Sic itur ad astra

Юля поймала Игоря у кофейни через дорогу от участка, и ей тут же стало очевидно, что их дряхлая участковая кофемашина в очередной раз испустила дух, а дозаправляться кофеином хоть в каком-нибудь виде было надо. Гром стоял у стойки, задумчиво покачивая стаканчик навынос, и выглядел так, будто снова не спал несколько дней. В украшенной розовым и белым кофейне он выглядел чужим и совсем измученным. — Ты опять живёшь на одних только кофе и упрямстве, — сказала Юля вместо приветствия, подходя ближе. Игорь обернулся, усмехнулся криво и почесал мизинцем под левой бровью. — А ты всё ещё начинаешь разговор так, будто сейчас будет что-то неприятное. — Потому что будет, — спокойно ответила она и кивнула на свободный столик. — Присядем? Он секунду поколебался, но всё же пошёл за ней. Сел, положил локти на стол, посмотрел внимательно, будто действительно ожидал каких-то важных новостей. Впрочем, взволнованным или испуганным он не выглядел. — Говори, Юль. Я ж вижу, что ты не просто так пришла. Пчёлкина вздохнула, три секунды собираясь с мыслями, и не стала начинать с Сергея, о нет, это было бы ошибкой. — Вот скажи мне честно, Угорёк, — начала она, глядя на его руки, а не в глаза, — ты когда читаешь письма, заметки, любые вещдоки по делу, ты их чувствуешь или просто проверяешь по списку? Игорь нахмурился. — Чё эт значит «чувствую»? — Ну вот именно это и значит, — она подняла взгляд. — Ты же не первый год в ментовке работаешь, ты ничего такой психолог, ты ж видишь, когда человек пишет в панике, когда врёт, когда оправдывается. Или когда старается быть кем-то другим. Игорь не ответил сразу. — К чему ты ведёшь? Юля сделала глоток кофе из стаканчика, отобранного у Грома, поморщилась (слишком горький), вернула его на место и дала себе секунду. — Ты думаешь, что Разумовский мог продать проект? Игорь вздохнул. — У меня как бы нет другого выхода, Юль, мне приходится верить материалам дела, когда там есть настолько весомые улики. — Да не о вере же я сейчас, оболтус, — мягко сказала она. — Я про тебя. Про твоё собственное ощущение. Он отвёл взгляд, сжал стакан. — Мне нельзя опираться на ощущения. — Но ведь это то, что ты почти всегда делаешь, — тихо сказала Юля. — Просто не признаёшься ни себе, ни мне. Я же тебя как облупленного знаю, Угорёк. Он посмотрел на неё резко, но в этом взгляде не было злости, только напряжение. — У тебя есть что-то конкретное? — Нет, пока нет, — честно ответила она. — Но есть мно-о-ого вопросов, и они меня не отпускают. Она наклонилась чуть ближе. — Ты видел черновики писем? — Каких черновиков, у нас только оригинал, — ответил Гром на автомате… и тут же замолчал. Пчёлкина заметила это и не стала добивать. — Странно, да? — сказала она почти между делом. — Люди редко пишут такие подробные письма на сто миллионов страниц с первого раза идеально. Особенно, если в деле замешаны дела государственной важности. Вес какой-никакой вины чувствуется в любом случае. Игорь молчал. — Сергей всё-таки живой человек, учёный, судя по характеру тот ещё хиккан, — продолжила Пчёлкина. — Он бы злился, сомневался, отчаивался. переписывал бы. Это не мои догадки, я это знаю, как журналистка, которая таких хикканов миллион повидала. А у тебя в деле откуда-то идеально вылизанный текст. — Ты хочешь сказать, что письмо подделали? — спросил Гром наконец. — Я ничего не хочу сказать, — спокойно ответила она, но её палец коснулся сначала её виска, а затем переносицы. Игорь долго смотрел на неё, взгляд рассредоточенный, обращённый куда-то внутрь, а потом гулко вздохнул и откинулся на спинку стула. — Ты понимаешь, что если ты ошибаешься… — Понимаю, — перебила она. — А ты понимаешь, что если нет, то ты сломаешь жизнь абсолютно невиновному человеку? Сироте, к тому же? Ты ведь лучше других понимаешь, что это такое, Угорёк. Только у тебя были Прокопенко и тетя Лена, а у него — детдом и отсутствие каких-либо перспектив. Но он не сдался, он продолжал искать свой путь к звёздам, буквально, и в итоге нашёл, выбился в люди, стал самым молодым главой отдела, стал отцом «Резонанса», лицом российской космической отрасли. Не позволяй каким-то уродам сделать это всё напрасным. Это не прозвучало как упрёк, скорее, как усталая просьба. Игорь медленно выдохнул. — Мне нужны основания, чтобы выпустить его. — О, они будут, — сказала Юля и встала. — Я просто хочу, чтобы ты не закрывал глаза и не зарывал голову в песок, когда они выплывут наружу. Юля ушла, оставляя держащегося за виски Игоря позади и чувствуя, как внутри всё дрожит. Это ещё не была победа, но сомнения в громовском разуме она посеяла. А иногда и этого достаточно, чтобы дело начало разваливаться изнутри.

***

Игорь остался в кабинете один, впрочем, как обычно. Все коллеги разбежались по домам, и только он один всё цедил давным-давно остывший кофе из той самой кофейни напротив и до рези в глазах вчитывался в очередное ничего не значащее дело, но усталость всё-таки взяла своё. Неплохо бы и в койку. Он собирался уйти, уже взял потёртую кожанку и нацепил любимую кепку, уже погасил верхний свет, но что-то, какой-то неприсущий ему порыв, заставил его вернуться к столу и снова сесть. Не мысль даже — ощущение, как бывает, когда ты выходишь из дома и вдруг понимаешь, что забыл ключи, хотя ещё даже не проверял карманы. Папка с делом Разумовского лежала там же, где он её и оставил. Он видел её каждый день и уже привык относиться к ней как к чему-то завершённому. Почти закрытое дело, а в нём почти приговорённый человек. Игорь протянул руку, провёл пальцем по обложке, открыл её без особой цели. Просто пролистать и убедиться, что всё на месте. Он читал письмо от имени Разумовского медленно, без спешки, позволяя глазам цепляться не за смысл, а за форму. За то, как это написано. Он сам не сразу понял, что именно его смущает. Сначала это было просто какое-то предчувствие внутри, неприятное, покалывающее, такое, как возникает, когда надавливаешь на плохо заживший синяк. Всё слишком ровно и вылизано. Он отложил лист, взял другой. Потом третий. Везде одно и то же: аккуратные абзацы, логично выстроенные фразы, ни одной запинки, ни одного места, где человек будто бы сомневается или торопится. Гром хмыкнул и потер переносицу. Он вспомнил другое дело. Старое, которое к нему попало, когда он только из кадетки пришёл в отделение. Там человек действительно сливал информацию, рангу, правда, был поменьше, чем Разумовский, но… Но он хорошо помнил эти письма, нервные, обрывистые, с ошибками, с дурацкими просторечиями вроде «если что» и «ну, ты понял». Люди, которые предают и торопятся слить информацию, они редко пишут вот настолько красиво и с литературными оборотами. Игорь снова посмотрел на письмо Сергея. Нет. Здесь никто не спешил. Здесь… старались? В голове вдруг всплыл голос Юли, даже не какие-то конкретные слова, а интонация, спокойная, будничная. «А ты часто так пишешь, Угорёк?» Гром раздражённо фыркнул, но ощущение подлянки не ушло, а наоборот стало даже больше. Игорь пролистал материалы дальше. Отчёты, заключения, пометки. Черновиков всё так же не было. Он выдохнул сквозь зубы, раздражённый, потому что это само по себе ничего не значило, но… Если человек пишет такое письмо сам, он почти всегда оставляет следы: где-то сохраняет черновик, где-то правит, где-то стирает и начинает заново. А здесь сразу чистовик, как будто кто-то долго готовился, прежде чем запечатать конверт и отправить по одному только этому человеку известному адресу. Игорь устал. Игорь хотел, чтобы это дурацкое дело просто исчезло. Игорю вдруг вспомнился его отец. Он редко вспоминал Константина Грома на работе, слишком уж часто эти воспоминания мешали. Отец тоже был ментом, той, СССРовской старой школы. Упрямый, прямолинейный, и, откровенно говоря. часто очень неудобный для начальства. Он всегда говорил Игорю одно и то же: — Закон — это инструмент, Игорёш. Мент обязан этот закон соблюдать, но хороший мент — помнить, зачем он вообще здесь. Не для галочек и закрытых дел, а для людей, даже если помощь этим людям может парочку эти законов нагнуть. Гром закрыл глаза на секунду, а потом снова посмотрел на папку. Доказательств всё ещё не было, но было желание распутать эту чертовщину и посадить настоящего виновника, а этого уже было достаточно, чтобы не закрывать дело с чистой совестью. Игорь медленно взял ручку и сделал пометку на полях документов, неофициальную, для себя. Потом ещё одну. Потом третью. Даже если он ошибается, это ничего страшного. Потеряет пару дней, пару ночей сна, что, первый раз что ли? Но если нет… Он слишком хорошо знал, как легко сломать чью-то жизнь, Спустя несколько часов, когда за окном стало светать, Игорь со стоном потянулся, зевнул, закрыл папку, но убирать её не стал, оставил на столе прямо перед креслом. На виду. Конечно, он всё ещё будет действовать по правилам… Пока сможет. Но если правила вдруг окажутся против правды, тогда он найдёт другой путь. Потому что именно так его учил отец.