Инкриминация должника

|

Неотвратимо и преданно ноги ведут по знакомому, но едва ли изведанному пути. Не поднимая головы, пряча свои глаза — хмурые и печальные, честные и обманутые под полями пыльной и широкой ковбойской шляпы, не зря воочию ничего и принимая без сил судьбу, он медленно шествует навстречу неизвестности. Отец. Если бы он знал на какую недостойную и уродливую дорожку ступил его сын. Поделом было бы всему, и той крупице памяти, которую безумец так старательно берег от любых человеческих катаклизмов и собственного распада, храня ее, как единственную точку опоры, когда весь пласт мира, разрушался под тяжестью существования. Потрепанная временем, но до самых пор служившая верой и правдой шляпа, подчиняясь секундному порыву, оказалась в озябших, потерявших твердость руках. Доля промедления дала толчок первой мысли к невозможному отступлению. Безуспешно, когда все тело движется наперекор причине физического противоборства. И сам того не ведая, он туже затягивал воротник пропитавшейся сырым воздухом и бегством фланелевой рубашки, теперь непривычно теснившей мышцы. На веру приложив взмокшую ладонь к своей груди, он отчетливо мог осязать, как в конечности гулко отдается сердце. Словно совсем недавно выпутался из смертельной передряги, хотя, напротив, он был только на дороге к ней. Вернув макушке привычную скрытность — Артур решил сохранить единственное, что мог контролировать: память о прошлом, он насилу сделал добровольный шаг, так и не дождавшись передышки. Голоса, бывшие родными и полными дерзкого забвения ныне казались отдаленным эхом прошлого, страницей давно прочитанной книги. Занятый слух еще мог распознать, выработанный привычным автоматизмом, и вычислив без особых сложностей: Мэри-Бэт и Тилли со знакомой живостью предавались обсуждениям вездесущей и неугомонной Сьюзан Гримшо, наверняка по обычаю спрятавшиеся в тени повозки. По другой конец лагеря Шон. Болтливый и самоуверенный юнец опускал назойливые комплименты с беззаботным акцентом в сторону, порядком раздраженной, но покоренной, судя по интонации, Карен. Артур все-таки поднял взгляд, увидев с каким нетерпеливым норовом тот обнял ее за талию, ожидаемо уводя в палатку Джона. Где последний, он не стремился прояснить, и даже маленький Джек, на миг прижавшийся к ногам, не в состоянии ободрить. Артур вдруг осознал, насколько измотан быть нянькой. Он устал притворяться, будто в его теле больше духа, а в мыслях больше зрелости, чем он мог бы сказать о не кровном брате. Вся тщательно отработанная бравада являла собой неудачный эксперимент предупредить собственный провал, о котором он не подозревал, но допускал, ведь чувство подобного рода развивается годами, месяцами горит, а днями уступает мимолетным порывам щемящей тоски и преданной грусти. Он не выносил собственного присутствия, не терпел мыслей на этот счет и проклинал любые фантазии, будь то производимые его сознанием. Поддаваясь разложению мыслей, тело вмиг покрылось липкой тенью отнюдь не физического озноба. Конечности одеревенели, и каждое отработанное движение едва ли могло удержать в доселе размеренном темпе. Не было в членах прежней уверенной хватки, а поступь отличалась стыдливой смиренностью. Следы насмехались, скользя по пятам и не отставая на шаг — немые зрители человеческого поражения. Артур глубоко вздохнул, взглянув в последний раз на окружающие его горизонты ушедшего заката. Сверчки, занявшие звенящую тишину сентиментальной и надрывной трелью, ознаменовали несуществующий покой, не свойственный былому человеческому сердцу. Если бы только обратить время вспять, подчинить жизнь иным правилам, начать отсчет заново, дабы не быть в настоящем и не проживать все то, что проживает узник, упрямо шедший на плаху. Статься настал час восхождения и стремительного за ним падения. Не сосчитать, сколько раз он был скинут с коня, и сколько еще терял равновесие в минуты ожесточенных схваток. Все это он чувствовал также ясно, как чувствует теперь сейчас, когда нет иного зачинщика отступления, кроме самого себя, когда тело более не принадлежит полноправному владельцу, а стремиться отдалиться от него, игнорируя любые усилия поддержки, а любую помощь истолковывая во вред, не способный ничем, кроме ущерба. Словно дух, заточенный под кожей отделен настолько, насколько не в силах распознать своих истинных объемов. Будто у жизненной массы единственная цель — растворить себя в пространстве, позволив внутреннему освобождению быть обласканным ветром, противореча законам физики и между тем основательно вверяя себя им. Какую бы благодать поведала возможность ощутить под лопатками исцелованную солнцем землю и предать душу беззаботному детскому моменту: привычке прямиком из юности, что принимала за истину отношения ученичества. Воображение, переросшее в необходимость, обратилось в последствии в маниакальную привязанность. Недомогание губительно непривыкшему к расчетам организма. Он и здесь знаком с отличием, бессознательно закаливший тайные помыслы, но так и не научившийся ими управлять. Не видящий границ, но ведающий об их разрушении. Недостаточно в последнее мгновение перевести дух, приходится остановиться. Глаза. Они зрят того, на котором нет физиономии кроме той, что боится откровений. Язык тела и в том не союзник, обнаруживший несоответствие в беззвучных словах. — Артур. Сердце больше не торопит. Оно бьет, не попадая в такт. Готов, но к чему? Или, правдоподобнее сказать, укрощен, как нерадивый должник перед вердиктом закона. Как нелепо звучат все муки довода сейчас. Оправдательные фразы, принятые им на веру прежде, не задержались в памяти дольше положенного. Стоит ли изъясниться, когда более нечего предпринять? Безумием было играть в дурака, уповая на разрешение конфликта. Правда не была за ним, она ускользала от него, как подбитый олень среди тенистых деревьев. Поэтому он делает единственное на что хватает худых идей: с болью вырывает из собственной груди и кидает в воздух, как нечто непредвзятое. — Датч. Они видят насквозь. Они знают. Нет необходимости сравнять взгляд, чтобы убедиться в небезосновательности предположения. Теплый пар исчезает в воздухе, следуя напряженному выдоху. Неведомость справедливо терзает мозги, просит выгонки. Артур несловоохотлив. Он далек от череды предупреждений, отметенных одной простой незначащей подачкой. Поднося сигарету к губам, он не задумывается. Огонь вспыхивает живым свидетелем, щелкнув длинным языком по бумаге, прежде чем исчезнуть в карманах жилета. Взгляд исподволь скользит к рукам, отмечая отблеск колец в хитроумном свечении любопытных звезд. Едкий дым успокаивает легкие, но внутренний взор безвозвратно крадет драгоценные кадры ловкой помощи. Непозволительная роскошь, когда одержимость берет верх. — Большие успехи, Артур. Они в курсе с самого начала. Похвала, разносится по венам, гонит кровь фальшивой музыкой, умножая и без того всецелую зависимость. Нет слов для реакции. Лишь обласканный поводок, что велит ступать за собой. Мышцы повинуются без мандража, почти безумно сгибая колени вслед гордому образу прямиком в обиталище всех страхов и интриг.

***

Опущенный взгляд не торопит любопытство, воспроизводя наизусть образы знакомых очертаний: отмеченные местности на изъеденных временем картах, медвежья шкура, умаляющая скрип похолодевших половиц и назойливый граммофон, изрыгающий в прошлом такого рода сентиментальные мелодии, от которых восприимчивые уши Артура, принимая настроение несогласного слушателя, вынуждали отдалиться от бурных празднеств лагеря. Такое поведение сулило прежде, когда можно бесследно исчезнуть, предоставив себе единоличное пространство. Когда была возможность денек-другой прийти в себя, увериться в том, что мотивы всего лишь следствие преданной службы и никакого изощренного желания на подкорке. Глаза без права невдомек прилипают к ровной спине. Слабость, словно догоревший фитиль, молча топит остатки любых решений мимолетом бдительного присутствия. Чувство несоразмерности давит на желудок, вынуждая произвести человеческий звук — не то кашель, не то хрип. — Хмм, — досадливый спрос. Он стремится растворить любые сомнения в некомпетентности. Не сейчас, не тогда, когда изо всех сил напускаешь готовность членам, а уму приурочиваешь согласность. — Порядок. Пальцы сами собой трут переносицу, щипая плотную кожу. Не дать обезоружить, не допустить проявления насквозь, сорвав искусственную защиту. Что угодно, но не позволить увидеть. Они всегда были на шаг впереди. Они умалчивали. Они разрабатывал план. Непослушные отростки смыкаются на прозрачном туловище граненного бокала, осушая стремительными глотками терпкую жидкость. Виски падает в желудок плотным комом, занимая свободное место. Угощение или наживка? Скорее утонченное уничтожение. Легкая ухмылка не скрывает презрения, от чего становится во грех нетерпимее. Расслабленные конечности тянутся к кобуре, вынуждая иному звуку пасть. В ушах раздается оживленный монолог — так кончается жизнь. Не в пылу перестрелок, не в геройской чести самопожертвования, а в стадии унижения и бесславной притом капитуляции. Безжалостные руки в ядовитых перстнях заряжают барабан — немая авантюра. Артур далек от пантомим, но вся тяжесть притворной сцены являет собой сущую бескомпромиссность. — Я могу все объяснить, — наглая и бесхребетная клевета. На веру приходится сделать шаг вперед, чтобы отсрочить неминуемое. Есть ли в том смысл отпираться? Ложь еще никогда не казалось столь неправдоподобной. — Вот как? Единственная бровь ползет вверх. Тому доказательство, исход давно предрешен. Не ведающие милости в изощренных планах, не знающие пощады в кровавых перестрелках — они, чьему голосу бесповоротно вверяешь собственное благополучие; обещания, которым веришь; наставления, какие принимаешь с полным сердцем и отдаешься с безоговорочной памятью. Они никогда не пели фанфары под чужую дудку, а Артур так и остался марионеткой искусного кукловода. Золотая гравировка исчезает из поля зрения также легко. Револьвер возвращается на место, являя взору отблеск перламутровой рукоятки — суровое напоминание. Показательное служит хладнокровной проверкой. Неужели есть место нераскрытым загадкам? Ведь раскусили сполна без особых махинаций. Стыд откровенного распознавания ударяет по разбитой самооценке. Артур не в силах вымолвить пустых отмазок. Не вариант отшутиться, не с тем, чьи глаза зрят в корень и видят суть. — Я на твоей стороне, Датч. Он устал бороться с тем, чего не может победить. — Говорил ли я, что сомневаюсь в тебе? — Я имел ввиду… — …всегда такой робкий, разве не так, сынок? Неуверенность порождает еще большее подозрение. Артур слышит, как стучат каблуки начищенных ботинок и за всю свою жизнь совершенно не ощущает безопасности. Обгрызенные ногти с присущим жестом неловкости находят огрубевшую кожу щеки. Тело немеет, когда на плечо опускается горячая ладонь, оказывая требовательное давление. Он не может ослушаться. Не тогда, когда уже достаточно потерян и не в силах больше сопротивляться. Мягкий мех касается протертых брюк. Пульсация в мышцах заставляет вздохнуть, покорно вверяясь чужой участи. Поза не нова. Воспоминания далекой юности услужливо сменяют кадры глухих молитв. Отчего-то сейчас подобный акт уничижения видится уместным. Давно решено: он смиренный грешник, ожидающий расплаты за свой порок. — Во имя всего святого, Датч, — недоумение слетает с губ прежде, чем успевает его приструнить. Он никогда не был приближенным к Богу, чтобы желать раскаяния. Не тогда, когда сам виновен настолько, что нет в том никакого прощения. — Молчи, Артур. Голос разносится над ухом, но кажется таким отдаленным, точно пробивается через толщу плотной воды. Приходится напрячь силы, чтобы удержать тяжелое тело в неудобном положении. Он готов поклясться, что вскочил бы на ноги и ретировался, как мальчишка, у которого подорвали авторитет старшие ребята, если бы не одно обезоруживающее и подчиняющее волю действие. Потревоженная шляпа съехала набок, прежде чем упасть, не встретив должной поддержки. Шея вмиг покрылась мурашками и напряглась, ускользая в ожидании удара. Но нет в том злого умысла. Спустя мгновение пришло понимание, насколько лишены обоснованных опасений инстинктивные страхи детства. Он не заметил, как издал облегченный всхлип, стоило уверенной ладони пройтись вдоль лохматой макушки. — Именно так… Одобрение умиротворяет, потонувшее в скрипе кровати. То ли он ждал всю свою жизнь. В легких застывает весь собранный воздух. Не по собственной воле, но по добровольному принуждению наблюдаешь за движением неторопливых рук, распоряжаясь лишь пассивным участием, не требующим на то указаний. Артур ждет, потому что вынужден ждать всю жизнь наставлений, лишенных упований на личные авантюры. Преданный до пучка волос. Настолько, насколько попросят во время покоя основательной службы. Металлическое лязганье ремня, как преступный источник нужды в наглухо замурованном сердце. Артур успокаивает мысли подобного счета, излишне шумные в щепетильной ситуации. Кулаки сами собой сжимаются у бедер. Он с тошнотворным интересом сохраняет бдительность, осознавая, какое смущение испытывает в секунды подступающей неизвестности. Откровенная демонстрация — апофеоз доселе испытуемых чувств. В памяти вспыхивают моменты наставничества. Совместное учение, в котором Артур не всегда был прилежным, но старался изо всех сил, как старается нерадивый студент ради оценки на экзамене. Он издает глубокий выдох, когда пояс брюк опадает, открывая неприступную темную поросль волос, и понимает, что совсем ничего не знает о мире, окружающим его. — Смелее, сынок. Протянутая рука, как подаяние. Он искал истинного признания весь свой жизненный путь. Нужны ли более слова? Артур не в том состоянии, чтобы не внять приказу, когда испытующе смотрят исподлобья. Хищный блеск, грозивший затронуть самые потаенные из глубин, раньше казавшиеся бесплодной гаванью. Кольца переливаются в тусклом свечении керосиновой лампы. Артур тянется вперед, позабыв обо всем: о чести и достоинстве, о дозволенном и запретном. Замирает в сантиметре от кожи, вбирая въедливый запах табачной горечи. Скупое прикосновение обезоруживает. Губы льнут упрямо и старательно, позабыв о принципах и нормах. Свободная рука останавливает в последний момент, когда язык касается вытянутых фаланг, скользя без разбору. — Достаточно. Брезгливый отголосок что-то царапает в груди. Затянутые влажной поволокой глаза позволяют себя рассмотреть. Непримиримая жалость обидчивого ребенка. Заботливая ладонь опережает любые вопросы, прижимаясь тыльной стороной к нетронутой щетине. Неровная поверхность колец приветствует кожу прохладой — драгоценные бандитские идеалы. Затем что-то меняется. Настойчивая хватка у корней волос убеждает в том — ему не выбраться из западни. Артур вынужден покориться, упираясь слабыми руками в чужие колени. Взгляд неотрывен от происходящего. Край полосатой рубашки вырывается из ослабленных тисков пояса, не скрывая более ничего: ни густой дорожки, ни поджимающихся мышц крепкого заросшего торса. Избежать пристального контакта не выходит, грубая рука приводит в действие. — Ну же, не заставляй меня ждать. Дерзновенные нотки в голосе не ускользают от внимания. Он и сам еле держится, готовый ко всему и в то же время стремящийся отсрочить непозволительную близость. Пальцы быстрее мыслей, уже занятые ослабленным ремнем, услужливо подталкивая его к петлевому выходу. С громким стуком пряжка опускается на половицы, свободные от защиты пушистого ковра. Замечая горделивую усмешку под густыми усами, он понимает — передышки не светит. Конечность сама подстраивается и забирает вес. Горячая и устойчивая плоть липнет вплотную, срывая ответный вздох. Настойчивое давление на голове совсем не просьба. Принуждение. Не рискуя затянувшимся терпением, Артур повинуется, слепляя глаза. Момент истины человеческого порабощения. Губы растягиваются, соприкоснувшись с разгоряченной кожей. Сопротивление наконец уступает требовательному порыву. Наполненность мешает думам, побуждая к механическому трению. — У тебя всегда был потенциал, мой мальчик. Подтверждение меняет все. Скрытые веки, позволяют затеряться среди какофонии всевозможных звуков: ласка в голосе, физические помехи интимной работы, гудение в голове — все сливается и множится. Честный стон рвется из горла. Глаза жжет, стоит активнее вовлечься в процесс. Самозабвенно, с жадностью открывая в себе неведанную ранее смелость. Затылок тянет, но он позволяет владеть собой. Влажный лоб вплотную прижимается к золотым цепям роскошного жилета, трется о дорогую ткань. Ненадолго приходиться оторваться, чтобы уничтожить добротные жидкостные излишки. Артур переводит дух, рывками занимая легкие и преданно глядит в лицо. На ресницах большими каплями висят застывшие слезы. — Ох-х, сынок… Дрожь осязаема. Неуместное давление в собственных брюках раздается пульсом в тяжелых висках. «К черту» — произносит без слов, ослабляя неподатливую молнию. Губы вбирают без остатка, игнорируя телесный протест. Мысли затуманиваются невозможным ощущениями, и Артур отдается приливам неги. Глубоко и безвозвратно его тянет на дно. — Уже здесь… Ногти впиваются в кожу головы, требуя устойчивого положения. Он обессилен, но принимает как есть, помогая избавиться от скопившегося напряжения. В голове пусто, а в изрешеченной душе бардак. Он не встает, пока не велят подняться. Ноги почти не держат. Артур только сейчас понимает, насколько ослаб. Губы не складываются в сплошную линию, слегка подрагивая. Ему не по себе. Горечь пробивается за пределы век, свободно катясь по щекам. — …сумасшедший. Все что может Датч — равнодушно покачать головой, поспешно затягивая ремень. Артуру хочется сложить туда голову.