Под темными крыльями (в безопасности)

      Авантюрин чувствует, как задыхается, мягко надавливая языком на набухший бугорок, лениво облизывая вокруг и медленно ведя мокрую дорожку вниз, к содрогающемуся входу — но это ощущение проходит мимо него, как случайная мысль, мелькнувшая на задворках сознания.       Всё, что волнует его сейчас — это то, насколько мокрые Воскресенье под ним, под движениями его языка; как обильно они текут на него, для него, как дрожат мышцы их бедёр под ладонями Авантюрина, как сокращается их влагалище, плотно сжимая вторгающийся язык.       Всё, что волнует его сейчас — это громкие, музыкальные стоны Воскресенья, высокий скулёж, почти неприятно давящий на его барабанные перепонки; то, как длинные тонкие пальцы с заострёнными ногтями впиваются в кожу его головы, тянут за волосы, — в надежде получить немного передышки, проскакивает фоном мысль — и как жилистые бёдра сжимаются вокруг него всё сильнее, пока Воскресенье не вздрагивают внезапно и не ослабляют свою жёсткую хватку, ласково приглаживая его волосы и нежно потираясь о готово высунутый язык.       Авантюрин не обращает внимания на мелькание нежно индигового и ярко-оранжевого на границе его закрытых глаз, так же, как и на жуткое ощущение взгляда на себе, непроизвольно посылающего мурашки по коже — он знает, что не стоит сильно сжимать чужие бёдра в ладонях, потому что им будет больно.       Он знает, что Воскресенье сейчас, в этот момент, совершенно не контролируют себя; он знает, как широко распахнуты их крылья и как неистово они бьются о мягкую постель, как сворачиваются вокруг них плотным коконом тепла и безопасности; он знает, что Воскресенье наблюдают за ним — всем, чем они есть — голодной сущностью, созданием неконтролируемого смешения Порядка и Гармонии, больше полубогом, чем маленьким ангелом — юной птичкой, едва выпущенной из тёплого, защищённого гнезда в этот бренный, грязный мир, когда Авантюрин увидел их в первый раз.       Авантюрин знает — знает уже сам, а не вбитыми ему в голову размытыми образами сходящего с ума сознания Воскресенья — что яркие янтарные глаза следят за ним с нагретой, пылающей под его пальцами, окрашенной багряным румянцем, тонкой кожи Воскресенья.       Он чувствует на своих щеках лёгкие, нежные движения длинных ресниц и редкую дрожь век.       Воскресенье наблюдают за ним — и изнутри, и снаружи; вливают в его открытый нараспашку разум бессистемные образы, мысли и чувства, влияя на него так, как никогда не будет дано госпоже Яшме, Алмазу или даже самому Клипоту.       Он не знает, сколько они уже этим занимаются.       Он не знает, сколько раз кончил он, а сколько — Воскресенье. Получил ли он вообще оргазм. Был ли он возбуждён на самом деле.       Всё, чего он отчаянно хочет, желает, мечтает делать сейчас — это доставлять Воскресенью столько наслаждения, сколько они захотят. Сколько они попросят. Сколько они выдержат.       Он верит, что Воскресенье знают, когда стоит остановиться, и не задумывается об этом дважды.       Он не хочет останавливаться.       Окружённый Воскресеньем и их крыльями, объятый необычным чувством безопасности, комфорта и доверия, скрытый между их бёдер от мира и давящей на плечи тяжести ответственности за миссию, за его сотрудников, за сгинувшую планету и умирающий род... он не хочет останавливаться.       Воскресенье тихо смеются над его головой. Они не останавливаются.