознание Тома, заставляя вынырнуть будто из-под толщи воды.        Он поднимает голову и несколько раз хлопает глазами, осознавая, что все это время как идиот сидит за столом и пялится на тарелку с тостами и омлетом.       — Я ненавижу плотный омлет — ты знаешь, — отвечает он, найдя зацепку, чтобы убрать еду в сторону. — Он должен быть воздушным.       Том натягивает самую обворожительную улыбку: ту, что так любят.       Конечно. Всем нравятся очаровательные молодые люди — улыбчивые и всегда в хорошем настроении. Этому его научила жизнь: покажи красивую сторону фасада, а всю гниль спрячь за ним. Цинично? Немного, но всегда срабатывает.       — А тосты ты не ешь, потому что?.. — Гарри приподнимает бровь.       — Хлеб — не самая полезная еда для растущего организма.       Сперма… Вот она полезна — особенно если заливать в рот, но Поттер слишком правильный, чтобы додуматься до такого. Схватить его, Тома, за волосы, уткнуть в пах и заставить сосать до тянущего чувства в челюсти.       Том удерживает маску дружелюбия на лице, рассматривая бороздки пробивающейся утренней щетины на чужом лице. Он опускает взгляд к домашнему алому лонгсливу, который хочется содрать. Вот только Поттер этого не оценит.       — Том, прекрати упрямиться, — тяжело вздыхает Гарри. — От одного куска хлеба в день с тобой ничего не случится. Тем более это цельнозерновой, как ты меня и просил. Разве не ты положил его в корзину в супермаркете вчера? — спрашивает Гарри, а Том пожимает плечами.       Он почти не помнит вчерашний день, да и позавчерашний тоже… За исключением калейдоскопа пошлых развратных картинок, которые встают перед глазами, стоит увидеть Поттера. Так происходит с того дня, как Том вернулся из школы на лето.       — Тебе семнадцать. Ты должен хорошо питаться.       Том с ним не согласен, но кивает.       Что он и кому должен? Тому, кому должен, тому и прощает.       Ему кажется, что единственное, что он должен делать на летних каникулах, — отдыхать, наслаждаться летним солнцем и… трахаться. С человеком, что занимает все мысли. Трахаться до пустоты в голове и яйцах.       — У меня нет аппетита, — бурчит Том с наигранным сожалением.       «Во всем виноват ты», — проносится мысль в голове, но он молчит.       И понимает что, чем дольше он находится рядом с Поттером, тем сложнее будет отказаться, стоит каникулам закончиться. Его затягивает. Нет — уже затянуло.       Том прекрасно осознает, когда все началось…       Ему было четырнадцать, когда Гарри вытащил его из дерьма под названием «приемная семья». Все было бы легче, если бы до сих пор существовали детские дома. Тогда отыскать ребенка было бы проще — но вот стоило семье французов, живущих в Париже, забрать его к себе — причем не самым законным путем, как позже выяснилось, — как все бумажки потерялись. Восстанавливать их оказалось слишком долгим процессом и той еще бюрократией. Так и получилось, что был ребенок, да сплыл. Сейчас у Тома возникает ощущение, что кто-то хотел избавиться от него как можно скорее: хотел, чтобы он исчез из города. И из страны.       Но тогда он был слишком мал, чтобы что-то знать о таком, да и не говорил никто — никто, кроме Гарри, но уже значительно позже. Для Тома до сих пор загадка, как тот все-таки нашел его в подворотнях около Gare du Nord, куда он сбежал от приемной семьи. Нереально. Даже при всех ресурсах, что были у Поттера. Том даже представить не мог, во сколько обошелся его поиск, но Гарри сделал это.       Провидение или еще какая-то хуйня? Может, действительно хорошо искал. Том влетел в Гарри, когда убегал от шпаны, которую обчистил пятнадцать минут назад.       Кушать хочется всем. А та семья, которая его усыновила… Подставляться он не желал — и был еще ребенком. Одна мысль о каком-то интиме тогда вызывала волну отвращения. Это уже потом он осознал и свою сексуальность, и свою ориентацию. Тогда было проще свернуть шею — или себе, или домогающемуся, — но он решил, что уйти будет правильнее. Забил на все: и на то, что будут искать, и на хорошую школу, где следят за пропусками.       Десятый округ Парижа — не самое лучшее место в городе особенно после шестнадцатого — со своими особенностями, — но что сделаешь: даже на окраину не было денег.       Вспоминать, как скитался по Парижу, Том не любит. Разве что тот роковой день… Как Эдвард Льюис свою Вивьен, Гарри сначала повез Тома в отель, а потом купил билет. Повезло, что паспорт оказался единственной важной вещью, которую он забрал из того дома, не считая пары теплых вещей и остатка карманных денег.       — Сделать тебе кашу? — вздыхает Гарри, а Том чуть ли не скалится довольно.       Можно будет потоптаться рядом, делая вид, что его так интересует готовка — беспрепятственно касаться.       — Давай. Как я люблю? Со злаками?       — Конечно, — Гарри оставляет полупустую тарелку и поднимается из-за большого стола: слишком длинного для них двоих.       За ним вполне бы поместилась какая-нибудь восточная семья — например, как у Забини. У Патриции, его матери, семеро детей от разных мужиков и пожилая мать, которая с этими детьми возилась. Как сейчас — Том понятия не имел: время прошло. Блейз, может, снаркоманился (там все употребляют), а может, повезло и устроился работать. Кто знает. С Забини Том когда-то познакомился в десятом округе. И оставил это знакомство там же.       Том оглядывается.       Все вокруг такое современное, стильное и начищенное до блеска, что внутри ничего не дергает. Сначала — да. Он, сидя в ванной на втором этаже, тер тело мочалкой до кровавых разодранных борозд. Психологи поставили ОКР на фоне чистоты и велели Гарри не создавать триггерные ситуации. Поттер, видимо, понял это по-своему — и стал вызывать клининговую службу каждый день. Вот только тогда грязным Тому казалась не двухуровневая квартира в центре Лондона, а он сам. Но говорить этого он не собирался. Начал сдерживать в себе.       Потом слегка сгладилось — наверное, когда понял, что подходит этому месту. И его переклинило на другом: на Гарри.       Тому тогда только стукнуло шестнадцать. И понеслось.       Легче стало, только когда он уехал в частную школу-интернат — очередной год. Гарри отправил его туда, как только закончилась волокита с бумагами. Том не вдавался в подробности — знал только, что Гарри делает все, чтобы он пошел в школу. И чтобы они вдвоем стали семьей.       После того, что он уже прошел, совместная жизнь с Поттером не так уж пугала. Том тогда решил для себя: если не понравится, то всегда можно сбежать. Мало ли дерьмовых районов в Лондоне, где легко затеряться?..       Гарри изначально показал себя довольно адекватным взрослым — в отличие от всех предыдущих семей, в которые передавали Тома как трофей. Но он присматривался. А потом приоритеты сменились, и сам захотел остаться.       Том мотает головой, прогоняя мысли, и поднимается следом, огибая массивный стол из светлого натурального дерева. Затем проходит к огромному графитовому кухонному острову и встает у Гарри за спиной, делая вид, что заглядывает в небольшую кастрюльку, куда Поттер уже высыпал злаки и начал заливать водой.       Том чуть ли не утыкается носом ему в шею, втягивая запах кожи — смешанный с легким, едва уловимым ароматом сандала, кедра, фиалки и кожаного аккорда. Нишевый парфюм. Тома ведет — от жара, от близости, от любимого запаха.       Он с огромным трудом сдерживает стон, что рвется с губ — и заставляет себя не трогать. По крайней мере, хотя бы не откровенно.       А хочется совершенно непристойно потереться пахом о чужую задницу, вжаться, обхватить руками тело, забраться под домашнюю одежду и сжать кожу.       Нельзя.       С Поттером стоит быть осторожнее — как со зверьком, которого приручаешь к рукам до момента, как тот начинает с них есть. А потом делай с ним, что хочешь…       А у Тома были и остаются определенные планы на этого человека.       — И масло добавь, — выдыхает он прямо в ухо Гарри, прекрасно замечая, как тот реагирует: как по коже бегут мурашки, как встают волоски — почти физически ощущает напряжение.       Так бы член напрягался, и их маленькая проблема разрешилась бы сама собой.       Том отстраняется и встает рядом, едва соприкасаясь руками.        — Можно уже сейчас добавлять масло, — советует он чуть более хриплым голосом, чем обычно.       — Том, — мягко начинает Поттер, кривовато усмехаясь. — Я готовлю тебе завтраки уже несколько лет. Неужели ты думаешь, я не знаю, как сделать так, чтобы тебе было вкусно?       «Сделай так, чтобы мне было хорошо, Гар-ри», — мысленно отвечает Том, но лишь пожимает плечами.       — Какие планы на день?       — Поесть, посмотреть фильм и пойти погулять, — выдает Том заготовленную речь. — Доставать тебя. Мы же планировали провести субботу вместе, — сверкает он улыбкой.       Чем еще заниматься летом?       — Меня доставать не получится: я в офис, — сообщает Гарри, помешивая кашу деревянной ложкой.       Он добавляет тростниковый сахар — совсем немного — и вновь перемешивает.       — Оставь кашу, я передумал. Поем в Charlie's Cafe & Bakery, — тянет Том и отходит.       Он чувствует на себе тяжелый напряженный взгляд, поэтому добавляет:       — Слишком много сахара.       Потрясающее утро.       Утро, которое он планировал провести вместе.       Утро, которое летит в тартарары со скоростью брошенного с обрыва камня.       — Это ребячество, — Гарри вздыхает. — Ты потащишься в Вуд Грин, чтобы позавтракать блинами с нутеллой и бананом, только чтобы не есть дома?       Том пожимает плечами.       — Блины с нутеллой и бананом — звучит прекрасно.       — Ты ненавидишь бананы.       — Нам всем приходится подстраиваться под ситуацию, — скалится он, разворачивается и собирается пойти к лестнице, ведущей наверх.       Но его догоняет голос:       — Ребенок, что происходит?       И это его выносит похлеще, чем сорванные планы.       И не скажешь же ничего. А хочется огрызнуться и послать Поттера куда подальше, но это действительно будет выглядеть ребячеством. Тем самым, в котором Тома только что обвинили.       Поэтому он максимально равнодушно приподнимает бровь.       — А что происходит? Я иду к себе в комнату заниматься своими делами, — Том почти что подчеркивает это «своими». — Ты едешь на работу. Кто-то же из нас должен работать.       Том сверкает насмешливой улыбкой. Такой, что зубы сводит.       Главное, чтобы не было похоже на оскал, а то еще сильнее будет докапываться. А это уже по части Тома — не стоит менять сложившуюся динамику.       — Ты расстроился из-за планов?       Ни черта он не расстроился.       Он в бешенстве.       — Нет. Меня мало что может расстроить.       Том разворачивается и уходит наверх, поднимаясь по полупрозрачной лестнице из закаленного стекла. На верхней ступени поворачивается, кидает многозначительный взгляд на Поттера и скрывается в холле второго этажа.       В каком-то забытье доходит до комнаты, сдерживая желание пнуть дверь, распахивает ее и закрывает за собой на замок, сжимая кулаки до побелевших костяшек.       А все так хорошо начиналось.       Поттер умеет испортить утро.       Мог бы его не будить. Но нет же — традиции. Те самые, на которых Гарри будто помешался и которые якобы должны были сделать их ближе: завтракать вместе, ужинать по возможности — тоже. На хуй это тогда сдалось — непонятно!       Том несколько раз выдыхает и начинает метаться по идеально вылизанной комнате, а потом просто падает на кровать, касаясь ладонью мягкого постельного белья — и сжимая.       Прикрывает веки, но от этого только хуже: будто Гарри рядом, будто его голос всё ещё звучит в голове.       В легких застрял запах сандала и кожи — забил их, пропитал изнутри. Как клеймо, которое не вывести.       Сука.       Оттянув резинку пижамных штанов, он обхватывает едва возбужденный член. Проводит резковато пару раз, слегка отодвигая кожицу на головке — приоткрывает ее. Шипит.       За смазкой, что в прикроватной тумбочке, лень тянуться — это нужно двинуться. Он замедляется, теперь скользя размереннее. Аккуратнее. Нежнее.       Но хочется жестко.       Веки смеживаются сами собой.       Перед взором всплывает чужой затылок со слегка завитыми, влажными после душа волосами. Желание зарыться в них пальцами и потянуть становится почти нестерпимым… Он мог бы даже дернуть: приоткрыть горло и впиться в него губами, подобно вампиру. Пометить.       — Да-а, — выдыхает хрипло Том, наращивая темп.       Низ живота тянет, а член стоит так, что на головке выделяется капля смазки. Он размазывает ее — дело идет активнее.       Внутри будто начинает потряхивать; он словно наяву ощущает, как ладони скользят по чужому телу, а пальцы сжимают так сильно, что оставляют следы на боках, на бедрах — везде. В мыслях он делает всё, что не позволил себе на кухне. В голове он ничем не ограничен: нет никаких запретов, норм или правил — только фантазия и неприкрытое желание.       Но как же хочется в действительности увидеть следы на его теле: бордовые засосы на шее и груди, а на бедрах синюшные — пальцев.       Символы принадлежности.       Когда-то Поттер сказал, что они — единое целое. Видимо, имел в виду семью. А Том жаждет быть одним целым по-настоящему: в сплетении тел, в прикосновениях… в чувствах.       Он размазывает очередную каплю большим пальцем, задевает уретру и вновь обхватывает член, устанавливая «сумасшедший» темп: резкий и порывистый.       Судорожное дыхание заполняет комнату.       Быстрее… Еще быстрее.       До Тома не сразу доходит, что тот звук, который он слышит — хлопок соседней двери.       Кажется, кое-кто не в духе…       Он останавливается и усмехается. Собрав слюну, он облизывает правую ладонь — и меняет руку. Для него, левши, ощущения так будут острее: будто кто-то другой — определенный — касается.       Если слегка пофантазировать, то можно представить, что он забыл закрыть дверь и Поттер вошел, приблизился и сжал пальцы на плоти. А потом… потом опустился бы на колени.       Мысль подводит к грани — кажется, вот-вот кончит.       Том открывает глаза и невидяще смотрит в стену: ту, что разделяет их с Поттером комнаты. Он продолжает двигать кулаком по плоти. И пытается сдерживаться: не издать ни единого звука — не спалиться.       Хотя… Может, отпустить? Пусть слышит?       Будто специально протяжно мычит, а на самом деле уже нестерпимо.       По херу. Он и так сдерживался слишком долго. Надоело.       Ощущения становятся даже ярче и будто бы «слаще»; возбуждение раскаленной лавой растекается по телу.       Правильно говорят: секс в голове.       Словно внутри срывает засовы: сразу за мычанием с губ срывается задушенный стон.       Близко… он так близко — особенно когда кажется, что жар чужого, будто раскаленного дыхания касается головки. Эфемерный, конечно, но в мыслях такой реальный.       Все-таки убирает руку и опускается к яйцам, слегка оттягивая их — так лучше. Но ненадолго. Стоит возобновиться фантазиям, как член вбирают до яиц, оргазм подкатывает моментально, накрывая с головой и будто вышибая воздух из легких.       Дыхание замедляется, а раздражение испаряется с последними всполохами удовольствия. Уже и не обидно — вот что значит недотрах.       Пиздует на работу? Ну и хорошей дорожки.       Том кое-как стаскивает чистой рукой зеленую футболку и вытирает перепачканные спермой пальцы.       Он хмыкает и откидывает её на пол, когда раздается короткий стук в дверь. Приходится встать с постели, пересилив желание поваляться, шлепает босыми ногами до двери.       — Чего тебе? — не слишком дружелюбно спрашивает Том, встав в проеме.       — Почему закрылся?       Он вскидывает бровь.       Что за вопросы вообще? Когда Поттер начал настолько переходить границы?       — Дрочил — нельзя? Чем еще заняться субботним утром?..       Гарри видимо теряется, но буквально на пару секунд.       — Можно, — тянет он обескуражено, а потом продолжает: — Через тридцать минут уеду. Деньги оставил на консоли — закажи себе поесть. Если получится, то можем поужинать вечером.       Злость возвращается с новой силой. Том делает шаг навстречу и оказывается нос к носу с Поттером.       — Спасибо за одолжение, но я свалю раньше. И буду занят, — будто в отместку говорит он.       А ведь они могли бы сидеть, смотреть какой-нибудь сериал. Том бы слегка флиртовал, проверяя свои границы, пока не получил бы по носу, но точно остался доволен. И на сериал пох. Главное, что Гарри рядом.       — Не желаешь посвятить меня в свои планы? Ты еще пятнадцать минут назад хотел сидеть дома весь день и валять дурака…       — Как видишь, планы меняются, — тянет довольно Том и пытается захлопнуть дверь, но Гарри останавливает ее, просунув ногу.       — Мы еще не закончили.       — Закончили. Я иду в душ и собираться, — сообщает Том.       Он проходит в комнату, подхватывает футболку с пола и идет вместе с ней в ванную, на ходу нажимая на фасад и закидывая вещь в скрытую корзину для белья.       — Том, я жду. Я не собираюсь играть в эти игры. Чётко скажи, где будешь и когда вернешься, — требует Поттер из комнаты.       Том малодушно молчит, а сам в душе не представляет, чем действительно будет заниматься. В голове настойчиво бьется мысль: «…убраться из квартиры, чтобы остыть».       Можно завалиться к кому-нибудь из многочисленных знакомых или поехать в какое-нибудь хорошее место, чтобы убить время, — всё, чтобы происходящее не выглядело так, будто он ждет, как верный пес, когда ему кинут крупицы внимания.       Том стаскивает с себя одежду — её тоже не мешает постирать, ведь он носит ту, пока сохраняется запах кондиционера — и тоже скидывает ком в ящик для белья.       Кидает злобный взгляд на дверь, слыша, как хлопает та, что ведет в его комнату, и морщится.       Все-таки сбежал. А внутри всё равно теплилась надежда, что Гарри войдет в ванную… А дальше фантазия уводила в такие дебри, что идти за ней — лишний раз тревожиться. И все равно это делает: все равно представляет.       Вот он нагибает того над обработанной деревянной столешницей — той, в которую вмонтирована раковина, — заставляя упереться локтями, и языком обводит каждый позвонок на чужой спине, опускаясь все ниже и ниже. Пока не разводит ягодицы и влажно не проводит языком по всей промежности, оставляя след: от копчика и до места за поджатыми яйцами. И возвращается к сжатой дырке — узкой, без сомнения…       Том заходит в душевую, под стопами ощущая шершавость плитки — сразу выкручивает ледяную воду на максимум.       Не хватает только снова возбудиться.       Том не до конца понимает свой организм — тот будто сошел с ума. До Поттера его никто так сильно не интересовал. Том вообще считал, что такого рода «активность» его не привлекает. Есть физиология, которую никто не отменял, — но и только. Он презрительно морщился, когда в школе кто-то держался за ручки или шептал на ухо нежности.       Судьба — шутница. Его накрыло почти в день рождения. Он и хотел, и отчасти боялся вернуться в июне домой — не знал, чего ожидать от самого себя: то ли насилия, то ли нежности, от которой постоянно открещивался.       Холодные струи воды барабанят по шее и макушке, скользят по спине, стекают по груди и исчезают ниже. Как только тело покрывается гусиной кожей, Том выкручивает второй кран с горячей водой и быстро моется. Поставил же себе цель свалить раньше, чем Поттер уедет.       «Сюрприз-сюрприз».       В несколько движений рук Том намыливает тело гелем и смывает, затем вытираясь мягким пушистым полотенцем. Волосы — с особой тщательностью.       Прямо так, абсолютно обнаженным, идет к гардеробу — отдельной комнате, — осматривая аккуратно развешенные вещи. Пальцами проводит по многочисленным футболкам, пока не снимает с вешалки белую — потом достает боксеры и молочные джинсы. И натягивает все это добро прямо там.       Едва заметный звук выкатного ящика с аксессуарами раздается в комнате. В нем стройный ряд часов, которые ему дарил Гарри. У Тома были простые за десять евро, купленные в Saint-Ouen еще много лет назад, когда Поттер «нашел» его. Они стоят в верхнем ряду сбоку, соседствуя с первым подарком Гарри: вычурными часами от J.P. Journe, презентованными на пятнадцатилетие. Зачем ребенку такой аксессуар, Том тогда не понял, да и сейчас не очень понимал. Его вполне устраивают и его обычные умные часы за триста фунтов, что он носит через день. Но те лежат на встроенной в тумбу зарядке.       Он берет с нижнего ряда особо не примечательные часы от Omega, защелкивает их на запястье и несколько секунд стоит, смотря на циферблат.       Следующий ящик — с разными браслетами, фенечками, цепочками и кольцами. Подушечки пальцев касаются одного: с черным камнем. Его Поттер принес почти сразу, сказав, что когда-то оно принадлежало его семье со стороны матери. Никого из них Том ни разу в жизни не видел, поэтому поверил на слово.       Гарри не любит говорить на эту тему, но годами собирает по аукционам разграбленное и распроданное добро Гонтов. И «несет» эти сокровища в его «копилку».       Том быстро берет пару кожаных браслетов, нацепив их на вторую руку.       Ему нравится «украшательство».       Может, сделать татуировку? Поттер будет злиться… И хорошо: внимание привлечет.       Том довольно усмехается, параллельно вытаскивая из обувницы белоснежные кеды. Натягивает их быстро, зато долго осматривает себя в зеркало во всю стену.       Чёрт. Он так не успеет выйти раньше — а это принципиально.       Спускается, проходит по гостиной и с консоли у выхода хватает ключи от машины, две купюры в пятьдесят фунтов — «на еду» — и карточку от парковки.       Кто-то поедет на работу на такси, раз не слишком догадлив. Или будет ждать водителя.       По губам Тома скользит ядовитая усмешка. Спуститься на парковку занимает несколько минут, как и пару — пройти два поворота до машины. Машины Поттера — темно-зеленого Aston Martin.       Под глаза, видимо, выбирал.       Гарри вообще фанат английского автопрома.       Открыв тачку, Том плюхается на водительское сидение, вставляя ключ в разъем, пока не слышит рычащий звук двигателя. Злорадное удовольствие вспыхивает внутри, когда он представляет, как чертыхается Поттер, не найдя машину на привычном месте.       Сделал гадость…       Том выруливает с парковки, еще чувствуя остатки раздражения, ворочающегося внутри — затаившегося. Из кармана кое-как достает телефон и подключает к Bluetooth — Гарри же будет звонить.       Параллельно набирает номер одного из братьев Лестрейнджей — Рабастана.       Проходит пара гудков, прежде чем в трубке раздается какой-то шорох.       — Доброе утро, — сонно бурчит тот. — Черт, Риддл, еще раньше мог позвонить? Десять утра.       — Проснись и пой, мой дорогой.       — Ближе к делу: я рассчитываю продолжить смотреть сладкий эротический сон, в котором трахался с двумя близняшками.       Том хмыкает.       — Спасибо, что сообщил. Я еду к вам с Руди. Есть что пожрать?       — И даром ты нам сдался раньше полудня, — сокрушительно вздыхает Рабастан в трубку. — Остатки вчерашней пиццы сойдут? Через сколько будешь?       Пиццу как-то не хочется, если она не из Pizza Union.       — Минут сорок, если не встану в пробку…       — На такси? Тогда у меня будет всего лишь сорок минут, — цокает тот, — чтобы у тебя не случился припадок при виде квартиры, педантище.       Рабастан звучит уже бодрее — явно проснулся от таких новостей.       А Том уже представляет весь тот пиздец, который творится дома у братьев.       И почему не все такие чистюли, как он?       — У Поттера стрельнул тачку.       — И он тебе дал? — Том растерянно моргает, загружаясь, а Рабастан тем временем продолжает: — Или Поттер сегодня на служебке? Значит, не меньше часа будешь катить к нам. Окей.       В голосе Лестрейнджа прорезаются довольные нотки.       — А его кто-то спрашивал? — кое-как выдавливает Том.       — Тоже верно. Ладно, пойду свалю банки и коробки в одну кучу, — говорит Лестрейндж. — Руди, просыпайся. Том едет… — доносится из динамика, прежде чем Том слышит гудки.       Вот и поговорили. А он думал, что братья его развлекут в пробке.       Иной звонок раздается через минуту.       А вот и тот, кто точно развлечет.       Том нажимает пальцем на панель.       — Я тебя слушаю, Гарри, — почти мурчит он в трубку.       — Где машина?       — А как же поболтать? — притворно-расстроенно спрашивает Том, показательно вздыхая. — Вот всё твоё отношение.       — Прекрати кривляться. Я ещё раз спрашиваю, куда делась машина, Том, когда она мне нужна?       — Вызови такси — мне она тоже нужна.       — Ты мог предупредить? Мы открываем рот, когда что-то необходимо, и обсуждаем. Это и есть семья.       — О да-а-а, мы используем рот, когда что-то необходимо, — насмешливо повторяет Том, передразнивая.       Он чувствует, как Гарри едва сдерживается, чтобы не вспылить — ощущает напряжение через динамик, считай. И это заводит сильнее, чем показательное спокойствие.       Том, видимо, тот еще извращенец, раз кайфует от чужих эмоций.       — Том. Давай ты вернёшься, я спокойно возьму машину, а тебе вызову такси или позвоню водителю.       — Не-а.       — Что значит «не-а»?..       — Значит, что я уже далеко и тебе быстрее будет вызвать такси, Гарри, — он слегка тянет его имя, словно перекатывая на языке.       — Такими темпами я аннулирую страховку.       — Если тебе не жаль четыре куска за год, то вперед, — заявляет Том. — Ты ничего не знаешь о доверии…       И кладёт трубку.       Пусть Поттер вообще подумает, что между ними происходит.       Том аккуратно тормозит, съезжая в сторону и ставя машину на аварийки. Ему нужно успокоиться — кровь будто закипает. Внутри трепещет желание развернуться, рвануть домой и зажать Гарри прямо у входа, чтобы наглядно продемонстрировать, какие у них проблемы со взаимопониманием.       Откинув голову на подголовник, он прикрывает глаза, пытаясь сбить накал. Эмоции переливаются через край, словно океан, швыряющий волны в бетонные стены. Он с трудом справляется с бурей, что давно разыгралась внутри.       Говорят, что молодые люди своими капризами лишь привлекают внимание взрослого, подсвечивая проблему. В большинстве случаев так и есть. Лично Том не может по-другому. Не умеет иначе.       Поттер звонит еще несколько раз.       Даже не подумает он взять трубку: Том все сказал.       Сосредоточиться на вождении, выключить аварийки, включить поворотник и вырулить на дорогу…       Временные права он получил еще в январе этого года, а потом занимался с Поттером, когда тот мог. А когда не мог, оплачивал инструктора в городке, где располагалась школа — даже договорился, чтобы Тома отпускали из общежития на занятия, а не только прогуляться в выходные вместе с остальными студентами.       Постоянные права он получил недавно: в июне, как только вернулся в Лондон. Сдал экзамен через несколько дней после приезда. Тогда же Поттер на год оформил страховку — для новичков, особенно несовершеннолетних, она зашкаливала по стоимости. Многие предпочитали оплачивать помесячно, но не Поттер.       Очередная бессмысленная трата денег: первого сентября Том уедет в школу, а машина останется в полном распоряжении Гарри.       И на кой хер стоило платить?       Поттер — непостижимый человек.       Том старается сосредоточиться на дороге, но телефон продолжает звенеть, а экран раз за разом вспыхивает от входящих сообщений.       Это могут быть Лестрейнджи, кто-то из приятелей — или же Поттер. Если разозлился, точно он.       Том сдерживается и не заглядывает даже на светофоре одним глазком — не смотрит в экран, пока не доезжает до братьев, собрав по пути все пробки.       Как же раньше было хорошо… Сначала Лестрейнджи жили недалеко от него с Поттером — минут десять на машине, — но после того, как Рабастан сбежал от их сумасшедшей мачехи, а Рудольфус поддержал брата, они оказались совсем на окраине, но не такой уж и паршивой, если сравнивать с местом, где жил Том в Париже.       Припарковавшись, он подхватывает телефон, тут же пролистывая всплывающие уведомления.       Сначала Поттер, а потом друзья.              «К девяти вечера жду тебя дома.»       «У тебя все в порядке?»              Последнее сообщение пришло ровно через двадцать минут после первого — видимо, Гарри доехал до работы.              «Тебя беспокою я или машина?»              Том чувствует злорадство в собственном сообщении.       Ответ прилетает сразу:              «Не глупи. Ты знаешь, что для меня значишь».              Тому хочется разбить мобильник о близлежащую поверхность, потому что, если бы все было так, как пишет Гарри, у них была бы тишь да гладь. Он бы не бесился, а Гарри бы наблюдал покладистого его рядом с собой, но остается только надеяться и ждать, когда кое-кто прозреет.       Он мельком просматривает ещё парочку сообщений — от друзей. Руди успел сообщить, что он едет к ним, а Белла — ответить, что тоже приедет. Как соберётся.       Спрятав телефон в карман — подальше от соблазна, — Том выходит из машины, хлопнув дверью чуть сильнее, чем следовало.       Многоэтажка Лестрейнджей такая же, как десятки других построек вокруг. А лифт трясущийся и допотопный — в нем и приходится подниматься наверх.       Том принюхивается, стоит двери со скрежетом открыться — в длинном коридоре висит убийственный сладковатый запах травы.       «Нужно сказать этим двоим, чтобы открывали окно, когда курят», — мелькает мысль.       Он стучит ногой в дверь: не рискует прикасаться ни к ручке, ни к звонку.       Когда он стал таким? Но с другой стороны, мало ли что можно подцепить.       Ждет, пока откроют.       Рудольфус распахивает дверь спустя несколько мгновений, сладко зевает во весь рот и пропускает его внутрь.       — У нас срач, и мы не стыдимся того, что досыпали, пока ты ехал, — довольно сообщает он, хлопая Тома по плечу. — Чего смурной такой?       — Встал не с той ноги.       Том выдавливает вымученную улыбку, чтобы не распугать друзей.       И почему в обществе считается, что если ты «бука», то рано или поздно останешься один?       Том проходит в небольшую гостиную, аккуратно огибает засраный всякой всячиной столик и начинает разглядывать диван, выбирая относительно чистое место, чтобы не испачкать светлые джинсы.       Кому захочется потом весь день ходить с пятном на заднице? Явно желающих мало.       — Кто-нибудь еще к вам завалится?       Кроме Беллатрикс — но Том это опускает.       — К нам уже завалился ты, — смеется заливисто Руди. — А так к вечеру, может, заедет Тони, но он тащиться в эту богом забытую часть города не хочет.       Звучит как-то сокрушительно.       — Вот видишь, один я вас радую, а вы не цените. Где Рабастан?       — В душе. Хочешь потереть ему спинку? — Руди играет бровями. — Бесплатный бонус для самых преданных друзей.       Ага. Уже бежит.       Том закатывает глаза, достает телефон и утыкается в него, пока Лестрейндж уходит на кухню. Тоже крохотную.       — Еду какую-нибудь возьми, — громко говорит он Руди вслед.       Привередливость Тома в выборе еды в такие моменты снижается: как-то же он питался в Париже. Не очень здорово, к слову, и тем, на что хватало денег. Это Поттер его разбаловал, а когда-то он за милую душу съел бы и омлет, приготовленный специально для него, и кашу. И еще добавку попросил: голод — дело такое.        В то время Патриция Забини, мать Блейза, часто подкармливала его. Готовила она много и очень жирно, правда, из того, что было — чем-то стольких детей кормить было нужно. Впрочем, как у всех в этом районе. И ничего — все с удовольствием ели.       Это сейчас у Тома диета, а тогда диетой была сама жизнь. Побегаешь голодный пару суток, почти падая в обморок, — и любое блюдо покажется шедевром.       Идею с голодовкой, конечно, Том не собирается подавать Гарри.       Рудольфус возвращается, ставит чайник и пару чашек на стол — прямо рядом с переполненной пепельницей.       — Так что насчёт еды? Там пицца была…       — Там, где была, уже нет. Рабастан её схомячил, как проснулся, потому что кое-кто отказался.       — Кто ж знал, что у вас действительно шаром покати, — вздыхает Том, то и дело посматривая на чат с Гарри. Одним глазом.       Нужно бы что-то ответить, но на ум приходят только едкие комментарии — стоит промолчать. За умного сойдет.       — Хочешь, сходи в соседний супермаркет, там есть отдел с готовой едой, — пожимает плечами Рудольфус. — Нет? Тогда пей чай. Могу поискать печенье, но ему сто лет.       — Спасибо, обойдусь. Но могли бы подумать, чем будете меня, гостя, кормить, — скорее подшучивает Том.       Знает ведь, что этим двоим на такое плевать.       — Гостей, которые приезжают ночью, мы не кормим, — раздается голос Рабастана.        Тот появляется в гостиной, вытирая отросшие волосы полотенцем.       — Ты чего на тачке-то сегодня? Не боишься, что выйдешь, а она уже по запчастям разобрана? Это не наш бывший район…        В его тоне слышится беспокойство.       — Так это Поттер должен волноваться, как бы его тачка не оказалась на ближайшей разборке.       Том подмигивает, а Рабастан качает головой.       — Даже мы так мачеху не провоцируем — придушила бы. А ты будто бессмертный — или у твоего опекуна ангельское терпение.       — Может, я проверяю границы дозволенного?       — То есть просто выводишь его, пока он не сорвется и не открутит тебе голову или не укажет на выход? Приходишь домой, а чемоданы уже стоят за дверью.        Рабастан садится в кресло, скрипнувшее под ним.       — К вам на диван перееду…       Том с сомнением оглядывает диван. Он ногтем ковыряет засохшее пятно, стараясь не думать о том, что это вообще за гадость.       — Мы тебя долго не выдержим, — заявляет Рудольфус и падает рядом, приобнимая его за плечи, — он нагло пытается заглянуть в экран.       Да, здесь, конечно, не лофт Гарри, где одна его комната почти размером со всю квартиру, но Том видел и более дерьмовые условия. В этом месте навести порядок бы…       — Зато всегда будет чисто, — нагло отвечает он.       — Мы тебя замотаем в ленту и отправим Поттеру в подарок, — довольно скалится Руди.       — Сдам вашей мамочке, где вы обитаете.       — Вот змеюка, — хмыкает Рабастан.       Но несмотря на всё сказанное, Том знает, что если вдруг придется переехать, то, естественно, его примут. Будут подкалывать, по-дружески бурчать, но примут. А он бы не стал ставить на то, что подобное не произойдет. Он знает себя, прекрасно понимает, чем всё может закончиться, и точно знает, что может сделать.       Разговор затухает — Том параллельно просматривает посты в Instagram, пока не натыкается на один. В нём распиаренный психолог рассказывает, как важно давать детям пространство и доверять — он вечно выпрыгивает в рекомендованном.       Губы сами собой растягиваются в ехидной усмешке.       «Прочитай — тебе пригодится», — отправляет он сообщение, а следом ссылку на эту ересь: пост про доверие.              «Внимательно изучу сразу после совещания».              Том опять не отвечает, хотя малодушно жаждет продолжить доводить — он молчит, потому что что еще остается? Он хочет довести настолько, чтобы при встрече Поттер был так зол… что как-то отреагировал. Он желает катарсиса в их отношениях, а получает только спокойствие. Это провоцирует еще больше. Где-то в глубине сознания Том, конечно, понимает, что стоило бы сменить тактику, но уже не может. Это отчасти напоминает зависимость… от эмоций.       Наори, запрети, потребуй, заставь… а я буду бунтовать, пока мы оба не дойдем до грани.       Примерно так Том видит происходящее.       Он даже чай с запахом бергамота — любимый — пьет с неохотой, растягивая горячий напиток до тех пор, пока тот становится прохладным. Ничего в горло не лезет: всё из-за гребаных мыслей.       И ожидания ответа. Возможно, даже предвкушения.       «Прочитал. Мило. Жду тебя дома к девяти», — приходит сообщение от Поттера, когда Том начинает посматривать на экран каждые пять минут.       И это все?       Сука.       Ладно, не хочешь по-хорошему — будет по-плохому. Да-да, это все было хорошее.       Домой вечером он возвращаться не планирует.