Prešli ćemo preko horizonta

12.2010

Для вдохновения не обязательно забираться на Вуковарскую башню или нырять на дно Венецианского залива. Порой достаточно пережить небольшую личную трагедию и вымокнуть после основательно под косым зимним дождём. Пока ледяные капли стекают по крыши, под которой находится студия, в которой только что произошла маленькая катастрофа, пока волосы промокают до такой степени, что начинает казаться, будто дождь уже наполняет череп… Пока сердце продолжает отказываться биться, а пальцы, промёрзшие до самых костей – разгибаться, в голове понемногу рождаются слова, а за ними и тихая мелодия, которую хочется записать. Вопреки всему. Золтан занимает в дверях ровно всё свободное место, что вширь, что ввысь. Он стоит и смотрит, как с моего тонкого плаща из кожзама стекают потоки воды. Уверен, он знает наверняка, как ощущаются мокрые волосы, прилипшие к шее, спине и лбу. - Что случилось? – наконец, интересуется он тоном, будто у меня есть хоть один шанс сформулировать мысль и при этом не прикусить стучащими от холода зубами язык. - Маршана, - едва разлепив пересохшие от уже растущей температуры губы, отвечаю я. - И поэтому ты решил замёрзнуть под дождём насмерть, - чуть не зевая, продолжает приятель. – Но ты побрезговал окоченевать на улице, и припёрся ко мне? - Я песню… - дышать вдруг резко становится тяжело: нос, и без того барахливший всю прошлую неделю, враз закладывает, а горло стискивает кольцом душной боли. – Я песню написал… Пусти… Золтан обводит скучающим взглядом конец света, учинённый природой за моей спиной. Отвесный дождь при температуре воздуха немногим больше нуля градусов превращается в жидкий лёд, сковывая вымораживающим желе буйную растительность, окружающую наш городок, одежду редких прохожих, сердца неразумных людей… - Я не расслышал, - осклабился Золтан, и мне пришлось повторить, продолжая стучать зубами, обхватив себя дрожащими руками не в силах даже растереть промёрзшие плечи: - Золтан, пожалуйста, пусти меня, я очень замёрз, и нам надо поговорить… Возможно, он продолжал бы держать меня на крыльце, если бы сквозняк и голоса не призвали из дальней комнаты госпожу Лечей, мать моего друга. Моментально он был обвинён во всех смертных грехах, а я затащен в дом и запихан в душ. Чуть позже, снабжённый красным как варёный рак Золтаном полотенцем, пижамными штанами и рубашкой, сидя на кухне с большой кружкой чая и поглаживая свернувшуюся на коленях кошку, я понимал, что всё равно уже заболел, но просидел под этим дождём совершенно не зря. - Ну как так получилось-то!? – причитала госпожа Лечей, мешая в маленький чашечке домашнюю грушовицу, горчицу и гречишный мёд. - Да он с Маршаной расстался, - за меня ответил Золтан, с надеждой наблюдая за перемещениями по кухни высокой бутылки с болтающейся внутри маленькой жёлтой грушей. – А она упёрла единственный на студии зонтик… - Это потому что албанка! – заявила господа Лечей, поставив передо мной рюмку с народным лекарством он простуды. Жаль разочаровывать женщину, но меня уже знобит так, что вряд ли это поможет. – В Риеку съездит, девственность восстановит - сейчас и такое делают! – чадру натянет, выскочит за своего и поминай, как звали! Не расстраивайся, Марко, мы тебя на хорватке женим, на самой красивой, всем на зависть! Что, Золе? Нет, тебе не налью, ты под дождём не мёрз. И никакой профилактики! И вообще, поздно уже, марш спать! Марко, не забудь родителям позвонить, предупредить, что ты у нас! - Напомни, сколько нам лет? – хихикает над ухом Золтан, уперев в отместку ложку, которой его мать брала мёд, и засунув её в рот. – Десять? Шестнадцать? Покачав головой и проглотив предложенное лекарство, я встаю первым. Нам действительно стоит успеть поговорить, обсудить песню и, возможно, группу… Только нам нужен будет вокалист…