Melodia Vetita

***

Что ни день, так всё хуже. Чертов Индро с его ангельской улыбкой то и дело маячит перед глазами, отлично, к его чести, справляясь со своей стезей телохранителя, действительно сохраняя тело пана Птачека в прекрасном, чаще всего, состоянии. Но то касалось лишь бренного тела, разум, однако, неуклонно прожигало с каждым днем все сильнее именно из-за него. Ян не смог поймать тот самый момент, когда засматриваться дольше положенного стало для него рутинным занятием, примерно таким же, как причитать о том, в какую же дыру завела их нелегкая. Разница была лишь в том, что, когда он впервые осознал эту безумную мысль, что-то внутри с силой захлестнуло его, словно ледяная волна, окатившая с ног до головы. Сердце сжалось в болезненном спазме, ладони вспотели, а в висках застучал тревожный набат. Их взгляды пересеклись — на бесконечно короткое мгновение, и этого было достаточно, чтобы Ян инстинктивно отвёл глаза, словно пойманный на грехе. Почему? Ничего ведь такого — лишний раз понаблюдать за тем, как он смеется над неудачной шуткой, как тренирует удары мечом, как снимает чертову кольчугу со своих широких и не по годам развитых плеч… Точно, благодаря природной смекалке, вскоре пан понял, что он, упаси Боже, любуется. Вот и сейчас, сидя в бане, в окружении купальщиц, Ян вновь погружался в мысли, которые его не оставляли. В этот раз они с Индро непременно находились в разных бочках, но это не мешало его взгляду снова и снова скользить в сторону телохранителя. Рана от разбойничьей стрелы уже почти затянулась — Божена постаралась на славу, и что он, что Индржих не раз молились за её здоровье по дороге до злополучной Троски. Кузнец сидел полубоком к пану, расслабленно вздыхая от такого простого счастья, как теплая вода и мыло. Рядом кружила банщица, согласившаяся так кстати помочь тому с омовением даже при отсутствии у них на это грошей. Да и за саму баню они заплатили всего лишь половину цены. Если бы Индро не сговорился с хозяйкой, пообещав ей отработать после — так и ходить наследнику Ратае, облитым дерьмом с ног до головы. Ян откинулся на бортик, позволяя себе в последний раз внимательно рассмотреть Индро, пока тот не замечает. Рана на его плече все еще была свежей, рубец вспух, окрасившись в насыщенный кармин, словно под слоями кожи все еще таилось пламя схватки. Горячий пар, клубясь над водой, подчеркивал каждую линию напряжённых мышц. Ян едва не усмехнулся — охранитель выглядел так, будто сам выточен из крепчайшей стали, но сейчас, в этом зыбком полумраке, он казался уязвимым, слишком живым. Впрочем, ему определённо нельзя было долго париться в бане. В голове пробежали воспоминания — Индро, сорвавшийся со скалы вниз. Глаза его закрыты, с первого взгляда он выглядит точно мертвец и сердце охватывает ужас, который, если бы не захватил все тело до корней волос — наверняка бы уступил место горьким слезам в одночасье. И Яну казалось, случись это на самом деле — он остался бы там и дождался разбойников. Отчего-то другого выхода его разум не предлагал. Из мыслей, что крутили внутренности острым ножиком, его вырвала фигура девушки, которая выжимала полотенце в тазу, стараясь очистить его от просочившейся сквозь повязки крови и налипшей по дороге сюда грязи. В бани всегда брали красавиц — самых молодых и сочных, с упругими телами и озорными глазами, чтобы заработать как можно больше денег, соглашаясь почти на любые услуги. В какой момент эти их самые услуги превратились в ничто иное, как способ развлечь себя на уровне с третьесортным элем — пан не мог сказать. Но продолжал по привычке ласкать их лестными словами и время от времени не только словами. Да, он любил девок. Разных. Красивых и не сильно, умных и глупых. Но всегда разных. А потом и вовсе его «любил» превратилось в обрывки прошлого «я», что, словно соловейчик, заучивший мелодию, продолжал петь одну и ту же песню, вопреки тому, что сам уже наверняка сгорал от другого. И петь ему то хотелось так сильно, что было невозможно дышать, то голос пропадал вовсе. Случай на озере не был исключением и пан не мог признаться вслух, что корил себя за то, что вынудил Индро отойти от лагеря ради того, что ему уже даже не столь интересно, нежели привычно делать. А ведь может быть, никто и не погиб бы, оставшись они на берегу. А быть может, словили бы сразу стрелу в грудь — каждому по одной и дело с концом. Как же теперь узнаешь? — Шш, — Индро чуть слышно прошипел сквозь зубы, обращая на себя внимание всех в бане. Он никогда не был неженкой и давно закалился в бою, но сейчас, по всей видимости, девушка ненароком задела щиплющим мылом израненное плечо. Ян вновь почувствовал укол совести, словно он самолично эту стрелу в него и всадил. Он, подчиняясь порыву, спешно поднялся из бочки с шумным плеском воды и, взяв что-то из котомки рядом, ступил несколько шагов в сторону Индржиха. — Спасибо за работу, красавица, — ласково произнёс пан, умильно улыбаясь чуть сконфузившейся девушке. — Дальше я сам. Он не был уверен правильно ли поступает, но что-то в нём рокочущее и жадное, не могло позволить ей и дальше касаться его оруженосца. Индро поднял голову и вопросительно глянул на Птачека, словно это какая-то шутка, потому что ему, вельможному пану, явно не пристало омывать никого, включая самого себя, не то, что какого-то кузнечного сына. — Осталось только рану обработать, — как можно более спокойно произнёс Ян. — Мазью, что травница нам дала, помнишь? — А, да, конечно, пан, помню, — отвечает тот со счастливой улыбкой, словно и не планировал, что ему станут с этим помогать и он сам, после бани, будет крутиться лишь бы нанести мазь именно там, где положено. — Так вы...? Пан Ян понял, что замер и от того Индро и задал вопрос, поглядывая на склянку в его руках и снова на лицо недвижимого Птачека. — Так уж и быть, соизволю тебе помочь, раз уж ты мою шкуру столько раз спасал, — попытался отшутиться он, после неловкой, как ему показалось, до ужаса паузы. Индро отвёл глаза, чуть поджав под себя колени, чтобы не скользнуть в воду с головой и послушно ссутулил спину. Пан скомандовал себе двигаться, ведь как будет подозрительно, если он задержит свой взгляд на широкой спине ещё на буквально одно мгновение. — Я смотрю, уже почти затянулась, — совершая усилие над собой, Ян впервые в жизни заметил, что говорить ему было так же сложно, как впервые держать меч. — На тебе, как на собаке все затягивается! — Наверное, — тихо произнёс Индро, опустив голову на колени, явно ожидая неприятного прикосновения к ране. Ян встал на колени, откупорил затычку, и тут же воздух наполнился резким, пронзительным ароматом свежих трав, насыщенным и терпким. Густая зелёная жидкость, чуть тягучая, будто лесной смолянистый сок, стекала по его пальцам, оставляя на коже ощущение легкого холода и странного покалывания. Пахло чем-то диким, сырой землей после дождя, сушеными листьями, и тем не менее — неприятно, почти отталкивающе, как настой для самых отчаянных ран. — Если бы не это твое тело — мы бы наверняка погибли еще в самом начале, — продолжал пан, лишь бы пространство не заполнилось тишиной и редким плеском воды. — Мне просто везёт, — отмахнулся Индро. — Ох. Птачек не позволил себе промедлить ещё секунду даже на излюбленную фразу — Audentes fortuna iuvat, как бы сейчас она ни была к месту. Он аккуратно мазнул по коже возле раны, от чего Индржих вздрогнул и лишь сильнее насупился. И чего он не поручил это купальщице? Неужели она бы хуже справилась с её нежными дамскими пальцами? Ян не хотел признаваться даже самому себе, что дело было вовсе не в заботе, не в благодарности, не в долге, а в том, что это был его шанс — редкий, почти невозможный — прикоснуться, не вызывая подозрений. Почувствовать тепло чужой кожи под своими пальцами, ощутить, как напрягаются мышцы под невесомыми движениями его рук, и не бояться, что кто-то прочтёт в этом нечто большее, чем простая забота. — Ну и чего ты? — спрашивает он, кладя другую руку на второе плечо, отвлекая от неприятного ощущения. — Словно девка! Будешь стонать лишь от того, что я тебя пальцем тронул? Он попытался привычно пошутить, заставить атмосферу стать немного более непринужденной, а подрагивающее под пальцами тело Индро не таким очаровательным, но тщетно. Тот лишь покрутил головой, как бы говоря «нет» и расправил плечи. Ладонь, что лежала на втором плече абсолютно незаконно, ощутила под собой движение точеных мышц и их твёрдость. Птачек, чуть дернулся, но руки не отнял, наоборот, сжал совсем чуть-чуть сильнее, оправдывая себя тем, что Индржих отвлечется и он наконец нанесет мазь. Вторая рука кончиком пальца осторожно обводила рану по кругу, вдоль её границы, не вмазывая пока еще внутрь, лишь подготавливая. Индро колыхнулся, вода кругами пошла от напряжённого тела оруженосца. — Спасибо, что вытащил меня, пан, — вдруг раздались слова тихим голосом, словно он не хотел, чтобы другие их слышали. — Если б не ты, помереть мне в этом лесу, бредя Скалицей. Ян чуть замер, затем снова продолжил мять плечо, уже более явно, как бы отвечая на благодарность и едва захватывая края раны мазью. — Не мог же я оставить, — начал он, также тихо, чтобы мог слышать лишь он, чуть разжимая хватку на плече, проводя большим пальцем по шее, так нежно, насколько могли себе позволить грубоватые пальцы. — Ты же не оставлял меня никогда, хотя мог бы. Давно мог бы… Слова звучали, словно признание, а тот почти шепот, с которым они позволяли себе это произносить, подливал масла в огонь и заставлял щеки пана залиться едва заметным румянцем, благо для бани это было в порядке вещей. Они выглядели сейчас так, словно шептали друг другу что-то слишком интимное. Он вновь почувствовал это тёплое, ни с чем не сравнимое ощущение внутри себя, оно лилось, но не выливалось, оно наполняло и забивалось в каждый уголок этого, как ему уже теперь казалось, проклятого дьяволом тела. — Пан? — тихо спросил Индро, когда тот спустился ладонью по позвоночнику вниз, словно случайно, словно рука просто-напросто соскользнула с влажной кожи. — Индро, — почти прошептал он, громко сглатывая, — у тебя на спине еще порезы. Кузнец шелохнулся, будто хотел обернуться и взглянуть, но от чего-то остановился, поджав колени сильнее. — И с ними мне подсобишь? — спросил вместо этого Индро. Пан ничего не ответил, от близости к распаренному и горячему компаньону, низ живота стало так сильно тянуть, что он готов бы согнуться от этого ощущения, но, вовремя себя подловив, лишь перестал двигаться на мгновение. Внезапно в баню вошли два мужика, видно местных, потому как купальщицы их сразу узнали и предложили занять две оставшиеся бочки, тут же навязывая свои услуги, в которых компаньоны в противоположном углу явно не нуждались. Гомон мужиков разбавил наконец атмосферу так, как прежде это хотел сделать Ян. А ведь раньше ему ничего не стоило хвататься за баб, сидя прямо перед Индро в одной купальне. Ничего, абсолютно. Но теперь в нём что-то словно сломалось. — Потерпи, — все также еле слышно сказал он, поднимая ладонь выше, к шее Индро. Тот снова среагировал странно — слишком податливо, хоть и мог бы повернуть свои глаза полные ненависти и хотя бы пригрозить. И слишком трепетно, словно его так никто прежде не касался. Собрав свою волю в кулак, Птачек мигом обернулся на девиц, что хохотали от глупых шуток мужиков и наверняка даже не смотрели в их сторону, будучи увлеченными друг другом и обернулся обратно, решаясь на последующие действия. Его пальцы чуть вздрогнули на горячей коже и Индро тихо-тихо выдохнул, но не смог утаить этого настолько, чтобы пан не услышал. Он снова оглядел кузнеца — наполовину затертая мазью рана неровным багряным пятном выделялась на фоне персиковой кожи, плечо было усеяно размытыми следами пальцев, а уши, точно спелые летние яблоки, горели таким жарким румянцем, будто их только что окунули в кипяток. — Боже, — выдохнул пан, больше не смея отрицать своего желания. И даже если Индро так заливался краской от касания любого человека или же потому что его, словно дитя перед другими обрабатывали мазью — причина не имела сейчас значения. Пан, дрогнувшим пальцем растер мазь по оставшейся части раны, намеренно вслушиваясь в сбившееся от этого дыхание Индро. И когда вторая ладонь мягко прошлась по его волосам, тот лишь сильнее поджал ноги. Жар, что охватил Яна, кажется оказался заразен, не иначе. Как ещё объяснить, что прикосновения к спине другого мужчины, практически на глазах у других людей, завели Яна до безумия? Он позволил себе насладиться этим, кто знает, что случится после того, как они выйдут из бани? Кто знает последний ли раз он переходит рамки запретов? А он так хотел, что ноги не держали. — Индро, — выдохнул он, приближаясь к покрасневшему уху, наблюдая, как тот вздрагивает и ведёт плечами, не в попытке сбросить чужие руки, нет. Это просьба. Просьба продолжать. Птачек закусил губу и для вида вылил ещё мази в ладонь, чуть больше чем в прошлый раз, хоть на спине кузнеца оставалась всего-лишь пара не существенных царапин. Этой же ладонью он снова провёл по спине — от раны, до другой лопатки, затем выше, чуть разминая затекшее плечо. Индро охнул и это был явно хороший знак. Запах травы, что вначале бил в нос не был теперь таким неприятным — наоборот, пан решил, что теперь, возможно, ему стоит возыметь несколько таких флаконов для использования в Ратае, дома, в своей спальне. Его дернула эта мысль, он резко вспомнил, что под тонкой тканью, в которую были замотаны бедра, отчётливо был виден до боли возбужденный член. Стыд, что должен был охватить пана с головой, так и не смог забраться дальше, чем короткий стук в дверь, проходящий тут же, как только кто-то изнутри шлет гостя ко всем чертям, а все потому что Птачек готов дать руку на отсечение — Индро был возбужден не меньше его. Вариантов не оставалось, по крайней мере, он убеждал себя в этом — не может же он идти до своей купальни, сверкая твёрдым членом перед глазами остальных посетителей? Точно нет. А вот остановиться и немного отдышаться, чтобы тот перестал — такая мысль даже не пришла в голову. — Как на тебе много ран, — прошептал он, чуть придвигаясь ближе к прекрасному уху Индро, обводя ладонью спину, проскальзывая к твёрдой груди, словно заключая в объятия. Второй рукой он огладил плечо, прощаясь с ним нехотя и опустил её вниз, кладя поверх вздыбившегося полотенца. Он чуть не простонал от осознания насколько сильно был заведен. Индро словно оцепенел, его тело само по себе стало твердо как камень, будто он удерживался от чего-то недостойного, если что-либо из происходящего вообще можно считать таковым. Пан видел как он приоткрыл губы и прикрыл чуть глаза, поддаваясь ощущениям. Он хотел разглядеть что-нибудь под водой, но та была мутноватой от мыла и грязи, и ноги, почти прижатые к груди не дали бы этого сделать. Но он не мог остановиться. Сейчас или никогда. — Индро, я все знаю, — прошептал он ещё тише, сам не понимая чего говорит и чего хочет добиться, но это срабатывает. Кузнец, словно разоблаченный, закидывает голову назад и тяжело выдыхает. Пан, в сотый раз поражаясь, как быстро тот стал настолько мужественным в своих формах, почти бессознательно провёл по напряженной груди рукой вниз, задевая соски и выбивая чуть слышный стон. — Черт, — выругивается он, сжимая себя через полотенце, резко крутит головой в сторону чужих купален — им абсолютно наплевать на то, что здесь происходит, мужики распивали пиво и хватали девок за их одежды и будет совсем странно, если в ближайшее время сами не попросят о «дополнительных услугах». Чего тогда он сам дрожит как ненормальный? — Прости, — выдыхает Индро, словно извиняясь за то, что устроил всё, что сейчас происходило, самолично. — Будь немного тише, — смог вымолвить пан, ведя ладонью ниже, заставляя чужие колени немного отпрянуть от груди. — Хорошо… — то ли соглашается, то ли объясняется Индро. Его тело не расслабляется ни на миг, но он чуть сильнее держит себя в руках, а вот Ян наоборот, едва он коснулся чужого члена под водой, буквально подавил в себе сдавленный стон, пережимая самого себя у основания, чтобы не кончить прямо в этот момент, от одного осознания. Он не может объяснить, что происходит прямо сейчас, почему нутро отзывается на это с непривычной, пугающей жаждой, почему прикосновения к натренированному телу другого мужчины — нет, Индро — приносят ему такое острое, почти болезненное наслаждение. Как будто каждый новый миг, каждый сжатый мускул, каждая судорожная дрожь под его пальцами рисуют в голове запретные картины, от которых перехватывает дыхание и вспыхивает жар. Но среди всех мыслей, пронизывающих его разум, одна вспыхивала особенно ярко — нестерпимое желание ощутить вкус этих губ, влажных от горячего пара, поддавшихся теплу, мягких и зовущих. Ян не мог оторвать взгляда, зачарованный их приглушённым алым оттенком, словно распустившимся цветком под утренним солнцем. Его тянуло к ним, как пламя к сухому труту, и эта жажда становилась с каждой секундой всё сильнее. — Хнн, — не выдерживает Ян, утыкаясь в плечо своему телохранителю, хотя он всего лишь обхватил того снизу ладонью. Почему, Боже, почему Индро был таким твёрдым, таким горячим и таким большим? Как пан хотел, он молился, чтобы это было из-за него, только лишь от его касаний, от его ласк, от его самого. Но о таком нельзя было даже мечтать, не то что поверить на самом деле. — Ян, — он тихо позвал его по имени и волны мурашек расползлись по телу, настолько хорошо это звучало. Птачек не мог устоять, он двинул рукой на чужом члене, тут же ощущая волну стыда от которой невозможно было скрыться, но которая была плотно укрыта неистовой потребностью, пока что. Индро рефлекторно снова поджал колени, не давая движениям пана продолжиться. Не в силах ничего сказать, Ян осторожно прикусил его плечо. Не вызывая боли, не задевая раны. Тот тут же дрогнул и словно поняв, что от него требуется — раздвинул бедра, давая пространство для ласк. Птачек вдыхал его аромат — смешанный с банным паром, запах мыла, древесного угля и едва уловимого металла, но под всем этим отчетливо проступало нечто неуловимо родное, нечто, что было исключительно его, исключительно Индржиха. Это сводило с ума, заставляло кровь быстрее гнаться по венам. Ян не думал о том, кто может их увидеть, кто может заметить это напряжение между ними. Имел значение лишь этот магнетизм, этот жар, словно огонь в самых недрах его существа, притягивавший их друг к другу. Что-то неизведанное, но уже непреодолимое. — Боже милостивый, Ян, — стонет Индржих, когда движения становятся более рваными, потому что сам пан ещё мгновение и безбожно запачкает своё полотенце. Кузнец кладёт свою ладонь поверх чужой, пальцы чуть сжимаются, на мгновение их движения замирают в напряжённом ожидании. Затем, словно поймав общий ритм, он помогает Яну продолжить, ведёт его, направляет, добавляя в касания ту самую едва уловимую настойчивость, что заставляет дыхание сбиваться. Жар его руки, шероховатая кожа, крепкий, уверенный нажим — всё это разом сводит Птачека с ума. Он чувствует, как пульс его спутника под ладонью предательски учащается, как лёгкая дрожь пробегает по напряжённому телу, и понимает — Индро тоже близко. Ян ведёт губами выше, замирая на мгновение, прежде чем легонько коснуться кожи у основания шеи, будто проверяя границы дозволенного. Тёплое дыхание обжигает влажную кожу, вызывая едва заметную дрожь, и он, словно подчиняясь неведомому инстинкту, осторожно прижимается губами, оставляя лёгкий, почти невесомый поцелуй. Между ними столько невысказанного, что кажется — сам воздух пропитан напряжением, а первое, на что у него хватает смелости, это вот так потеряться в этом безумии, вкусив запретное. — Ха-а… — выдыхает на ухо пан, чутко чувствуя, как чужое возбуждение начинает дергаться и твердеть ещё сильнее. Последние толчки — горячие, отчаянные — доводят их обоих до предела. Ян чувствует, как дрожь пробегает по напряжённому члену Индро, как он вздрагивает в его ладони, прежде чем теплое, вязкое семя разливается под водой. Влажное полотенце впитывает и его безрассудство, пачкаясь изнутри. Пан скользит губами к покрасневшему уху оруженосца, касаясь его чуть дольше, чем следовало бы, словно давая понять, что это не просто мгновение слабости, а нечто большее, нечто, что ни один из них уже не в силах отрицать. — Я бы никогда… тебя не бросил, — сказал он, выравнивая дыхание, прежде, чем подняться на не крепких ногах и нырнуть почти с головой в свою отдельную бочку. Соловейчик, что так долго путался в собственных нотах, теряясь между тягучей тоской и мучительным молчанием, кажется, наконец запел свою истинную мелодию — насыщенную, пронзительную, пропитанную желанием и чем-то, от чего сердце билось быстрее. Она звучала в каждом прикосновении, в каждом вздохе, в каждом несмелом движении, заполняя воздух до отказа. И, возможно, именно эта мелодия теперь будет преследовать их обоих — неотступно, неизбежно, пугающе сладко. Вопреки всему, Ян с облегчением выдохнул. Мелодия, которую запел соловей, теперь не стихала.