Sic itur ad astra

Лаборатория Роскосмоса была погружена в полумрак, за исключением синеватого свечения мониторов, покрытых бесконечными рядами цифр и диаграмм. Сквозь жалюзи пробивались тонкие полоски света от уличных фонарей, отбрасывая длинные тени на стол, заваленный схемами, рукописями и чашками с недопитым кофе. Запах бумаги, пластика и слабый аромат кофе смешивались в характерный запах ночных научных сессий — смесь усталости и энтузиазма. Сергей Разумовский, ведущий астрофизик, «тот самый фрик, которому поручили руководить проектом «Резонанс», и которого он вообще не достоин», метался по комнате, не в силах усидеть на месте. Он был похож на человека, который только что нашел ключ к великой тайне, и теперь его мысли неслись вперед быстрее, чем могло поспеть его тело. Лохматая копна длинных, рыжих волос ещё больше растрепалась от бесконечных прикосновений — его пальцы то и дело пробегались по голове, словно он пытался успокоить разбегающиеся идеи. — Ты серьезно? — Марго медленно моргнула, лениво переведя взгляд от монитора на своего коллегу. В отличие от него, она выглядела спокойной, если не сказать скучающей. Её платиновой белизны волосы были небрежно стянуты в хвост, очки сползли на кончик носа, а на губах играла тень ироничной улыбки. Сергей остановился, резко повернувшись к ней. В глазах его метались искры вдохновения. — Это не бред! Подумай, Марго! Пластинка! Там будет запись человеческого голоса, музыка, координаты Земли — это будет наш привет во Вселенную! Марго закатила глаза и тяжело вздохнула. Она ссутулилась в своем кресле, сцепив пальцы в замок, и принялась медленно покачиваться взад-вперед. Её терпения хватало на многие вещи — на бесконечные расчёты, на бессонные ночи, проведённые в лаборатории, на тонны скучного бюрократического ада, который сопровождал каждый их проект. Но энтузиазм Разумовского иногда выбивал её из равновесия. Особенно, когда он загорелся очередной, на её взгляд, совершенно бесполезной идеей. — Сереж, мы отправляем этот зонд в холодный космос. Вникуда. В хрупкой надежде, что кто-то там, за миллионы световых лет, вдруг найдет его, разберет, расшифрует и подумает: «О, какие милые ребята с третьей планеты от желтой звезды»? — Именно! — Сергей сиял. Он начал быстро расхаживать по комнате, словно пытаясь высвободить избыточную энергию. — Мы не можем просто отправить кусок металла с приборами! Мы должны вложить в него что-то человеческое! Что-то, что скажет: «Мы здесь были. Мы есть.» Марго прищурилась и посмотрела на него поверх очков. — Ты не боишься, что в ответ прилетит что-то типа: «Спасибо, глупые человеки, теперь мы знаем, куда отправить наш флот»? Сергей закатил глаза и театрально всплеснул руками. — Ты слишком цинична, Марго. Это не военный проект, это искусство! Это послание! Она вздохнула и поднялась, направляясь к кофемашине. Движения её были ленивыми, но в глазах светился интерес, который она пыталась скрыть. Пока машина жужжала, наполняя воздух свежим ароматом кофе, Марго медленно, будто нехотя повернула голову в сторону Разумовского. — Ну давай, что ты там придумал? Дай угадаю. Запись людей, говорящих «Привет, инопланетяне» на пятидесяти языках? — О, это хорошая идея, но нет! Мы должны сказать больше! Не просто «Привет, как дела», а рассказать, кто мы такие! Наши мысли, наши эмоции, нашу музыку… — Музыку?! — Марго подавилась кофе. Она резко поставила чашку на стол, отчего тёмная жидкость плеснула на край, оставляя пятна на поверхности каких-то бумаг. Сергей посмотрел на нее так, будто она убила на его глазах какое-то невинное животное. — «Лунную сонату»? Или, может, «Катюшу»? — Нет, Баха! «Бранденбургские концерты». И ещё — смех ребенка. Это покажет, что мы не просто существуем, но умеем радоваться. Что мы испытываем восторг, наслаждаемся мелодией, любим и смеемся. Что в этой бесконечной пустоте есть нечто, способное чувствовать, создавать, мечтать. Марго села обратно за стол, постукивая пальцами по столешнице. В воздухе пахло кофе и чем-то металлическим — возможно, из-за старого радиатора у стены. Её взгляд задержался на большом экране, где крутились технические данные «Резонанса». Серебристый корпус зонда, его тонкие антенны — всё это выглядело безжизненным, бездушным. А Сергей, как всегда, пытался придать этому смысл. — Сереж, а что, если эти твои инопланетяне окажутся какими-нибудь разумными кальмарами, и у них вообще нет ушей? — все-таки спросила она спустя минуту. — Ну, значит, они почувствуют вибрации! — А если у них нет чувств? Если они просто холодные механические существа? Сергей замер на мгновение, потом резко развернулся, схватил блокнот и что-то записал. — Что ты теперь? — Картинки! Мы добавим визуальные схемы! Формулы, структуру ДНК, возможно, даже образец, рисунки человеческих лиц! Если они не могут слышать, пусть хотя бы увидят. Марго застонала, прикрыла глаза и медленно провела рукой по лицу, словно пытаясь стереть нарастающее раздражение. Она откинулась в кресле, потянулась к чашке с кофе, но, вспомнив, что там уже пусто, с тихим вздохом поставила её обратно. Казалось, с каждой новой идеей Сергея её запас терпения убывал быстрее, чем топливо в ракете на взлёте. — Господи, зачем я согласилась работать с этим человеком… Сергей не слышал её. Его пальцы стремительно выводили в блокноте какие-то эскизы, стрелки, наброски, словно он уже видел всю картину целиком. Глаза его сверкали. Он снова и снова рисовал схемы, записывал идеи, словно боялся, что они ускользнут, если их не запечатлеть прямо сейчас. — А если… мы добавим звук дождя? — пробормотал он, будто размышляя вслух. Марго шумно выдохнула и хлопнула ладонями по столу. — О нет. Это никогда не кончится.

***

Слабый свет настольной лампы очерчивал беспорядочную картину: груды исписанных листов, чертежи с исчерканными полями, раскрытые книги, многие из которых лежали стопками, склоняясь под собственным весом до такой степени, что оставалось загадкой, как эти башни еще не рухнули. Очередная кружка с невыпитым холодным кофе замерла на краю стола, оставляя тёмные кольца на смятых бумагах. В углу валялись пустые упаковки из-под доставочной еды из китайской забегаловки по соседству со Сколково, смятые салфетки, и даже один носок, фиолетовый, в пятнышко, происхождение которого было загадкой. Вся комната напоминала о хаосе, творящемся в голове её обитателя. Красные цифры часов на стене отсчитывали время, но Сергей давно перестал на них смотреть. Всё сливалось в размытую реку мгновений, каждая капля которой уносила его дальше от реальности и глубже в раздумья. Он сидел за столом, сгорбившись над блокнотом, вяло водя карандашом по бумаге. Листы были покрыты записями: названия композиций, отрывки стихов, ключевые фразы на разных языках. Вопрос стоял остро: что именно должно войти в пластинку? Что можно уместить в этот крошечный объём памяти, чтобы донести до бесконечности саму суть человечества? Разумовский потер лицо, устало откинулся на спинку стула и закрыл глаза, в ушах всё ещё звучал голос Марго: «Ты серьезно? Мы отправляем этот зонд вникуда, в хрупкой надежде, что кто-то, через сотни лет, услышит нас! Скорее всего, эти послания никто и никогда не увидит». Он знал, что она не хотела обидеть его. Она просто реалистка, прагматик, не позволяющая себе увлекаться мечтами. Но разве это значит, что он был неправ? Разве мечты не то, что делает нас людьми и двигает прогресс? В глубине души его охватила тоска. Он хотел, чтобы хоть кто-то разделил его желание, кто-то, кто понял бы, что это не просто капсула с данными, что это послание сквозь время, сквозь пространство. Это свидетельство о том, что он существовал, что человечество существовало. Что они любили, смеялись, страдали, мечтали… Сергей снова посмотрел на список. Музыка… Если бы он мог вложить всё! Гул моря, шёпот ветра, смех ребёнка, звон колоколов, биение сердца. Как объяснить необъяснимое? Как рассказать о человеческой душе, имея всего несколько минут записи? Как передать её стремления и страхи, её мечты и разочарования, её страсть к познанию и способность чувствовать? Можно ли заключить в короткие звуковые фрагменты всю глубину человеческой натуры — их одиночество перед лицом вечности, их жажду общения, их упорное стремление оставить след даже там, где никто, возможно, никогда не сможет его увидеть? Он взял карандаш и медленно, почти лениво, приписал в самом конце списка: «звук дождя». Снаружи подул ветер, заставляя жалюзи тихо шуршать, лаборатория казалась ещё пустее, чем раньше. Сережа провёл рукой по лицу и глубоко вздохнул. Он не знал, услышит ли кто-то когда-нибудь это послание. Может быть, пластинка так и останется одинокой каплей среди бесконечного космоса, дрейфующей в пустоте без свидетелей, может быть, её никогда не найдут, и всё, что он пытается передать, исчезнет вместе с ним, растворится в вечности. Но что, если вдруг?.. Что, если кто-то в другом конце Вселенной однажды прижмёт её к уху, вслушается, замрёт, ощутив дыхание давно ушедшего мира? Если хоть однажды на далёкой планете вспыхнёт осознание: там, в прошлом, миллионы лет назад, были люди. Они жили. Они боялись, любили, надеялись. Они тянулись к звёздам, и этот спутник был их маленьким актом бунта против вечности. Вселенная холодна и безразлична, она не помнит и не жалеет, Земля исчезнет, и ничего, совсем ничего не останется, ничего — кроме этого крошечного свидетельства их существования. И если голос с пластинки долетит до чужих ушей, если он пробудит в ком-то эмоцию, пусть даже спустя столько лет и одну маленькую смерть, значит, он хоть на мгновение победил забвение и предрассудки. И значит, если есть хоть крошечный шанс, что где-то там, среди далёких звёзд, кто-то когда-то поймёт их — это стоит сделать. Сергей Разумовский опустил карандаш на бумагу, задержал дыхание, словно готовился сделать шаг в неизвестность, и начал писать.