Обида.

Солнце — выжженная в небесной голубизне дыра. Солнце скользит в бессилии к горизонту. Скоро ночь — скоро Оюн даст ответы на гложущие вопросы. Дни один за другим пролетают опавшими листьями, твирь свежа только во взгляде, нежная, мягкая, отливающая голубизной, да и та — вянет и стекленеет, обращается безжизненным малахитом с каждой прожитой секундой. Артемий давно не ведет счета времени. Для него значимы лишь те часы, когда вселенская тишина заставляет его видеть линии, а прочее не имеет значения.            

Прохлада пробирается под одежду, царапает спину, щекочет плечи, стекает ручейками несуществующего инея по ногам. Холодно. Но — неважно. Не может повлиять на обстоятельства. И стальной голос ни разу не вздрогнет, обещая смерть предателю, и рука не опустится, готовясь к последнему удару. И только что-то на фоне предательски зазвенит в голове, на подкорке, далеко за пределами трезвого рассудка…

Безжизненное тело под ногами — снова.

Абсолютно безразлично — тоже снова.

Только видеть на окровавленной голове маску быка — гадко до тошноты. Вокруг все еще неизменно холодно: огонь мести сжирает дотла, но никогда не греет. Уничтожив жертву, он покорным ручейком осквернённой крови течёт под ноги гаруспику. Бурах мысленно закапывает её в землю, глухо хмыкнув на неизменную бордово-серую почву под ногами. Шэхен, окраина здравого мира, обитель одонгов — отныне его дом, приют и покой. Взгляд — холодный и строгий, всегда настороженный — скользит по призрачной белизне величественной башни вдалеке, очерчивает острые углы. Пять минут, час или сутки? Он едва ли может сказать, сколько прошло с выхода из-под тяжелых стен храма. Фантомы времени мельтешат на задворках сознания или густой мутью стекают по телу, оставляя за собой размытые намеки на реальность. Все это — не более чем иллюзия для того, на чьи плечи неподъемной тяжестью давят обязанности нового Служителя. Менху похож скорее на оледеневшую статую, чем на живого человека, он одновременно дрожаще насторожен — и при том совершенно расслаблен. Спину сводит от долгого, неподвижного напряжения, и ощущение опоры под ногами то плывет и теряется, то вдруг становится непробиваемо отчетливым. От холода пальцы кажутся скорее продолжением рукояти перста, чем частью руки. Где-то на фоне хочется спать… Артемий закрывает глаза. Холодная и пустая обида тянется бесконечно.