Осенний вальс.

14 ноября 1836 года. Ветер бил в окна, раскачивая пламя свечи. Пушкин сидел за столом, сжимая перо в руке, но строчки не ложились на бумагу. Мысли путались, сердце билось не в ритме, а за ним — в глубине души — затаилось предчувствие. Дантес. С тех пор, как они встретились в бальном зале, этот человек не выходил у него из головы. И не потому, что сказал нечто оскорбительное — нет. Дантес был слишком изыскан, слишком утончён для откровенных выпадов. Но Пушкин знал: за улыбками и поклонными жестами скрывалось нечто тёмное. "Вы слишком часто стоите в стороне." "Как жаль." Как будто это была игра. Как будто Дантес заранее знал её исход. Пушкин встал, прошёлся по кабинету, бросив взгляд на письмо, которое так и не закончил. Натали… В последние дни она словно избегала его. Он видел её мельком, в театре, на прогулке, но каждый раз, когда пытался подойти, что-то мешало. Люди. Обстоятельства. Или она сама. Он чувствовал, что что-то изменилось. И вот теперь, когда на душе становилось всё тяжелее, он не мог не думать о словах, которые шептал ему внутренний голос: "Ты теряешь её." Вдруг раздался стук. Резкий, почти требовательный. Пушкин открыл дверь. На пороге стоял Геккерен. Пушкин взглянул на него холодно. — Чем обязан вашему визиту? Посол улыбнулся. — Вы слишком многое себе позволяете, сударь. — Что вы имеете в виду? — Ваше пристальное внимание к мадам Пушкиной. Пушкин почувствовал, как кровь закипела. — Мне не нужно объяснять, почему я обращаю внимание на собственную жену. Геккерен прищурился. — Вы так уверены, что она по-прежнему принадлежит вам? Пушкин сжал кулаки. — Вон. Посол усмехнулся. — В таком случае, я передам ваш ответ тем, кому он предназначен. Он поклонился — демонстративно, с насмешкой — и ушёл. Пушкин стоял в тишине, слушая, как ветер стучит в окна. Тени сгущались. И он чувствовал — нечто приближается. Нечто неизбежное.