Sic itur ad astra

Зал заседаний постепенно пустел: только что здесь обсуждали вопросы обороны, анализировали потенциальные угрозы, взвешивали возможные ходы в игре, где на кону стояла безопасность их цивилизации. Всё было чётко, ясно, логично. Здесь, за этим столом, он знал своё место. Но стоило заседанию закончиться, стоило дисциплинированным военачальникам сбросить маску стратегов, как всё менялось: гул голосов стал легче, свободнее, исчезла напряжённость. Разговор незаметно свернул с политики на грядущий концерт. Кто-то восторженно перечислял заслуги инопланетного певца, другой вспоминал, как впервые услышал его голос, третий и вовсе начал напевать одну из известных всем мелодий. Олег Волков молча застегнул верхнюю пуговицу мундира, как будто это могло защитить его от всего этого чуждого ему мира. Он не знал этого певца, впрочем, он не знал и того, что его выступление вообще должно состояться. Искусство, музыка, живопись, поэзия — всё это казалось ему таким далёким, будто бы речь шла не о его мире, не о его народе. Он был частью этой цивилизации, но не её сыном, а скорее чем-то вроде стража у врат: нужным, но отстранённым. Он чувствовал себя не просто не на своём месте, он чувствовал себя лишним. Военачальники, окружавшие его, смеялись, делились ожиданиями, спорили о нюансах построения композиций. Их лица, всего минуту назад сосредоточенные и строгие, теперь оживились, наполнились каким-то внутренним светом, их глаза горели, когда они говорили об искусстве. Олег посмотрел на них, затем на свои руки. Они были крепкими, с натёртыми мозолями на пальцах, знающими оружие лучше, чем кисть или музыкальный инструмент. Руками, так похожими на его, строили империи, защищали рубежи, отдавали приказы. Но ими не создавали шедевры. Наверное, в этом и была разница. Мир, в котором он жил, ценил только совершенство, но в нём совершенств не было. Мир восхищался изяществом и утончённостью, но Волков был топорным и грубым. Его уважали и к нему прислушивались, его никто не унижал, не отвергал, не пытался отстранить, но при этом никто и не стремился понять. Музыка, живопись, театр, поэзия — лиантарцы жили этим. Искусство было их смыслом, их сутью, способом взаимодействия с реальностью, и даже его боевые братья, когда-то вместе с ним прошедшие экспансию и войны, когда-то такие же, как он, со временем находили себя в красоте. Один писал стихи, другой коллекционировал абстрактные картины, третий открыл свою галерею виртуальных скульптур. Они изменились, а вот он — нет. И в какой-то момент он перестал пытаться слиться с толпой. Он не ненавидел искусство, просто оно ничего ему не давало, не наполняло жизнь смыслом. Олег встал из-за стола, кивнул тем, с кем проводил большую часть своего времени, и вышел в коридор. Шаги гулко отдавались от гладких стен, идеально выверенные, ритмичные, как удары метронома. Коридор вёл к выходу, к тёмному ночному городу, в котором он не знал ни одного укромного уголка, ни одного места, где бы чувствовал себя своим. Он знал, что кто-то из коллег наверняка подумает, что он уходит, потому что устал от бесконечнх брифингов, кто-то решит, что он просто занят, но никто не подумает, что он уходит, потому что не хочет чувствовать себя чужим. Он устало провёл рукой по лицу, остановился перед панорамным окном и посмотрел на город. Вдалеке уже сияли огни концертных залов, на улицах толпились люди, ожидая чего-то волнующего, чего-то прекрасного. И среди них не было места для него. Если бы можно было найти кого-то… Того, кому не нужно объяснять, почему он не любит музыку, кто не посмотрит с жалостью, услышав, что он не видит смысла в живописи. Кто не попытается исправить его, превратить в то, чем он никогда не был, кто просто примет его таким — простым, прямолинейным, несуразным в быту, но верным, готовым оберегать, слушать, быть рядом. Кому не нужно будет ничего, кроме него самого. Олег закрыл глаза и выдохнул. Потом, сказал он себе. Потом, когда-нибудь, а сейчас ему нужно просто жить.

***

Олег молча смотрел на бокал с густым рубиновым вином, медленно проворачивая его в пальцах. Вадим, его давний друг и боевой товарищ, уже почти закончил ужин и теперь с удовольствием потягивал напиток, расслабленно откинувшись в кресле. Они находились в небольшом ресторане, далеко от главных улиц, где можно было просто есть и говорить, не ощущая давления непрекращающегося гомона толпы. — Ты слишком зажат, Леж, — наконец сказал Вадим. — Никак не можешь расслабиться? Олег пожал плечами, поставив бокал обратно на стол. Он едва прикоснулся к вину, да и еде уделил не больше внимания, чем было необходимо для поддержания сил. — Мне просто не нравится, когда за ужином вокруг устраивают представление, — ответил он сухо, кивнув в сторону соседнего столика, где небольшая группа студентов музыкального училища с оживлением обсуждала оперу, время от времени повторяя мелодичные фрагменты. Вадик тихо усмехнулся. — Ты серьёзно? Это ведь просто часть нашей культуры. Разве так сложно это принять? Олег взглянул на друга. Когда-то они были одинаковыми преданными идее солдатами, людьми, знающими цену войне и долгу. Когда-то Вадим понимал его без слов. Но сейчас… Сейчас в глазах Вадика было нечто, чего не было в его собственных. Тепло? Мягкость? Может быть, примирение с этим миром. — А тебе легко? — спросил Олег. — Ты же был таким же, как я. Мы с тобой прошли через одни и те же битвы, через огонь и воду, через плен у хааргатов. Я помню, как ты говорил, что искусство — это нечто бесполезное, что оно не имеет значения. — Было время, — Вад кивнул. — Но знаешь, что изменилось? Я встретил Алтана. Я не просто увидел искусство, я увидел искусство через него. Он живёт этим, для него каждая картина, каждая нота, каждый мазок, каждый букет — это жизнь. И однажды я просто подумал: почему я должен игнорировать то, что делает его счастливым? Почему не могу попробовать понять это? Олег хмыкнул и снова посмотрел на бокал. Вад говорил просто, но в этих словах была целая пропасть между ними, и этого он не мог понять. Он пытался. Годы одиночества среди людей, восхищённых искусством, не могли не заставить его задуматься, но сколько он ни смотрел, ни слушал, он не чувствовал. — Значит, это просто вопрос желания? — медленно произнёс он. — Просто захотеть — и ты начнёшь видеть в этом смысл? — Да. — Не верю. Вадим усмехнулся и покачал головой. — Ты слишком упрям, Олег. Ты хочешь, чтобы искусство говорило с тобой на языке приказов, стратегий, логики. Но оно так не работает. Оно не требует логики, оно просто есть, поэтому попробуй хотя бы не отвергать его. Разве ты не хочешь узнать, что может быть за пределами твоей собственной стены? Олег задумался. Хотел ли он? Вопрос в том, был ли у него выбор. — Я не против искусства, Вад, — произнёс он наконец. — Оно просто… ничего мне не даёт. В нём нет смысла. На этот раз Вадим не нашёлся, что ответить сразу. Он только внимательно посмотрел на Олега, будто впервые увидел его по-настоящему. — Тебе одиноко, Лежа? Вопрос прозвучал слишком прямо, и Волков почувствовал, как в груди что-то дрогнуло. Он не любил такие вопросы и не привык отвечать на них. Но сейчас, в полумраке этого ресторана, напротив человека, который когда-то был ему ближе всех, он не смог сразу сказать «нет». — Возможно, — наконец произнёс он. — Но разве это важно? Вадим грустно усмехнулся. — Важно. Потому что никто не должен чувствовать себя чужим в мире, который он защищал ценой собственной жизни. Олег посмотрел в сторону. Вдалеке, через панорамные кокпит-окна ресторана, были видны огни города. Люди спешили на концерты, в галереи, на выставки. Они были счастливы. А он? Он был тем, кто охраняет их мир, но не принадлежит ему.

***

Его дом был простым, почти аскетичным. Без парящих скульптур, без встроенных музыкальных систем, без голографических картин, меняющих цвета в зависимости от настроения хозяина, там было только самое необходимое: рабочий стол, место для сна, оружейный шкаф с энергетическими доспехами, которые он не носил уже много лет. Единственная вещь, выходящая за рамки утилитарного — большая карта звёздного неба, раскинувшаяся на одной из стен. Не проекционная, а старая, бумажная, очень ветхая, такие в музеях хранятся, с проложенными вручную маршрутами, с пометками, сделанными его собственной рукой. «Какая странная ирония,» — подумал он, скользя пальцами по линиям, — «что я знаю Вселенную лучше, чем знаю этот мир.» Он провёл рукой по маршрутам, проложенным в прошлом. Старые кампании, экспедиции, победы и поражения, следы, которые он, казалось бы, оставил в истории… Но история этого не помнит. Она изменчива и капризна. «Что остаётся после нас?» — вдруг подумал он. «Пометки на забытых звёздных картах?» Он никогда не жаловался и никогда не требовал большего, но вслушиваясь в далёкие звуки чужого восхищения, он вдруг поймал себя на мысли: а был ли он когда-нибудь по-настоящему жив в этом мире? Что, если всё, что от него останется — это несколько чертежей карт и строчка в военных архивах? Что будет, если он сам, в эту же секунду, исчезнет без следа? Вспомнит ли о нём хоть кто-нибудь? Где-то в городе зазвучали первые аккорды концерта, и голос певца взмыл в небо, как сигнал во Вселенную, как мольба быть услышанным. Олег провёл рукой по карте. «Если бы можно было найти кого-то… Того, кому не нужно объяснять, почему он не любит музыку, кто не посмотрит с жалостью, услышав, что он не видит смысла в живописи. Кто не попытается исправить его, превратить в то, чем он никогда не был, кто просто примет его таким — простым, прямолинейным, несуразным в быту, но верным, готовым оберегать, слушать, быть рядом. Кому не нужно будет ничего, кроме него самого.» Он не знал, услышит ли его когда-нибудь кто-то, но если бы это было возможно, если бы кто-то в другом конце Вселенной когда-нибудь понял его… Это стоило бы всего. Он поднял голову, глядя в окно, где среди огней города терялись силуэты лиантарцев и межзвёздных гостей планеты. Им не нужны были карты, чтобы найти дорогу домой, у них был этот мир. У него только звёзды и путь, который, возможно, он так и пройдёт в одиночестве.