О, эта трагичная любовь!

— Меня зовут Джонатан Мактавиш, я бывший сержант специального военного подразделения… — и далее, далее, далее. Он привык к рассказам о себе, слова произносились выученным текстом, как у студента, который уж слишком сильно не хочет привлекать к себе внимание, поэтому зазубрил всё дословно — лишь бы не прикопались. Так всегда было проще — отыграть и уйти. С каких-то пор эти встречи перестали приносить пользу: он слушал всё больше и больше чужих историй, моментов жизней, которые изменили мужчин и женщин навсегда. Он выслушал столько боли, прозрений, презрений, кошмаров, о стольких бессонных ночах, что можно было бы собрать альманах. И каждый раз кто-то говорил: как в аду. Как в аду, на ступени — только шагнул наружу, в пыль и песок, и всё. Больше нет тебя. Теперь есть она. Война. Теперь есть позывные, но нет имён, которыми они все себя помнили. Какими их нарекали родители. Близкие. Родные. — Я помню, как сердце чуть не остановилось… — едва слышно шепнула светловолосая девушка, худенькая, не похожая на воинственную валькирию, а скорее напоминающая домохозяйку с тремя детьми. Глаза у неё были выразительные, блестящие, ярко-зелёные. Руки тряслись так, словно она не могла держать своё тело в покое и секунду. И никто не перебивал. В комнате пахло целым сборником духов и одеколонов. Дезодорантов, антиперспирантов, гелей для душа. Пахло лёгкой сыростью — место находилось в подвале церкви на севере Манчестера. Джон всегда отвлекался на запахи. Ваниль, вишня, свежесть, приторный иланг-иланг. Мерзковатый дешёвый парфюм, похожий на плохую попытку замаскировать давно нестиранные вещи. — И во рту песок, в глазах тоже, он на зубах, до сих пор будто там… — вновь говорила худая блондинистая рядовая, покинувшая службу через полгода. Ей хватило и этого. Она американка, слышно по говору — служила в морской пехоте, а в Англию переехала, чтобы сбежать от прошлого, в холод и дождь. Очередное стереотипное представление острова. Остальные молчали. Ведущий, мужчина за пятьдесят, смотрел на эту маленькую девчонку с такой жалостью, что даже у Джона почти дёрнулось в груди. Он отвёл взгляд и посмотрел в другую сторону. Там, между двумя пустыми складными стульями, сидел Саймон Райли. Обычно скрывающий лицо, он накинул на голову капюшон, а низ маски поднял до середины носа, открыв подбородок и рот. В губах тлела уже вторая подряд сигарета. Дым мешался с одеколонами и прочими запахами. Джон неотрывно следил за тем, как Райли перегоняет губами наполовину скуренную сигарету, и думал только о том, насколько сильно устал. Ноги затекли, руки уже минут двадцать были в одном положении — сложены на груди. Кожа покрылась мелкими мурашками. Кто-то открыл и закрыл дверь, создав лёгкий сквозняк. Его причина на месте. А дальше уже не так уж и важно. Саймон Райли смотрел в ответ — недолго, скучающе, в глазах его не было особенной эмоции, скорее немой вопрос: «Что?» А Джон медленно качнул головой: «Ничего» Они редко общались. Часто были в одном отряде. Не знали имён собак, не менялись рекомендациями баров и забегаловок. Не присылали друг другу фотографии, оставшиеся со службы. Но вместе слушали все эти рассказы, переживания, страхи, оставшиеся после возвращения и по каким-то причинам не убитые ещё там, в горячих точках. Неприязнь. Ненависть. Язвительные усмешки. Прошлое в отряде, клокочущая в груди ярость. Джон слышал, как кто-то кашлял, утирал глаза шуршащими салфетками, неловко сглатывал, с трудом, стараясь не показывать сопереживания слишком рано. Маленькой блондинке страшно до сих пор. Она ещё не здесь, она всё ещё там. Джон тоже всё ещё… там. Саймон докурил. Бросил окурок в грязное мусорное ведро и вновь столкнулся с Мактавишем обезличенным взглядом: «Что-то ещё?» «Ничего» — Джон отвернулся, глядя наконец на заплаканную блондинку. Он даже не расслышал её имени, настолько голос был тихим и загнанным. Ведущий заговорил, выдал несколько стандартных фраз, которыми обычно всех и успокаивал, а потом предложил поговорить отдельно после встречи. Та закивала, но затем все по кругу начали рассказывать свои новости. — Саймон, ты готов с нами поделиться? — спросил ведущий. Джон приготовился снова услышать «Нет», так что рассматривал свои руки со стёсанными костяшками. Последние несколько ночей становилось всё тяжелее жить. Они плелись в верёвки, на которых впору было бы вздёрнуться. Жаль, что повешение — самая жалкая из смертей. Ирвин Уэлш закончил так свою книгу «Дерьмо». Вот уж правда… дерьмо. — Готов. — сухо выдал Райли, словно по команде привлекая всеобщее внимание. Мактавиш почувствовал, как в нём оборвались последние задатки уверенности. Нет. Он не может этого сделать, не может и не посмеет. Он не разроет это снова, не покажет и никому не расскажет. Он думал, что всё… осталось там. И напрягся, сжимая кулаки. Саймон натянул маску обратно, поправил капюшон. Светлые пряди волос спрятал за уши. — Его звали Соуп. Парень что надо, в бою показывал себя недурно, пусть и видно было, что волновался и хотел выглядеть профессионалом. Ненавидел, когда его называли слабаком. Все молчали. Молчали, пока Джон сглатывал подступающую тошноту, пока прогонял во рту копившуюся слюну, мечтая, чтобы вечер прямо сейчас закончился. Чтобы система отопления дала сбой, прорвало трубу с кипятком. Чтобы комнату залило, чтобы пришлось разойтись. Но Саймон продолжил. Он смотрел вниз, между расставленных ног, руки держал всё-так же на бёдрах. Словно читал по бумажке, но Джон знал — это правда. Это не выдумка, не душещипательная история. — Я сказал «его». Все ведь слышали, понимаете, о чём речь? Ведущий медленно кивнул, без следа других эмоций или действий. Все замолкли так, что слышно было, как шумит ветер на улице. Джону показалось, что он вот-вот громко выдохнет. — Продолжай, пожалуйста. — вдруг пропищала худая блондинка, нашедшая в себе силы заговорить. — Жизнь любит бить по голове, в самый неудобный момент. Соуп был моим неудобным моментом. Им и остался. Это что-то вроде… закона подлости. Представьте, что вы почти достигли цели, вам нужно быть тихим и чутким, а у вас на полной громкости звонит телефон. Всё кончено. Все снова помолчали. Джона прорезало чувством немыслимой вины. — Вижу, что вы ничерта не понимаете, поэтому… — Райли достал очередную сигарету, а затем вновь поднял край маски. Чиркнула зажигалка, мелкий всполох пламени блеснул сбоку. Джон почти отвернул голову, хотя знал, что не имеет на это никакого права. Тон голоса Саймона звучал так, будто он делится планами на выходные. Спокойно, с долей безразличия, но Джон видел, видел, едва найдя в себе силы, чтобы посмотреть ему в глаза. Видел, как он делит его чувства. Как он снова умирает. — Я был влюблён в этого парня. Как лейтенант в подопечного, потом — как мужчина в мужчину. Есть вопросы? Блондинка, смелости которой Мактавиш завидовал всей душой, спросила: — Вы не вместе? — Нет. — почти отрезал Саймон, — Он об этом не знал. Не знал. Как удар, прилетевший в ухо. Оглушающий, сваливающий с ног. Мактавиш умолял себя не подавать виду. Он выглядел сдержанным, с такой уверенностью, какую вряд ли можно увидеть у него в обычной жизни. Но чувствовал, как в носу щиплет. Как затылок горячеет. Его сжимает невидимая сила, такая всевластная, что вырваться не получится. Он выдохнул, накрыв лицо рукой. Пальцы почти дрожали. Он снова хотел бы посмотреть на Райли, но не мог. Девушка покачала головой, а мир вокруг растекался, плавился, превращался в размытое нечто. По Джону будто пустили разряд тока. Лучше бы, наверное, он его и убил. — Это дало мне понять, что пора в отставку. Я не смог бы служить дальше. Моё время… пришло. Вот и всё. Ничего удивительного. Можете продолжать. Саймон встал с места и, кивнув всем на прощание, вышел из комнаты. Повисла гнетущая, мерзкая тишина, какая остаётся после самых странных секретов, сказанных спонтанно. Мактавиш на неслушающихся ногах поднялся следом, но спустя долгих двадцать минут. Он вышел на улицу и, привалившись к ближайшей стене в переулке, сел на корточки и зарыдал. До этого дня он был крепко уверен в том, что Саймон Райли его просто ненавидит.

***

Саймон Райли не появлялся на встречах пару недель. Значит — четыре дня. Встречи проходят по средам и пятницам после 18:00 и до 20:00 для тех, кто не успевает вернуться с работы или учёбы. Комната снова была полупустой. Сидели четверо, не считая Джона. Блондинка смотрела на всех со смущением, но Мактавиш ей мягко улыбался. Она поведала ему пару дней назад, что её позвали на свидание. Он её поздравил. Было приятно видеть, когда кто-то выглядит куда более здоровым, чем в прошлые разы. Когда улыбки не ироничные и не горькие, когда жизнь продолжается. Радовался и ведущий: он часто оставался после встречи и помогал тем, кому нужна была другая поддержка: жильё, подработка, контакты психиатра. Джон смотрел на свои руки, как и всегда. Сегодняшний день — просто очередной в кипе других, как личное дело, в котором каждые сутки — лист бумаги. Один за другим, так легко пролистать. Сегодня он поведал всем о том, что смог наконец-то выбросить военную форму. Так ему стало проще, а ещё он научился находить успокоение в документальных фильмах. Стал реже пить аспирин, больше — витамины. Но всё больше думал о прошлом. О неудобных засадах, где приходилось быть слишком близко к лейтенанту Райли. О том, как шутки перерастали в подколы не самых мягких форм и расцветок. О глазах, в которых читалась неприязнь, ранее шуточная. А теперь всё нужно переживать сначала. И уж об этом Мактавиш молчал. Все собрались расходиться, но Джон всё так и сидел на стуле. — Ты ещё останешься? — спросил ведущий. — Да. — Закрой тогда комнату, ключи отдай Шону. — Да, спасибо. Джон лишь бросил взгляд на ключ, оставленный на одном из мест, а затем потёр лицо. Пятница — хороший день, позволяющий сходить куда-нибудь и развеяться, но если бы этого хотелось больше всего, то в комнате уже никого бы и не оставалось. Послышались шаги, но Мактавиш не реагировал. Раздался скрип стула, грохот ножек по полу. Тень упала на ноги, Джон поднял голову. На него смотрел Саймон, который в этот вечер не надел ни маски, ни привычной кофты с капюшоном. Он был в простой чёрной куртке и с влажными от дождя волосами. Смотрел беззлобно, скорее устало. — Знаю, у тебя куча вопросов, Джон. — Нет, ни единого. — Разве? — Ни единого. — снова выпалил тот, но Райли двинулся ещё ближе, оказываясь в опасной близости. Он осмотрел его быстро, не запинаясь. Склонил голову, протянул ладонь к руке Джона и мягко сжал. От прикосновения Мактавиш поморщился. Ему стало немыслимо плохо, задрожали даже поджилки. Плохо от того, как странно. Как по-новому его трогали. — Давай начнём сначала, окей? — серьёзный голос Райли стал глубже, растеряв все бытовые прикрасы, предназначенные для чужих. Мактавиш молча кивнул. Он смотрел на длинные пальцы Саймона, вдруг взявшиеся поглаживать его костяшки. Такой тёплый и мягкий жест, непривычный и выглядящий иноземным. Ощущавшийся сладковатым привкусом во рту, а внизу живота — пожаром и тянущимся нутром. — Я умею притворяться. Умею скрываться. Мысли, эмоции, себя самого. Умею выстраивать баррикады — мне в этом равных нет. Джон? — М-м? С каким трудом ему дались даже эти звуки! Он всё смотрел, как тёплые пальцы проглаживают всё дальше, как Райли уже держит его за запястье. Считает пульс, который уже давно не в норме. А что ему сказать? — Не всё осталось позади? — Смотря о чём ты. — голос Джона был глухим и хриплым от волнения. Рука Саймона держала его в хватке, но не болезненной, пусть большой палец и вжимался в вены. — О тебе, мать твою. И обо мне. — Я думал, что ты меня ненавидишь. — Нет. Это я хотел, чтобы ты так думал. И у меня прекрасно вышло. Теперь всё это стало ещё сложнее. Вплетая в службу влюблённость или похожие на неё химические реакции, ты неминуемо обрекаешь себя на провал. На вечные размышления, воспоминания, раз за разом прокручивая одну фразу за другой. Джон вспомнил, как извинился перед уходом. Как попрощался со всеми и сказал, что, быть может, они ещё встретятся. Вот тебе и встретились. Он медленно поднял голову и окинул Райли изучающим взглядом: в его глазах не было ни капли осуждения. Только ожидание, стойкость и оттенок едва различимого волнения. Такого же, от которого сейчас руки Мактавиша трясёт, как при ломке. Саймон наклонился ещё ближе. Поднял вторую руку, но она замерла в нескольких сантиметрах от затылка Мактавиша. Он приоткрыл рот, глядя на губы Джона с односторонним вопросом. — Если я сейчас это сделаю… — шёпот растёкся тёплым воздухом по лицу, — То как ты отреагируешь? — Я не знаю. Джон сглотнул, веки задрожали. Тело ожидаемо сжалось, в голове не находилось мыслей. Саймон разрушил почти всё, что между ними осталось — последние сантиметры наполнились всё тем же теплом и словами: — Давай проверим… Сначала всё похоже на падение в горячую воду. Руки Саймона ложатся на лицо, берут надёжно и крепко, тянут на себя в едином порыве. Джон не успевает даже вздохнуть — его обхватывают, целуют глубоко, почти дотрагиваясь до языка, и внутри всё стягивается, словно лесками. Затем на ледяную бурю. В ушах звенит, а Саймон не останавливается. Губы двигаются медленно, выдержанно, расставляя границы и доказывая, что бояться нечего. Несмотря на то, что с виду Райли крепкий и жилистый, движения у него выученные и строгие, без излишка грубой силы. Реакция Джона такая же замедленная, будто весь мир вокруг зависает, переламывается и перестраивается под происходящим. Саймон глухо мычит, углубляя поцелуй, когда Мактавиш трогает его язык своим. Наконец всё это отличается от вечного молчания, переворачивает с ног на голову. Абсолютная разница, ставшая сейчас общей силой, позволяет раскрыться заново. Всё останавливается. Губы Райли мажут вниз, трогают подбородок, замирают. Дыхание тяжёлое, руки давно держат Джона за бёдра. Он нависает над ним, покрасневшим и глядящим в пустоту комнаты. Джон не может сказать, стало ли ему лучше, но однозначно чувствует, что отрицания нет. Он облизывается, открывая глаза и глядя на Саймона. — И что дальше? — шёпотом спрашивает он. — Мне придётся позвать тебя на свидание. — цокнув, выдаёт Райли. Он хватает со стула ключи от комнаты, Джона — за руку, и они выходят из церкви. Теперь всё должно быть честно и по правилам.