Инкриминация должника

|

Как бы сильно Артур не противился обстоятельствам, он не может заглушить голос тревожных переживаний. Должно быть, причина в нелепых попытках психики найти оправдание тому, что покоится на душе свободолюбивого человека. Напоминание о бесцельной волоките среди таких же покинутых и страждущих, сплоченных единым капканом безвыходности. Грабежи и убийства, сама смерть кажется логичным следствием пути, который избран без особого на то выбора. Каков шанс у маленького сироты, угодившего в логово преступника, день ото дня соблазнявшего сладкими речами малого ребенка, от рождения не знавшего иной прелести в человеческих страстях? Стать без воли надежным боевиком в руках кровожадного, алчущего богатств и мирских довольствий управленца. Верный помощник — следствие приобретенной репутации за особую выслугу в лице непоколебимой подслеповатой преданности. Кем бы он ни являлся, какую бы роль не сыграл спустя одно лишь гложет: необузданное и страшное, столь чуждое в мире, лишенном однозначных чувств. Некое ответвление от того, что призвано великими до нас, праведным и священным. Не Рай и не Ад, нечто безымянное, излишне субъективное и неподвластное любым вмешательствам извне. Неполноценность. Каковым обнаруживаешь себя, находясь вблизи от того, что приносит извечный покой и лишает остатков былой воли, когда мог знать наверняка, чего жаждал. То было задолго до нашествия великого горя в лице почивших родителей, когда казалось счастьем иметь семью, пусть и сломленную грубыми отцовскими замашками, но существующую благодаря чуткости материнской ласки. В детском сердце вились фантазии о благоприятном будущем, в котором, став взрослым, маленький Артур мог все изменить, подарив шанс отчаявшимся родным в лице достойной старости. Разбитые мечты истлели еще до того, как рука отца прошлась по перекошенному горем лицу мальчишки. Они обратились в прах, когда к нему пришло осознание, что мама больше не взглянет на него с любовью и нежностью. Она оставила одного среди нещадного гнета отравленной горечью жизни и предоставила в распоряжение душегуба. Иначе ли не предательство? Сломленный, мало что смыслящий, он вынужден был припасть к отцовским стопам, куда бы не вела их жуличья хватка, следуя тенью без оставшихся на то возражений. «Нет больше мамы, зато есть я. Ты же хочешь подрасти, так любуйся, как нужно расправляться… Изучай. Смотри хорошо»; «Сын? Вы про вот этого-то отпрыска? Так приплелся… Пристрелить? Да разве он смыслит что. Обыкновенный болван. Уличная детвора…»; «…Зри в оба сын, а то мамочка придет и заберет тебя. Ты же не хочешь к мамочке? Плохой мамочке… Как ты ее расстроил своим появлением на свет… Сколько было слез. «Этот ребенок принесет несчастье», — вот ее слова». Убеждения, не составившее особого труда, чтобы им внять. Вычеркнуть досадливые напоминания о сохранившемся облике матери из незрелой памяти и позабыть отчий дом, как будто прежнее потом стало ничем прочим, как вспышкой света, неизбежно предвещающей конец. Отныне только бесцельное скитание, едва ли присущее выживанию. Нечто вроде переменчивого всполоха на утренней заре, разбавленного запахом пороха, не успевающим остывать на мозолистых пальцах отца, грубо швыряющих от себя при любой возможности. Умолкнувший и ослабевший, он не предпринимал попыток отделиться, несмотря на сосущий голод в животе и непрекращающуюся хворь от невылеченных простуд. Подчинение — единственный залог успешной поддержки при жизни, к чему сознательно пришел юный организм в пылу физического и нервного истощения. Артур не знал могло ли быть по-другому, даже спустя многие годы после расставания с прошлым, в котором день за днем присутствовал отец и его бескомпромиссные нравы. Подобный взгляд на вещи укоренился в нем без особого остатка призрачных сомнений. Новообретенная с тех пор семья в лице основателей банды Ван дер Линде немногим уняла беспокойство. Страх лишений на фоне травматичного опыта способствовал активному прогрессированию. Обязанность личным спасением, постепенно переросшая в привязанность, не оставляла случая опомниться. Когда вблизи живой пример взаимного партнерства, едва ли бескорыстного, но честного — позволяет вообразить, что так может быть всегда. Заставляет признать тесную связь и вплести в эти узы себя, укрепив тем самым положение зависимого. Что, в сущности, праведная жизнь, отнявшая у него все? Грабежи и воровство, чьими силами промышляешь на скромное, но однако вольное житье, приносят больше пользы личностному удовлетворению. Добровольность, в которой нет места рабству и устаревшим заповедям о мире. Незаслуженно было бы совсем умолчать о последствиях, снующих тенью на каждом повороте. Нелепый пустяк, ставший настоящим испытанием недосягаемости пренебрежения любыми этическими нормами. Безрассудное, нравственно падкое событие, породившее хаос в благонадежном течении вещей. Когда некуда податься от съедающей душу напасти, остается вступить в неравную борьбу против собственных принципов, расточая все силы в отношении того, чего попросту не в состоянии обуздать. Неудача уже постигла, наделив положением проигравшего. Внемля доносившимся отголоскам смеха за опущенным пологом, находишься точно под прицельным огнем. Что, если все это фальшь, которую построил Датч только для того, чтобы удержать возле себя? Мысли, что раздуваются до состояния туч, стягивающих в одну сплошную массу, не приносят должного ответа. Глупое, несовершенное подозрение, основанное на прилипчивом страхе прослыть отвергнутым, дает свои незрелые плоды. Хозия, с чувством толкающий байки порядком разморенному и подуставшему Датчу под аккомпанемент виски и уединения двигает мысль в ином направлении. Как отделаться от ощущения, что многолетнее сотрудничество лидера и доверительного советника в состоянии рассказать о куда более любопытном результате совместной деятельности? О чем не принято говорить в эпоху, когда любое преступление карается крайним из способов. Справедлив ли в таком случае помысел о том, что Хозия способен выйти за рамки и пренебречь прежде всего обязательствами, и так ли можно исключить из-под пристального внимания скабрезную деталь, уповая на осмысленность другого? Артур старался быть более наблюдательным и не рубить сгоряча, но все догадки без должного на то расследования претерпевали крах. Понять, что творится у Датча на сердце, задача столь непосильная и неподвластная, что всякий раз сулит разочарование. Миссия не более, чем очередной провал, когда едва ли понимаешь самого себя. «Сынок» — то лишь сознательная дистанция и ничего более. Роли давно распределены, не по меркам выпрашивать для себя получше. Проблема в другом: сколько бы Артур ни пытался, не мог найти для себя удобства, находясь в неведении. Несмотря на предоставленный приют, он не верит, что впредь способен сохранить его в целости. Способен ли он дать то, что нужно лидеру, когда не имеет и малейшего понятия, что бы удовлетворило его амбициям? Бесконечные поиски тяготят измотанное сознание. Артур не терпит в себе должника, ведь знает, что никогда не расплатится сполна, особенно в обстоятельствах, в которые завела его собственная предательская порука.

||

Безмолвный стон отца раздается эхом проклятия среди людского гогота. Посиневшие губы заговорщически шевелятся, но никакого звука не слетает из подвижных уст. Ошеломительный ужас пробуждается в ребячьем духе, пытающемся удержать тяжелое тело скользкими ручонками, рассыпающимся под натиском детской хватки. Заунывный ветер поднимается вдалеке, приглушая рвущиеся из груди мальчишеские крики. «Его убили, убили!» — тонет в шуме безвременного пространства. Горечь потери ускользает следом из-за давления на шее. Веревка. Дрожащие пальцы стараются ослабить давление, царапая нежную кожу, но попытки тщетны. Тугая тяжесть грозится вот-вот сломить хрупкий скелет. Сознание теряется от захлестнувшей тело паники, когда на плечи опускаются горячие ладони. «Ты умираешь, сынок», — потухшая жизнь выхватывает последнее, и голос затихает насовсем. Тревожное пробуждение едва ли приносит с собой долгожданное освобождение. С трудом раскрываются слипшиеся глаза под взором припозднившегося утра. Приход в реальность ознаменуется неприятной истомой, имея в виду не столько душевную тяжесть, сколько настойчивую пульсацию между ребер. «Какой же чертов беспорядок», — думы наяву, мешающие справиться с тяжелым чувством и побороть унылые последствия наступивших суток. — Порядок, Артур? Присутствующий голос лишен взволнованного интереса, но по-отечески нежен. Шлейф свежесваренного кофе щекочет рецепторы чуткого нюха, только что воротившего ото сна. Горький привкус пробивается в рот, забивая охрипшее горло. — Более чем, — ответ скупой на слух. Жалость встречи нового дня оказывает хмурый настрой зарождающемуся настроению. Резкая смена положения, скованного нежеланным бодрствованием тела, вызывает обоснованную тягу вернуться в постель, не в силах осмыслить происходящее внутри. — Тебе необходимо развеяться. Я как раз собирался на охоту… — предполагает приглушенный голос, столь легко оборвавшийся вместе с небольшим глотком порции жидкости. — Несомненно, желаю удачи. — Я тебе не делаю предложения, Артур. — Непререкаемый тон, пробивается сквозь звуки старческого неодобрения, донося с собой едва распознаваемую угрозу одинокому томлению. — Ты идешь со мной и никаких обсуждений. Порой ненавистными бывают пустые жертвы, когда без основательно прогноза, загодя постигаешь уверенность в беспрекословном поражении. Раздраженное ворчание едва ли могло вымолить снисхождение, затихнув на предварительном этапе и оборвав дальнейшие споры. — Пойду умоюсь. — разносится в след недолгой разлуке. — Бедовое дитя…

***

Артур не вслушивается в пояснения про посадку дикого зверя, над которым старательно хлопочет оживленный спутник. Его руки заняты сосредоточенной чисткой ружья, подавляя обоснованное желание стереть с лица земли всю водящуюся живность неподалеку. Долгие ожидания насаждают, побуждая к единению с мыслями, от которых безуспешно пытаешься убежать. Выходит, что судьба, наконец, решила проверить на прочность, подкинув добродетельному и проницательному старику, на свой страх и риск вызвавшемуся прослыть прикрытием от гнета истинного властителя. Но что станется в самом конце? Судьбоносный исход отца и тайные предания свершатся, как положено замыслу. И только бы принесло облегчение, вместо кругом сплошного «если». — Дождемся сумерек. Монотонный голос разбавляет гнетущий осадок большей серостью. — Что стоит завалить его прямо сейчас? — Ты правда не научился пользоваться головой, — старик устало вздыхает. — Они — настоящие чудовища, и будут биться до конца… — Не Датч ли? Внутренности холодеют при невольном упоминании. Артур не жалеет для себя мысленной оплеухи. При попытке подняться, чтобы размять затекшие ноги, его одергивают на место. Сбежать никогда не было достойный вариантом. Что, однако, ему остается? — О чем я, кстати, тоже хотел с тобой поговорить. Я вижу что-то происходит, Артур и меня это беспокоит. Какими безрезультатными выглядят попытки сохранить утекающее самообладание. Артур торопится спрятать вымученную улыбку за полами шляпы, чувствуя, как подрагивает уголок губ. Простое выражение эмоций всегда являлось для него недоступным богатством. Естественный процесс радости, что закономерно проскальзывал на лице сытого довольствами человека, казался чужим на личном. Ему виделось глупым неприкрыто расточать безвозвратно чувства, на которые он редко был по-настоящему способен. — Я давно о тебе переживаю. Раздражение кипит, поднимаясь в горле и побуждая недвусмысленно скривиться. Обсуждать собственное состояние нисколько его не занимает, причины которого давно известны и без особых на то расследований. Разумная необходимость развивать подробности интимной темы — сомнительная панацея. Едва ли у него хватит сил приложить руку к тому, чтобы обратить вспять причиненную им разруху. Стоит ли верить, что есть хоть капля милости в том, чтобы упразднить жалящее чувство, пробуждающееся в груди при мельком встреченном взгляде, в чьих глубинах лишь порочная и черствая власть? Сколько прожитых мгновений он утруждал себя безупречной ролью мальчика на побегушках, нарочито, скрывая правду в отъявленных выслугах, привлекая маску равнодушия и безропотности, как изношенную временем и бегством бандану преступника. Как будто он имеет дело с обыденным явлением. Кивок вместо слов. И тихое: «Сделаю» в ответ на уточняющие вопросы. Но, если пожилой друг давно предвидит, то что говорить про Датча, для которого доверие значило чуть ли не больше, чем самая беззаветная преданность. Попытки вспомнить, когда все началось, какое событие, случившееся с ним в прежней жизни оказалось катализатором в настоящем, ни к чему не привели наверняка. Какой прок в знании, которое не привык применять по прямому назначению, усугубившему бы не только горечь проживания, но и лишившему иных надежд на разрешение внутреннего конфликта? Как отныне плыть по течению, зная, что оно занесет в совершенно неожиданный свет? Свет, больше схожий с тьмой, мертвенной и абсолютной. Неубедительно разыгранная мнимая самооборона не достоверна. Артур даже не пытается придать убедительность словам. — И в чем я снова повинен? Увел немощную кобылу? Не того обокрал? — Ни то, ни другое. Терпеливые старческие руки оживляют небольшой костерок под ногами. Древесина трещит, укутывается языками пламени и жадно впитывает кислород. Привыкшее к холоду тело тут же откликается на разразившееся тепло, покрываясь волной неуловимой дрожи. Артур терпит из последнего, чтобы скрыть видимую уязвимость, когда следом вынужден внять размеренному голосу: — Я боялся, что рано или поздно мне придется столкнуться с подобными вещами, не то, чтобы я не был к ним готов, но… — Хозия… — Артур шипит, обжигаясь о поднявшийся жар скромного лагеря. С какой бы тщательностью собеседник не старался подобрать вразумительных слов, он их все отметает, как бесполезную попытку все исправить. Его исправить. — Ты можешь сколько угодно огрызаться, но тебе не сделает чести, если ты распугаешь дичь, на которую мы охотимся. Когда вообще ты стал таким невыносимым, Артур? — О, так значит это все моя вина! — О чем ты говоришь? — Неважно, и вообще забудь. — Слушай сюда, мальчик. Привычное прозвище, звучащее из уст Хозии в такие моменты оказывается на порядок оскорбительнее выпада иного словца, призванного подчеркнуть пропасть поколения, где он выступает в лице не более чем молодцевато бунтарства. Артур опасается потерять расположение, но не может смириться с излишним вниманием со стороны почитаемого основателя, как бы не был пленен мудрым идеалам и зрелому взгляду. — Я взял тебя с собой не для того, чтобы развлекать. Думаешь, я от того восторге носиться вокруг да около, а потом еще и убеждать Датча, что ты просто не в себе, и вовсе не затаил там какого-нибудь коварного плана по утилизации нашего союза? — Чего ты от меня хочешь? — Правды, Артур. Будь честен с самим собой и увидишь, как, несомненно, полегчает. — О-о-о, не сомневаюсь. Руки сгребают припасенные остатки еды, позаимствованные за скудным завтраком. Артур сознательно увеличивает дистанцию, переключая внимание на самодельную приманку. Кабан непривередливая животина. Употребляет без разбору, как какой-нибудь пройдоха-жулик. Отец их презирал. В основе тех, которых не сумел собственноручно обокрасть. Деталь, такая знакомая, что Артура вновь прошибает гадкое предчувствие. Страх и ненависть, обоюдные чувства для ребенка, выросшего среди беспросветного круговорота насилия. Датч — другой. Во всяком случае легко себя обмануть представляя, что с ним он воспринимает себя иначе. Чувствует, что чего-то стоит, расплачиваясь за легкомыслие подавлением истинного внушения о недостойности слыть частью семьи. Был ли он ей когда-то?

***

За околевшими мыслями приходит закат, омывая кровью небесную синеву. Изменивший, свое направление ветер, лизнув шею, мчится вперед, оставляя после себя пустотное пространство, сплоченное дремлющим инстинктом. Так пахнет вечер, не объятый и безнадежный, как смерть, ступающая по пятам. Шорох сухого полога, украшенного золотистым соцветием, увядшей летней юности назойливо ластится к ногам. Артур обхватывает по крепче ружье, презирая настырный зуд вдоль подогнутого хребта. Хладный и бесстрастный, как стадо голодных птиц, игнорирующее брачный союз. Неудовлетворенная жажда искушенного, плавящего внимание ко всему постороннему, немыслимому. Минуты тянутся сворой кишащих червей. Убийственно неторопливо, но без единого на то передыха. Постоянство движения в попытке не сгнить, а существовать качестве системы единого организма. Он ступает без страха, по протоптанной дорожке в глубину леса. Обманчиво далеко, хотя стоило всего лишь свернуть в сторону и вот — ты уже не хозяин положения. Разложив по указанию прикормку, торопится скрыться из глаз ночных наблюдателей среди высоких кустов. Затаившись, они ждут добычу, что отчаянно стремится навстречу злополучной судьбе. Вот уже различим хрип изголодавшегося зверя. — Он учует тебя раньше. Держи наготове ружье, твоя цель — повредить мозг или сердце. Не зевай. Артур сосредоточен, палит взглядом вглубь темных руин лесного царства. Обстановка дикая, но стоит укротить волнение, как можно рассчитывать на отпор. Точно шахматное поле — просчитаешься раз, и надежда на победу улетучится безвозвратно. Битва, в которой не всегда бываешь уверен в превосходящих силах. — Артур! С бешеным визгом, взметая пыль, в опасной близости валится подстреленный зверь. Перебирающие в воздухе лапы застывают в одном положении. Вопли прочь хлынувшего стада скрываются эхом вдалеке, ведомые зовом выживания. — Умница, — лепечет Хозия, настигая подбитую жертву. Отрешенным взглядом Артур окидывает проделки упорных трудов. Словно происходящее не имеет отношения к усилиям, помноженным на желание избавить себя от присутствия и сдобренного личным равнодушием к охотничьему занятию. Людей убивать — благороднее, чему он складывает беззаветные убеждения. В дуэлях чувствуешь себя на равных. Нет нужды думать о затравке, лишь об опережающей пуле, пробивающей чужую грудь. Скорость реакции вперемешку с удачей привносят куда больше адреналина. Некий баланс на планке бытия и погибели, оступишься — и тебя уже нет. Игра со смертью будоражит, а секунды предрешения становятся судьбоносными. В такие моменты ценишь жизнь по-настоящему. Не самый надежный способ почувствовать себя живым, когда находишься на волоске от того, чтобы оборвать нить, соединяющую с миром. — Хорошо постарался, сынок. Дружелюбный хлопок по плечу вынуждает на некоторое время застыть. Не говоря ни слова в ответ, Артур следует на подмогу, чтобы избавиться от парализующего разум чувства. Ощущая тяжесть кабаньей туши в руках, он пытается проглотить навязчивый ком, не желая подвергать себя провоцирующему взгляду. — Не всякий зверь, что могуч, способен защитить себя. Всегда найдется рыба покрупнее. Артур не разделяет веселья. — Он сдох, от того, что оказался идиотом. — Поверь, ума ему не занимать в отличие от тех, кто его недооценивает. — Хватит. Сила голоса способна испугать, раздавшись громом среди безмолвия по соседству, но стыд на сердце непреложно дремлет. — Я многое могу стерпеть Артур, даже твое наплевательское отношение ко всему. И, видит бог, мне еще не раз придется мирится с твоим непослушанием… Что остается, кроме торопливо принесенных скупых извинений, от которых пренебрежительно отмахиваются? Артур занимается тушей, взваленной не без помощи на спину коня. Табак в кармане тянет затянуться родным вкусом забвения, претворив желчные чувства в дым и растворив за пределами черепной коробки. — Я знаю, что происходит между тобой и Датчем. Дыхание перехватывает от того, каким безапелляционным выглядит заявление подобного рода, лишая шанса обрести лицо. Голос продолжает свою безрадостную тираду, минуя секундные передышки. — Если в тебе есть хоть капля мужского начала, в чем я начинаю глубоко сомневаться, тогда подойди и разберись с этим наконец. Не то Датч займется тобой основательно, и, поверь мне, его терпение на исходе. Я из шкуры вон лезу чтобы содержать вещи в порядке, но ты просто приходишь и устраиваешь балаган тем, что не хочешь идти на контакт. Я уже сам начинаю верить в то, что взбучка могла бы пойти тебе на пользу. — С чего тебе бы вообще… Справедливые сомнения закрадываются внутри не без терпкой надежды. Блефует ли Хозия? Судя по серьезной интонации, покоя ему еще долго не сулит. — А то я не знаю, как ты на него смотришь. Старик просто язвит, но у Артура мурашки вдоль всего позвонка. Любопытство опрометчиво берет верх над всеми домыслами осторожного рассудка. — И как же? — О, Артур, я живу дольше твоего. Будь я тобой, то не был бы столь самоуверенным… Поражение выгоднее признать, но даже тогда Артур не прислушивается к тоннам наставлений, большую часть пропуская мимо ушей. Он седлает лошадь и справляется следом. Неужели, и вправду стоит снизойти на риск, чтобы вздернули на вспоротых кишках? Датч, может. Нет в том никаких сомнений. Заслуженно ли дожить до рассвета в таком случае? В одно он уверен наверняка — с него хватит аналогичного дерьма.

|||

Ветер, хлыстом впивающийся в легкие, гонит беспутные надежды о примирении. В попытке изобразить упрямый настрой, Артур теряет хватку. Поводья, которые он сжимает с силой, натирают огрубевшую кожу ладоней. Признаться себе в слабости — последнее на, что желаешь решиться. Другое дело Датч. Чертова осечка в его гребанной голове. Что прочили — сбылось безотказно. Такова плата бесчестной жизни, которую вынужден вести не по своему усмотрению. Противовес всему греховному, которое так легко спутать с истиной, душившей своим пристрастием. — Передай ему, чтобы не ждал к утру. Старику нужно развеяться. Дорогая Бесси наверняка уже заждалась. Здесь они расстаются. Артур не провожает взглядом сбегающую фигуру из поля зрения, бездумно пришпорив строптивую кобылу. Разноцветных мушки танцуют перед закрытыми веками, стоит не рассчитать усилия на глазницы. Лошадь сбавляет темп, переходя на рысцу. Сомнения въедаются в податливую плоть с каждым пройденным метром. Должно быть уже на самом горизонте, объятым россыпью загоревшихся звезд, мелькают черты водяной глади в отдалении к месту, где обосновался их скромный лагерь. Он чувствует это, благодаря присутствию витающего бора, устремляющегося потоком с возвышенностей. Ждут ли так его возвращения? А может уповают на то, что ходячая проблема в лице безрассудного ковбоя избавит их, наконец, от многолетнего братства. Статься, милость по отношению к самому дорогому по наитию природных законов совершенно бессильна. Нет перипетий в том, что однажды, обращенное в пылу боевого конфликта ружье против зачинщика нападения окажется вооруженным против себя же. Возможно, этим зачинщиком окажется он сам, ведь задолго до в разморенном сердце зреет посягательство на то, что не может принадлежать ему по воле одного лишь корыстного желания. Нелюбовь — суть иная, поганая и извращенная. Ничтожно мало времени наличествует за поникшими плечами, гордость которых снедает чистосердечная слабость. Безвозвратно утерянный покой, что пролетает перед мысленным взором, здесь вывернутые наружу минуты прошлого: разбитое агонию лицо отца, вздернутого на петле и где-то в тени бесчувственная мать, покоящаяся в лоне безмятежного сна. Отголоски плюют и насмехаются. Бедное дитя, оказавшееся во власти огромного мира, что топчется над нерадивым телом ребенка, оставленного не удел, и душит, душит до скрежета в зубах. Ни живым, ни мертвым не выбраться из этой хватки. Без оглядки назад остается лишь вверить себя тому, чьи объятия не столь крепки, чтобы лишить всякого чувства, но достаточно надежные, чтобы не выронить. Подгоняемый отчаянностью, он спешивается и ступает по протоптанной дороге навстречу неизвестности. Привычен и путь, проходя вдоль которого, сминаешь под ногами жухлую траву, утратившую свою былую свежесть. Как и раньше, огрызаешься любопытным глазам в карауле вместо сдержанного приветствия. Хмурый вид, как маска безразличия и степенной гордости, что должна бы отпугивать, внушая недоверие и опаску, а на деле является подначиванием пытливости и причиной зарождения вражды. Но сейчас, могло быть иначе: скупые и бесцветные формы, растворяющихся в поле зрения, как дымка от костра, умаляет проявление любого отклика, будь то старое доброе ехидство. Ничего, за исключением опрометчивого: «Как дела, Артур?», но он не отмахивается совсем, ныряя глубоко в собственную бездну, на дне которой скорчившись эмбрионом лежит истинность его томлений. Его давно уже ждут. Притворная улыбка обманчиво нежна, но Артур тает при скоро брошенном взгляде. Нечаянный вздох, и внутри все стягивается в узел и тлеет там, за грудиной.