Когда мёртвые просыпаются…

Москва, 1914 год Грохот где-то вдали — то ли пушек, то ли протестующих, — растворялся в снежном воздухе Москвы. Сугробы обнимали узкие улочки, и багряное небо отражалось в ледяных окнах городских усадеб. Люди суетились, тащили сумки, шептали о грядущей мобилизации. Мужчины прощались с семьями. Женщины плакали. Мир рушился. Но только не для них. Клаус и Роузмари стояли у парадного входа одного из московских театров, принадлежащего старинной дворянской семье. Снег падал на меха их дорогих пальто. В карете, запряжённой четвёркой лошадей, ещё оставался лёгкий запах шампанского. На Роузмари было платье в стиле русских императриц — алое, с золотыми вставками. В ушах сверкали серьги из рубинов. — Какое… холодное место, — Клаус поднял воротник и передёрнул плечами, глядя на толпу военных у соседнего дома. — Прекрасное место, — поправила его Роузмари, переходя на родной язык. — Добрый вечер, товарищи, — крикнула она паре солдат, проходящих мимо. — С Богом, барышня, — с улыбкой отозвался один из них. Клаус склонил голову. — Что ты им только что сказала? Надеюсь, не предложила мою голову в дар царю? Роуз рассмеялась. По-настоящему, искренне. — Я поприветствовала их. Всё не так сложно, Ник. Но тебе, боюсь, всё, кроме латыни, звучит как чертовщина. Он ухмыльнулся, глядя, как её пальцы ловко поправляют меховую шаль. Её родной город. Она тут — как королева. Даже среди хаоса и разрухи. — Ты изменилась, когда мы сюда приехали, — сказал он, поднимаясь вместе с ней по мраморной лестнице театра. — Я стала собой. Это мой дом. Здесь моя кровь на мостовой. Здесь я училась быть ведьмой, в подвалах монастыря. Здесь я впервые убила человека… — она обернулась и посмотрела на него. — А ты… ты просто пришёл за мной, как всегда. Клаус замер. Слышался стон метели за окнами, крики с улиц. Но в этих глазах, в этой женщине, было всё, что держало его в этом мире. — Ты не оставляешь мне выбора, Роуз. — А может, ты просто не хочешь делать выбор. Он приблизился. Она почувствовала тепло его дыхания, близость его губ. — Ты выглядишь так, будто хочешь поцеловать меня, — прошептала она. Он едва заметно усмехнулся: — Я всегда выгляжу так рядом с тобой. Но вместо поцелуя она мягко, но решительно отстранилась. — Нет, Ник. Сегодня мы аристократы. Сегодня мы не монстры. Сегодня — бал. И она взяла его за руку, уводя внутрь, где сверкали люстры и звучал живой оркестр. Мир рушился, но в этот миг они были вечностью, которой никто не мог помешать. Внутри особняка воздух был насыщен духами, потом, шампанским и щемящей скрипкой. Ледяной московский вечер остался за двойными дверями, и война тоже — будто вычеркнута из реальности. Хрустальные люстры, золочёные стены, шелковые маски на лицах знати — всё говорило о том, что этот бал был устроен наперекор хаосу. Клаус, в безупречном черном смокинге с цепочкой от карманных часов, шел за Роузмари. Она будто скользила, не касаясь пола — плавная, уверенная, словно хозяйка этого мира. Ее голубые глаза сияли в полумраке зала, а волосы, заколотые жемчужными шпильками, источали тонкий аромат жасмина и крови. — Сколько раз ты устраивала такое посреди краха империй? — поинтересовался Клаус, беря бокал у проходящего мимо слуги. — Ровно столько, сколько рушилось империй, — ответила она, не оборачиваясь. Сударь в белых перчатках, на вид — младший князь, попросил у Роузмари танец. Она с вежливой усмешкой согласилась. Клаус остался у колонны, с лёгкой ревностью наблюдая, как чужие руки касаются её талии. — Не сжечь ли мне всё это к чёртям? — пробормотал он сам себе, отпивая глоток вина. Вино было человеческим. И всё же — невкусным. Танец закончился. Мужчина наклонился к Роузмари, что-то прошептал, и она хихикнула, слегка наклонив голову. Клаус напрягся. Следующие несколько минут стали размазанной вспышкой. Тот князь пошёл за ней к боковому выходу — «провести к буфету», как сказал. Через минуту раздался вскрик. Когда Клаус распахнул двери, он увидел, как мужчина корчится на полу в темноте — шея была сломана. Роузмари стояла рядом, небрежно отряхивая руки. — Он был слишком приторным, — пояснила она с ледяной невинностью. — А ты ревновал? — С чего ты взяла? — пробурчал Клаус, подходя ближе. — Потому что только ты убил бы кого-то ради меня. Или из-за меня. Он приблизился, не зная — ударить ли, поцеловать или просто застыть в этой пьянящей тишине. Она встала на цыпочки, но не дотронулась до его губ. Вместо этого, тихо прошептала: — Ты хотел этого бала. Я его подарила. Хочешь ещё — попроси. Но больше не смотри на меня, как на собственность. Иначе в следующий раз я сожгу не человека, а город. — Как в Лондоне? — Хуже. Клаус смотрел на неё с таким выражением, будто всё это — сон, который он боится потревожить. И всё же он не смог сдержаться: поддавшись моменту, он прикоснулся губами к её щеке. Она не отстранилась. Просто стояла, позволяя этому прикосновению остаться в их вечности. А вдалеке гремели взрывы. Москва стонала от страха. А они смеялись. Восточная Европа. Где-то между разорёнными деревнями, среди зимней пустоты и гудящего неба, выживали те, кто был слишком живучим, чтобы умереть. Роузмари стояла посреди замерзшего поля, с автоматом в руках. Металлический ствол казался ледяным, как сама реальность вокруг. Клаус стоял за её спиной, улыбаясь — с той дерзкой наглостью, которую он не терял даже под свистом пуль. — Держи крепче. Это не веер, а оружие, — его голос звучал почти игриво, несмотря на обстановку. — Ты думаешь, я никогда не стреляла? — Роуз искоса посмотрела на него. — Просто предпочитала более… изящные методы. — Изящные методы не спасут тебя, если один из этих ублюдков решит, что ты лёгкая цель, — он сделал шаг ближе, положив руки на её плечи, направляя её стойку. — Прицел… вдох… выстрел. Выстрел действительно прозвучал — но не от неё. Громкий хлопок прорезал воздух. Клаус вздрогнул. Его тело дернулось и опрокинулось в снег. Из плеча хлынула кровь. — Клаус! — Роузмари развернулась. На краю леса, с прищуром прицеливаясь, стоял немецкий солдат. Он уже делал второй выстрел — но не успел. С коротким свистом нож Роузмари вонзился ему в шею. Он рухнул, как мешок с песком. Роуз подбежала к Клаусу. Тот уже приподнимался на локте, цедя сквозь зубы: — Не переживай, я… просто хотел отдохнуть… — Замолчи, пока не сказал что-нибудь ещё более идиотское, — отрезала она. Она разорвала его форму, оголяя окровавленное плечо. Кожа уже начала заживать — регенерация вампира работала, но пуля из фосфорного сплава задержала процесс. — Чёртова наука, — прошептала она, вытаскивая пулю голыми пальцами. Кровь стекала по её запястью. — Надо было убить его медленно. Клаус зашипел от боли — скорее от того, что не мог двигаться, чем от самой раны. — Наслаждаешься, да? — Немного. Она приподняла свою руку к его губам и разрезала вену ногтем. Тёплая кровь закапала, и Клаус, не теряя иронии, прошептал: — Звучит как наш первый бал. Только без шампанского. Он припал к её запястью, втягивая кровь. Глаза начали проясняться. Кожа затягивалась. — Ты могла бы просто оставить меня, — сказал он, когда регенерация почти завершилась. — Могла бы, — признала она, убирая с его лица пряди волос, заляпанные кровью. — Но у кого я тогда научусь стрелять так плохо, как ты? Они оба засмеялись. Снег всё падал. Мир вокруг продолжал рушиться. А между ними — как всегда — стоял огонь, которого ни война, ни вечность не могли потушить. 2010 год, Мистик Фолс. Дом Майклсонов, утро. Сквозь высокие окна пробивался мягкий свет. В комнате Роузмари было на удивление тихо, если не считать шелеста ткани и лёгкого позвякивания металлической молнии. Роуз, стоя у кровати, аккуратно укладывала вещи в кожаную сумку. Всё было чётко и сдержанно — как всегда у неё. Светлый кашемировый свитер, пара книг на русском языке, флакон духов, маленькая коробочка с кольцом дореволюционного периода. Только самые необходимые вещи. Сзади послышался тихий щелчок — дверь медленно отворилась. Роузмари напряглась, но не обернулась. Узнала шаги сразу. — Я не кусаюсь, — прозвучал тихий голос Клауса. — Только если не злишься, — сухо ответила она, застёгивая сумку. — Хотя, может, ты просто хочешь убедиться, что я действительно уезжаю? Клаус вошёл осторожно, будто боялся вспугнуть хрупкий момент. Он смотрел на неё, как на старую картину, которую помнил в лучших красках. — Москва? — спросил он, приподняв бровь. — Да, — спокойно ответила она, наконец поворачиваясь к нему. На ней было бледно-синее платье, волосы убраны в свободный пучок. — Дом. Хочу… вспомнить, кто я была до всего этого. До мистических фолсовских драм, до крови, до предательств. Клаус молчал, наблюдая за ней. Роуз вздохнула и посмотрела прямо в его глаза: — Хочешь поехать со мной? Он моргнул, как будто не поверил, что услышал это. — В Москву? — Мы были там. Помнишь? Ты ненавидел зиму, обожал смотреть, как я ругаюсь с солдатами, а потом ворчал, что ничего не понимаешь. — На её губах появилась лёгкая, горькая улыбка. — Было… беззаботно. Мы были просто… мы. Клаус сделал шаг ближе. Его взгляд стал мягче. — А если я поеду, что дальше? — Ничего, — честно сказала она. — Или всё. Кто знает. Но я не хочу уезжать с ненавистью. Не хочу, чтобы всё закончилось твоей спиной в дверях. Мы столько раз разрушались… может, хоть раз — уедем. Он опустил взгляд, будто обдумывая. Его рука медленно коснулась края сумки. — Ты действительно хочешь, чтобы я был рядом? После всего? Роузмари кивнула, чуть не заметно. — Я не прошу прощения. И не прошу тебя меняться. Просто… если хочешь, иди со мной. Если нет — тоже нормально. Я не прошу. Я только предлагаю. Между ними повисла тишина, наполненная всем, что они не сказали. Клаус смотрел на неё долго. А потом тихо сказал: — Мне понадобится шарф. Этот русский ветер… проклятие, он был даже хуже, чем мой отец. Роуз рассмеялась. Тихо, искренне. И в этот момент он понял — она всё ещё могла смеяться с ним. А значит, не всё потеряно. Мистик Фолс, площадь перед ратушей. День готовился к закату, небо окрасилось в тёплые янтарные тона. На фоне шелестящих деревьев и гудения готовящегося городского праздника Кэролайн стояла у киоска с гирляндами. Клаус подошёл к ней спокойно, с тем самым выражением на лице, которое она так ненавидела — когда он что-то уже решил, а говорить об этом начинал только потом. — Кэролайн, — произнёс он мягко. — О, привет, — ответила она с подчеркнуто-светлой улыбкой. — Удивительно, что ты нашёл минутку. Не занят очередным планом по завоеванию мира? Он не ответил на её подкол. Просто подошёл ближе и, посмотрев ей прямо в глаза, сказал: — Я уезжаю. — Ага, — она кивнула, скрестив руки. — И куда же на этот раз? Новый Орлеан? Париж? Или ты наконец решил захватить Ватикан? — В Москву. С Роузмари. Секунда молчания. Потом — вспышка. — Ты что?! — Кэролайн захлебнулась от возмущения, — Ты едешь с ней? С этой ведьмы, которая разрушает всё, к чему прикасается? — Кэролайн… — Клаус попытался говорить спокойно. Но она уже не слушала. — Ты серьёзно думаешь, что я просто спокойно пожелаю тебе хорошего пути, пока ты уезжаешь с Роузмари? — она усмехнулась с горечью. — Она едва не убила Елену, и тебя это всё ещё не смущает? — Она спасла Елену от превращения в бездушное существо. Это было сложно, но… — Завлек зад этой ведьмы? — перебила Кэролайн, отступив на шаг. — Скажи мне честно, ты спал с ней? Клаус нахмурился. Его челюсть напряглась, но он не опроверг. И это было хуже любого «да». Кэролайн засмеялась — натянуто, обидно. Слезы горели в её глазах, но она не позволила им упасть. — Конечно. Почему бы и нет. Она же такая загадочная, трагичная, чёрт возьми, вековая. И рядом с ней я просто… девчонка. — Ты не просто девчонка, Кэролайн, — произнёс он тихо. — Но не для тебя. Не сейчас. Не после неё. Они смотрели друг на друга долго. Дышали тяжело, будто каждое слово было битвой. — Я не уезжаю ради неё, — наконец сказал Клаус. — Я уезжаю ради себя. Но, может быть, с ней… я вспомню, кто я был до всего этого. Кэролайн отвернулась. Потом сказала, почти шепотом: — Тогда иди. Только не возвращайся, если вдруг поймёшь, что она никогда не будет твоей. Он не ответил. Просто ушёл, растворившись в тени приближающегося вечера. А Кэролайн стояла в одиночестве, среди мигающих гирлянд, которые внезапно стали казаться слишком яркими для этого мира. Москва, Россия. Ноябрь 2010 года. Небо над столицей было низким и свинцовым. Мокрые тротуары отражали мерцающий свет уличных фонарей. Машины гудели, ветер гнал слякоть между переулками, а прохожие спешили, не поднимая взгляда. Роузмари стояла на набережной, закутавшись в длинное шерстяное пальто, волосы аккуратно собраны, губы — алые. Она втянула прохладный воздух с лёгкой нотой ностальгии. Москва была шумной, живой, вечно напряжённой — как её собственная душа. Клаус стоял немного в стороне, глядя на неё. — Ну и зачем мы здесь? — спросил он, вглядываясь в доминанты города, в сплошную череду неоновых вывесок, в размытые силуэты. Роуз обернулась и ответила почти мечтательно: — Это мой дом, Ник. И ты не представляешь, как он пахнет — мокрым асфальтом, сигаретами и тайнами. Здесь всё начиналось. Они зашли в небольшую кофейню, утонувшую между сталинскими зданиями. Внутри было тепло, пахло корицей, мёдом и крепким чаем. За стойкой бариста с густой бородой узнал Роуз. — Боже мой, Розочка! — воскликнул он по-русски. — Ты вернулась! Где ж тебя носило? — По Европе шаталась, — усмехнулась она, обнимая его через стойку. — Ты совсем не изменился, Гена. Клаус стоял рядом и наблюдал с лёгкой отстранённостью. — Что он сказал? — спросил он, хмурясь. — Что я красавица, — не моргнув, соврала она, подмигнув Геннадию. Тот ухмыльнулся, налил ей чай в фарфоровую чашку и ушёл. — Ты врёшь, — протянул Клаус. — Я всегда вру. Особенно когда на родине, — она лукаво улыбнулась и потянулась к чашке. — Знаешь, здесь есть один парк. Там я впервые обратила человека. Было красиво. И очень кроваво. — Романтично, — буркнул Клаус, облокотившись на стойку. — Ты флиртуешь с городом? — Нет, — ответила она уже по-английски. — Я просто люблю место, где родилась. А ещё — я люблю, когда ты ничего не понимаешь, но стоишь рядом. Это приятно. Он усмехнулся, но глаза его остались внимательными, изучающими. — Тебя тянет сюда, потому что ты здесь настоящая? Роуз посмотрела на него с неожиданной серьёзностью: — Здесь я могу быть темной, могу быть хищницей, могу быть девушкой в голубом платье или ведьмой на улицах 1666 года. Здесь меня никто не осуждает. Ни ты, ни Ребекка, ни даже Кол. — А я тебя разве осуждаю? — тихо спросил он. — Нет, Ник. Но ты — напоминание. Постоянный. Живой. Извечный. И иногда я просто устаю от того, как сильно ты в меня вписался. Он подошёл ближе, наклонился, прошептал: — А я устал от того, что ты до сих пор не впустила меня полностью. Роузмари ничего не ответила. Только снова повернулась к баристе и произнесла по-русски: — Гена, налей нам самого крепкого, что у тебя есть. Мы пришли надолго. Клаус вздохнул. — Ты опять сказала что-то, что я не понял? — Нет, просто заказала тебе испытание.