Улетай на крыльях ветра

В тот знойный день, когда солнце, подобно огненному диску, безжалостно возносилось в небесах, Санкт-Петербург, величественный и могучий, оказался во власти невыносимой жары. Город, обычно овеянный прохладными бризами Невы, был поглощён зноем, который, казалось, пронизывал каждую улочку, каждую аллею, каждую поросшую зеленью набережную. На Невском проспекте, где в обычные дни царила оживлённость и радость, нынче царила тишина, нарушаемая лишь редкими вздохами измученных прохожих. Дамы, облаченные в лёгкие, но обременительные наряды, с трудом передвигались, стараясь укрыться под тенью зонтиков, которые, как будто сами по себе, не могли защитить от палящего зноя. Их лица, обычно такие свежие и радостные, были утомлены, а щеки алели, словно цветы в полуденный зной. Господа, в своих строгих сюртуках, выглядели не менее страдальчески. Они с жаром оттирали пот со лба, а их взгляды, полные усталости, метались в поисках хоть какого-то укрытия от невыносимого солнца. Улицы, обрамленные величественными зданиями, казались безжизненными, как будто сам город впал в дремоту. Лошадей, запряжённых в экипажи, утомлённо потянулись к ближайшим фонтанам, но даже они, жаждущие воды, не находили утоления, ибо вода в ведрах была горячей, как кипяток. В тени деревьев, где воздух ещё немного сохранял свежесть, собралось несколько горожан. Как же на зло, что именно сегодня, в этот знойный день, выпал наш запланированный с господином Пущиным выход на прогулку. Я смотрел в окно, и, казалось, само солнце смеялось надо мной, заливая улицы могучего города своей невыносимой жарой. Я старался не поддаваться унынию, решив, что, несмотря на пекло, время, проведённое с дорогим другом, всегда стоит того. Я одел на себя самое лёгкое, что только смог найти в своём гардеробе – тонкую рубашку из белого батиста и светлые брюки, которые не сковывали движений. Но, чтобы хоть немного облегчить свою участь под палящими лучами, одолжил у моей дамы веер, украшенный изящными цветами и золотыми узорами. Он был не только практичным, но и придавал мне особый шарм, позволяя хотя бы немного разогнать душный воздух вокруг. У входа в мой дом меня уже ждала карета, кучером которой был мой второй лицейский друг, Данзас. Он, как всегда, был в полном порядке – его белоснежная ливрея сверкала на солнце, а лицо, хоть и потемнело от жары, всё же сохраняло бодрость духа. Я сел в карету, и она, с лёгким тряском, покатила по улочкам, оставляя за собой облачко пыли. Я взмахивал веером, стараясь создать хоть какое-то подобие прохлады, и, глядя на улицы, понимал, что не только я страдаю от этой непогоды. Наконец, мы подъехали к дому Пущина. Я приоткрыл дверцу, и, как только она распахнулась, в карету вошёл Ваня, его лицо светилось лучезарной улыбкой, способной развеять любую хмурую погоду. Он, словно лучик света, пронёсся в мой скромный транспорт и, не теряя времени, уселся напротив меня, словно зная, что в этот день именно его присутствие станет для меня спасением. — Погодка сегодня ужасная, — произнёс я, тяжело дыша. — Ну что ты! — отозвался Пущин с весёлым смехом, его глаза блестели, как звёзды в безоблачную ночь. — Дай веер сюда, я на тебя помашу. С лёгкой улыбкой, я вручил ему веер, Ваня, приняв его в свои руки, начал энергично размахивать им, словно пытался создать ураган из легчайших воздушных потоков. Я же, тем временем, расположился поудобнее, откинувшись на спинку кресла, и закрыл глаза, позволяя себе насладиться тем мгновением. Спустя час дороги, когда карета, покачиваясь на ухабах, наконец остановилась, мы вышли на просторы, которые всегда манили нас своей красотой. Поле, полное колосьев, раскинулось перед нами, словно золотое море, слегка колеблющееся на нежном ветру. Я огляделся вокруг, и, к сожалению, заметил, что тени здесь нет – только палящее солнце, готовое напечь нам головы. — Ай, была не была, — произнёс я, чувствуя, как жар начинает пронизывать мою кожу. Эта поездка была уже нашей доброй традицией, о которой мы не забывали с лицейских лет. Каждый год, 21 июля, мы возвращались сюда, чтобы отвлечься от суеты городской жизни и насладиться простыми радостями природы. В такие моменты мы вновь становились детьми, полными беззаботности и веселья. Смехом и восторженными криками, словно малые ребята, мы устремились вдоль колючих колосьев, которые осторожно царапали наши руки и ноги. Я наблюдал, как Пущин, не желая отставать, побежал чуть вперед, и в этот миг я не мог не заметить его красоты. Он никогда не улыбался так широко, как сейчас; его глаза, полные радости и жизни, сияли, когда он смотрел на меня. — Смотри, как прекрасно! — закричал он, протягивая руку, и я, не раздумывая, схватил его за ладонь. Мы бежали вместе. Затем, остановившись, мы оба перевели дух, смеясь и радуясь простоте момента. Прохладный ветер, словно добрый дух природы, колыхал его кудрявые волосы. Я смотрел на него и чувствовал, как в груди разливается тепло. — Как же красиво здесь. Я подошёл чуть ближе к Пущину, чувствуя, как сердце моё наполняется особым волнением. Солнечные лучи играли в глазах, и в этот миг мне захотелось прикоснуться к нему. Я нежно убрал прядь его волос за ухо, пока он, заворожённый, смотрел на солнце. Кажется, одного взгляда хватило, чтобы понять друг друга без слов. В ответ он лишь посмеялся. Мы быстро сняли с себя одежду, и, как только наши тела оказались на свободе, мы поспешили в воду. В такие моменты, когда мы были наедине, я особенно остро ощущал его телосложение – крепкие мускулы, уверенные движения. Это всегда вызывало во мне нечто большее, чем просто дружеские чувства. Я зашёл в озеро, наслаждаясь тёплой водой, которая обволакивала меня, словно мягкое одеяло. Внезапно я увидел, как Пущин, полный энтузиазма, решил прыгнуть в воду с небольшого холма. Однако он случайно ударился головой об дно. — Ай, больно! — воскликнул он, выныривая на поверхность, и я, не раздумывая, подошёл к нему и погладил его по спине, стараясь успокоить. — Всё будет хорошо, — сказал я, смеясь, чтобы развеять его беспокойство. Время стремительно близилось к вечеру. Вода была тёплой, и мне не хотелось выходить. Я плавал, когда вдруг почувствовал, что кто-то сзади ко мне прижимается и обнимает. Нет, это не входило в наши лицейские планы. Мы всегда были олицетворением невинности и юношеской дружбы, и даже мысль о том, что может быть что-то большее, казалась нам диковинной. Да и мы, казалось, не могли позволить себе думать о таком, ведь Пущин всегда был паинькой, примером добродетели и честности. Мне стало интересно, откуда у него могли появиться такие грязные мысли. — Кто тебе мозги запудрил? — спросил я, пытаясь скрыть смешок, который уже поднимался у меня в горле. — Никто, сам узнал, — ответил он, и в его голосе прозвучала нотка самодовольства, что наводило на размышления о том, как же он мог прийти к этому выводу. В этот момент его рука скользнула вниз по моей груди, и я почувствовал, как волнение пробежало по всему телу. Это было неожиданно, и я не мог не удивляться тому, как легко он это сделал. — Данзас научил? — произнёс я с лёгкой иронией, хотя в душе меня грызло чувство любопытства. — Может быть, и он, — ухмыльнулся Пущин, и в его глазах сверкнуло озорство, которое я никогда не замечал ранее. Я повернулся к нему, и в тот же миг он положил голову мне на плечо. Его горячее дыхание обжигало мою кожу. Внутри меня заколебались чувства, и по телу пробежали мурашки, словно электрический ток, пробуждая в глубине души давно забытые эмоции. Я замер, не в силах отвести взгляд от его лица, которое теперь было так близко. Я чувствовал, как его дыхание становится всё более ритмичным. Моя ладонь легла на его ягодицу, заставив его выгнуться ближе ко мне. Жар моей руки проникал сквозь кожу, притягивая его. Эта упругость вызвала резкий вдох, тихий стон сорвался с его губ, когда тело подалось вперёд, инстинктивно ища дальнейшего контакта. Он прижался мягким, горячим поцелуем к моему плечу. Жар и влажность воздуха, казалось, сгустились вокруг нас, когда я почувствовал, как его член касается моего. Мгновенно, мир перестал существовать, оставив лишь нас двоих. Не раздумывая, моя рука скользнула вниз, обхватывая наши длины. Я почувствовал, как его член вздрагивает в моей руке, пульсируя. Ответное движение, неуловимое, но явное, и я не удержался от глубокого вздоха. Он повернул моё лицо к себе, и его губы накрыли мои, влажные и жадные. Его язык проник в мой рот, исследуя каждый уголок, сплетаясь с моим. Поцелуй углублялся, становясь всё более требовательным, и я отвечал ему со всей страстью, на которую был способен. Мои руки скользнули по его спине, ощущая каждый изгиб, каждый мускул, дрожащий от возбуждения. Его язык танцевал с моим, вызывая волну мурашек по всему телу. Слова были излишни. В этом поцелуе было всё: и признание, и желание, и страх. Но больше всего - осознание того, что мы переступили черту. Он прикусил мою нижнюю губу, и этот жест был красноречивее любых слов. Его ноги, влажные от озёрной воды, обвили мою талию, словно змеи, притягивая его бёдра вплотную к моим. Тонкие пальцы сжали мои плечи, словно когти хищника, впивающиеся в добычу. Ногти оставляли на коже алые отметины. Он прижимался ко мне всем телом, горячим и влажным, заставляя меня задыхаться от сладострастия. Его ноги сжимались всё сильнее, вдавливая мой член в его пах, а пальцы царапали мою кожу, заставляя меня стонать от удовольствия. В следующее мгновение я, не в силах больше сдерживать себя, резко толкнулся вперед, входя в него до самого основания. Громкий всхлип вырвался из его губ. Теснота и жар внутри него обжигали, каждый дюйм его тела принимал меня, как долгожданного гостя. Начав двигаться, я почувствовал, как он отвечает мне, двигаясь навстречу, в такт моему ритму. Каждый толчок - взрыв удовольствия, каждая секунда - вечность. Продолжая двигаться внутри него, я почувствовал, как его член пульсирует в моей руке. Не останавливаясь, я начал надрачивать ему, двигаясь в такт его стонам. Кожа, влажная от пота и воды, скользила под моей рукой. Я ускорил темп, и его дыхание участилось, становясь прерывистым и хриплым. Мои пальцы сжимали и разжимали головку его члена, вызывая дрожь по всему его телу. Ещё несколько быстрых движений, и он издал протяжный стон, извергаясь в мою руку. Когда экстаз достиг своего пика, в моих жилах вспыхнул адский огонь. Дыхание стало рваным, и я стиснул его в объятиях, чувствуя, как тело пронзает дрожь. С каждым судорожным толчком волна наслаждения накрывала меня с головой, унося прочь остатки самоконтроля. И вот, с последним протяжным стоном, я изверг в него семя. Сперма, теплая и густая, затопила его, словно даруя ему частицу себя, метя его как свою собственность. – Прости за это недоразумение – ухмыльнулся Пущин, и в этой ухмылке читалось лукавство и неприкрытое удовольствие. – Бог простит, а император может быть и нет. Слышал, что он и сам такой – парировал я, вкладывая в свои слова тонкий намек, который он, несомненно, понял. – Саш, может не поверишь, но положил глаз на тебя с лицея – признался Иван, и в его глазах заискрилась искра откровенности. – Поверю, но давай обсудим это по возвращении в город где-нибудь за стаканом пива. Только если платишь ты, недавно где-то кошелек потерял – отпарировал Ваня, не упуская возможности подколоть. Мы снова поцеловались, этот раз уже без спешки, наслаждаясь каждым мгновением, и вышли из воды, наблюдая за тем, как умирает день, окрашивая небо в багровые тона. Возвратились обратно в Петербург, и, поддавшись усталости и выпитому вину, как-то получилось, что уснули с Пущиным на одной кровати, в той же одежде, в которой и уехали. Хотя и не раздеваясь, не могу сказать, что ночь прошла спокойно… А этот летний день я не забуду никогда.